Эльвирь

СОЧИНЕНІЯ КОСТРОВА.

1849.

ПОЭМА

Исполненъ божествомъ, что грудь огнемъ снѣдаетъ,

Что счастье для меня и зло уготовляетъ,

И чтилъ которо я отъ самыхъ нѣжныхъ лѣтъ,

Которо въ хладный гробъ ко мнѣ еще придетъ,

Чтобъ грудь мнѣ оживить и пламень влить въ составы,--

Исполненъ я любви, утѣхъ ея, забавы

Дерзаю вознестись я на крилахъ ея,

И устремить полетъ во мрачные края,

Изъ тмы забвенія, изъ мрака вѣчно спящихъ,

Чтобъ тѣни двухъ извлечь любовниковъ стенящихъ

И внесть ихъ имена во свой плачевный стихъ;

На слабость не смотря и робость силъ моихъ,

Судьбу ихъ жалостну провозгласить всемѣстно.

О, чтимо божество мной тайно и нелестно!

Котораго вотще изображалъ черты

Цефизы въ имени и лестной красоты *;

О ты, чей зракъ всегда мой духъ собой плѣняетъ,

* Г. Арнодъ началъ писать сію поэму будучи во Франціи. Видно, что подъ именемъ Цефизы разумѣетъ онъ славную того времени красавицу и, можетъ быть, свою любовницу.

И чрезъ кого любовь къ себѣ меня склоняетъ

И новую стрѣлу стремитъ во грудь мою!

О ты, за коего я далъ бы жизнь свою,

Безцѣнный даръ небесъ, для всѣхъ благополучный

Сынъ свѣтлый божества и съ небомъ неразлучный!

Когда-бъ изъ-подъ моихъ стопъ нектаръ истекалъ

И въ ликѣ я себя безсмертныхъ созерцалъ,

Я цѣлью всѣхъ утѣхъ, единственнымъ богатствомъ,

Царями, божествомъ и всѣмъ, что льститъ пріятствомъ,

Я чтилъ бы красоты возлюбленной моей!

Прими сіи стихи: то плодъ твоихъ очей,

То голосъ нѣжности; въ нихъ нѣжности духъ зрится,

Чрезъ нихъ твой страстный огнь и вѣрность укрѣпится.

Сей гласъ въ стенаніяхъ сладчайши чувства льетъ,

Чрезъ мрачную печаль пріятнѣй тонъ даетъ,

И скорбь, которая всегда его смягчаетъ,

Любезнѣе чрезъ то насъ нѣжитъ, услаждаетъ.

И ты, которую повсюду жертвой чту,

Но выше только чтя Цефизы красоту,

И Феба, къ коему по ней въ стихахъ взываю,

Онъ стихъ въ уста ліеть; исполненъ имъ, пылаю.

Тотъ стихъ, что въ Пафосѣ похвалъ вѣнецъ мнѣ сплелъ,

Любовь! спустись ко мнѣ съ небесныхъ свѣтлыхъ тѣлъ!

Здѣсь требую твоихъ я прелестей, искусства,

Пріятной нѣжности и жалостнаго чувства!

Спустись и омочи перо въ твоихъ слезахъ:

Хочу имъ начертать въ потомственныхъ сердцахъ

Несчастны случаи и жизнь четы любезной,

Да вѣчно чтутъ въ умѣ потомки рокъ ихъ слезной,

Чтобъ изъ Цефизиныхъ плѣняющихъ очей

Лилися токи слезъ на зракъ картины сей.

Ты можешь изъяснить одна сихъ слезъ отрады --

Любовь! се мзда, иной не требую награды.

Побѣдоносный Лузъ, что крѣпостію силъ,*

* Лузитанія названіе свое получила отъ Луза. Думаютъ, что былъ онъ спустникъ Бахусовъ, и по многихъ завоеваніяхъ остановился въ окружностяхъ Дуэры и Гвадіаны, гдѣ и умеръ.

О, Португальцы! васъ воздвигъ и утвердилъ,

Уже отъ высоты зритъ Аргонавтовъ новыхъ,

Зритъ храбрыхъ чадъ своихъ на подвиги готовыхъ;

Инъ вождь былъ всѣмъ его священная душа,

На ихъ блистательныхъ знаменахъ возлежа,

Стремятся къ кораблямъ всѣ, бодростью пылая,

Сердца и быстрый взоръ на влагу устремляя,

Желаютъ прелетѣть лазоревы моря;

Герой тутъ восплескалъ, весь радостью горя,

Внимая смѣлыхъ чадъ съ досадой вопіющихъ,

И вопль свой облаковъ въ превыспренность несущихъ;

Что ихъ желанія и бодрости ихъ силъ,

Презрительный покой стремленье потушилъ;

И чтобъ Нептунъ отверзъ пространство нѣдръ надменныхъ

Для мышцей ихъ, давно въ бездѣйствѣ заключенныхъ;

И чтобъ ихъ кораблей стремленіе и бѣгъ

Пренесъ своей рукой на дальный, чуждый брегъ,

Гдѣ слава, что стези терновыя смягчаетъ,

Держа въ десницѣ пальмъ, къ себѣ ихъ ожидаетъ; '

Чтобъ лавромъ ихъ вѣнчать, трудамъ являя честь,

И выше смертнаго ихъ подвиги вознесть.

Они хотятъ протечь стихій пространство влажныхъ,

Покрытый путь открыть полетомъ крилъ отважныхъ

До странъ, раждаясь гдѣ прекрасный вождь планетъ,

Отъ колесницы блескъ въ подсолнечну ліетъ.

Уже корма была ко брегу обращенна;

Различіеім цвѣтовъ и вѣтвьми украшенна,

Отъѣзда скораго скрывала грозный сграхъ;

Летая въ воздухѣ по власти вѣтровъ Флагъ,

Изображалъ цвѣты на высотѣ прозрачной.

Со ложа нѣжнаго, гдѣ предсѣдитъ духъ брачной,

И отъ объятія слезяща естества,

Презрѣвши вопль крови, не зря на плачъ родства,

Противъ любви, противъ ея заразъ стенящихъ,

Изъ нѣдръ отечества печальныхъ и скорбящихъ,

Ты, Слава, извлекла наперсниковъ твоихъ,

Но не безъ жалости и не безъ слезъ о нихъ!

О, храбрый Гама! ты вождемъ былъ сихъ героевъ,

Безстрашіемъ твой видъ, блистая въ сонмѣ строевъ

Безъ тщетной пышности пріятенъ былъ сердцамъ

И высоту твоей души являлъ очамъ.

Таковъ былъ сильный сынъ Алкмены и Зевеса.

Такъ древній дубъ, стоя среди высока лѣса,

Надменной облаковъ касается главой,

Тутъ прочи тщетно верхъ древа подъемлютъ свой:

Онъ горду зависть ихъ собой уничтожаетъ

И тѣнію своей онъ всѣхъ пріорѣняетъ.

Но чтобъ воззрѣть на сей геройскихъ душъ соборъ,

Заря румяный свой скорѣй открыла взоръ;

Уже отверзлися врата златаго Феба

И колесницы бѣгъ являлся съ края неба;

Въ водахъ, краснящихся багряностью огней,

Тамъ преломлялся блескъ безчисленныхъ лучей.

Желаньемъ хвалъ дыша и славрю пылая,

Что льститъ, влечетъ его, препятствія не зная,

Воздвигшись вкупѣ весь сей страшный полкъ врагу,

Слѣдъ тяжкихъ стопъ своихъ оставилъ на брегу;

Но не было еще младаго въ немъ героя,

Что первый сладостью наскучивши покоя,

Былъ долженъ полетѣть чрезъ верхъ пучинныхъ горъ.

Всѣ вопятъ: гдѣ Рамиръ? повсюду мещутъ взоръ,

Его медленіемъ въ досадѣ укоряютъ.

Мнитъ самъ онъ, что его въ томъ волны обвиняютъ;

Приходитъ наконецъ, но коль въ немъ страненъ видъ,

О, боги! сынъ ли здѣсь вамъ Лузовъ предстоитъ?

Съ печали мрачныя лице его увяло,

Но было и тогда любви оно зерцало.

Стеналъ и воздыхалъ, судьбой своей гонимъ,

Стопами тихими былъ въ пристани держимъ;

Къ ней всякая влекла минута невозвратно.

Всѣ видѣли, что Богъ, сильнѣйшій Богъ стократно,

Увы! Котораго непобѣдима власть,

Препобѣждая въ немъ возженну къ славѣ страсть,

Его усилія безсильны разрушаетъ,

Противъ хотѣнія ко брегу прилѣпляетъ.

Васкесъ! вѣщалъ Рамиръ въ объятіяхъ его,

Васкесъ, что силою разсудка своего

Ко должности мои духъ и стопы ободряешь,

Погасшій къ славѣ огнь и бодрость воспаляешь,

Васкесъ! не въ силахъ я разстаться съ сей страной:

Здѣсь нѣжная Эльвирь боготворима мной.

Едина грозна смерть меня расторгнетъ съ нею,

Я, въ прахъ преобращенъ, къ ней жаромъ пламенѣю.

Ты сжалься надо мной, оплачь мою любовь,

Мои мученія и жгому ею кровь;

Я скрыть не въ силахъ слезъ, ты самъ тому свидѣтель,

И пусть винитъ твоя меня въ томъ добродѣтель,

Вини; я самъ себѣ извѣстенъ, признаюсь,

Стыдъ собственный я зрю, но я къ нему стремлюсь;

Скажи, что чрезъ сіе я подлъ; я слабъ, ужасенъ;

Мой разумъ въ томъ съ тобой, мой разумъ въ томъ согласенъ,

Я чувствую его всѣ силы, гласъ, совѣтъ;

Моя рука меня разитъ, терзаетъ, рветъ,

Я самъ противъ себя киплю, ожесточаюсь,

Но словомъ я тебѣ единымъ изъяснюсь;

Люблю! симъ словомъ все сказалъ тебѣ Рамиръ...

Но что я зрю! мое блаженство; радость, миръ

Преграду вѣчную въ очахъ твоихъ находитъ...

Ахъ! потечемъ, куда насъ славы громъ предводитъ,

Течемъ и полетимъ, гдѣ край свой кончитъ свѣтъ,

Куда ея труба и жаръ меня зоветъ;

Дерзнемъ на жертву ей принесть чистѣйшу вѣрность,

Любовь супружнюю, ея красу и ревность;

Явимся рыцарьми, прервемъ любви союзъ,

Несемъ съ собой въ моря печаль и тяжесть узъ,

Спѣшимъ пріять вѣнецъ побѣды быстротечной,

Да нашимъ ратникамъ примѣръ я буду вѣчной...

Но, ахъ! Васкесъ, хотя ту жалость мнѣ простри:

Моей супруги токъ слезъ горькихъ ты отри,

Вѣщай стократно ей, что, славой въ путь ведома,

Душа моя была къ стопамъ ея влекома;

Коль Парка злость моихъ дней слабу нить прерветъ,

Тогда къ ней тѣнь моя, стеня, возопіетъ,

Въ ея объятіяхъ драгихъ почить желая.

Вѣщай стократно ей, мой плачъ изображая,

Что я, всѣхъ паче дней ея красой горя,

Чудясь ея душѣ, стремлюся на моря...

Увы! Эльвирь! въ сіи плачевныя минуты,

Эльвирь! ты спишь, а твой, твой обожатель лютый,

Онъ смертно остріе въ твою готовитъ грудь!

Онъ отъ тебя сокрылъ пагубоносный путь;

Отверзешь очи ты!... Увы! коль видъ несносный!...

Васкесъ! мою любовь, мои мученья злостны,

Изобразишь ли ты? Ахъ! можетъ ли душа

Жить день, жить мѣсяцъ, годъ, Эльвирой не дыша?

Зефиромъ, что ее питаетъ, не питаться?

И, можетъ быть, о рокъ!... съ ней вѣчно не видаться,

Мнѣ смерть то нанесетъ. Но... долгъ исполню свой.

Онъ рекъ, и мужества объятый быстротой,

На корабли течетъ легчайшими стопами;

Но къ брегу устремленъ и сердцемъ и очами,

Не въ силахъ отъ его предмета ихъ отвлечь.

Постой, жестокій мужъ, къ чему толь быстро течь!

Гласъ вопитъ изъ дали, рыданьемъ прерываемъ,

Симъ воплемъ строй мужей былъ тронутъ, удивляемъ,

Сердца всѣхъ къ жалости любовь сама влечетъ;

Всѣ зрятъ, что красота плѣняюща течетъ,

Стеняща, плачуща, блѣдна, въ тоскѣ смущенна,

И новой прелестью чрезъ горесть украшенна.

Чрезъ слезы множились ея очей красы,

Какъ роза въ утренни весенніе часы,

Что нѣжнымъ бисеромъ Аврора окропляетъ,

Эльвиринъ во слезахъ румянецъ такъ играетъ.

Бѣлѣйшіе власы, разсѣясь на плечахъ,

Покровъ едва, едва висящій на грудяхъ,

Ея пріятгости прикрасъ всѣхъ обнаженны,

Искусство всѣхъ плѣнять, сей даръ неоцѣненный,

Ея отчаянье, смущенье, плачъ и крикъ

Все представляло въ ней святой Природы ликъ,

Когда она изшла изъ рукъ Творца небесна,

Безъ украшенія сама собой прелестна.

Таковъ, искусною водима кисть рукой,

Изображаетъ намъ Юнона образъ твой,

Когда, расторгнувъ ты Морфеевы оковы,

Во снѣ своемъ себѣ въ красы являешь новы!

Такъ обаяюща Армида взоры всѣхъ,

Дабы Ренальдъ тебя во власть своихъ утѣхъ

Плѣнить и уязвить чувствительнѣй стрѣлами,

Имѣя при себѣ любви и грусть вождями,

Съ тобой прощаяся въ часы разлуки злой,

Всѣ ласки, прелести открыла предъ тобой.

Сія краса чѣмъ насъ миляй всегда плѣняетъ,

Къ своимъ объятіямъ младенца прижимаетъ,

Кой съ воплемъ длань простря въ невинности своей,

Казалось, требовалъ родителя съ морей.

Венера то была держаща Купидона:

Тогда уже стѣсненъ всей тягостію стона,

О Небо! возопилъ, что зрю я, зрю Эльвирь!

Едва сіи слова, едва изрекъ Рамиръ,

Котораго стопы скрѣпляла бодрость друга;

То я, отвѣтетвуетъ, то я, твоя супруга,

Твоя любезная! что, умирая, зрѣть

Пришла тебя, пришла лобзать и умереть.

Ахъ! какъ, во мзду любви и за толикій пламень,

Возмогъ ты быть ко мнѣ невѣренъ, твердъ какъ камень!

Оставить здѣсь меня, бѣжать моихъ заразъ...

Ты сердце мнѣ пронзилъ, увы! въ тотъ самый часъ,

Какъ яѵ въ объятіяхъ обманчивыхъ Морфея,

Люблю тебя, тебѣ вѣщала, пламенѣя;

Всегда нося въ груди любезный образъ твой.

Какой же славы блескъ, блескъ тщетной и пустой,

Надъ нѣжностьми любви пріемлетъ лавръ надменный?

Кто побѣдитъ любовь, любовь залогъ священный?

Все въ ней пріятно, милъ и слезный токъ ея,

И, безъ сомнѣнія, увѣрена въ томъ я;

А ты призракомъ, ты мечтою восхищаясь --

Но что я говорю! за смертью ты гоняясь,

Стремишься отъ меня, имѣя тигровъ духъ.

Къ рыданью рождшихъ тя не простирая слухъ, ч

Вонзая имъ во грудь кинжалы смертоносны,

Увы! убійцею имъ будетъ сынъ ихъ злостный!

По сихъ уже, по сихъ священныхъ именахъ,

Напомню-ль о себѣ я при твоихъ очахъ,

Коль прелести мои, всѣ клятвы, огнь безмѣрной,

Исчезли во твоей душѣ, душѣ невѣрной?

Еще прекрасный нашъ цвѣтъ брачный не увялъ,

И льстивый тотъ союзъ себя не разорвалъ,

Которымъ жребій нашъ и нѣжность восхищенна,

И самая душа должна быть сопряженна.

Но ты мой презри вопль, печали горькій плодъ,

Не зри увядшіи цвѣтъ, чрезъ грусть, моихъ красотъ:

Оставь, да жизнь моя исчезнетъ средь смущеній,

Да снидетъ духъ во мракъ отъ слезъ и огорченій

И отъ твоихъ твоя супруга стрѣлъ умретъ!

Коль жалости ко мнѣ въ тебѣ ни мало нѣтъ,

Гряди, я отъ любви, любви я вѣчной, твердой,

Даю тебѣ еще, супругъ немилосердой,

Усердій, пламени даю послѣдніи знакъ...

Ахъ! не взирай на сей, на сей толь страшный зракъ;

Смущаюсь твоего я паче злостью рока,

Будь жалостливъ къ себѣ! зри, коль судьба жестока!

Къ себѣ, что мнѣ стократъ миляй себя самой,

Куда тебя влечетъ сей славы звукъ пустой,

Что льстивою твой взоръ завѣсою покрыла?

Сей огнь, котораго тебя объемлетъ сила,

Въ какія варварски мѣста съ собой влечешь?

О, коль великихъ золъ оковы понесешь!

Внемли шумящія въ противоборствѣ волны!

Зри тучи бурныя, свирѣпства, мрака полны,

Которы адскій духъ выноситъ на крилахъ.

Зри молніи, Перунъ! несомый въ небесахъ,

Зри камни, вѣтры, мель, чудовищъ страшныхъ роды,

И бѣдствій тысящи непостоянны воды,

Се бездна предъ тобой! се гибель въ ней твоя!

Умрешь!... Но ежели картины видъ сея

И жизнь твоя тебя ни мало не смущаетъ,

Уже-ль тебя и сей младенецъ не смягчаетъ?

Иль можешь въ пеленахъ его ты умертвить?

Онъ началъ для тебя слезъ первыхъ токи лить,

И первымъ, да надъ нимъ смягчиться, воплемъ просить,...

Ахъ, должно-ль! да твоя нечувственность приноситъ

Его невинну жизнь кровавой славѣ въ даръ!

Лишится онъ меня! и сей готовъ ударъ!

При чьихъ лучахъ его дней юныхъ цвѣтъ созрѣетъ?

Какой утѣшитель въ объятіяхъ согрѣетъ

Его младенчество, и слезный токъ отретъ?

Увы! онъ жертвою несчастною умретъ,

Безумной гордости и ярости возженной!...

Яви хоть жалость ту, супругъ окаменѣнной,

Не медли смертію, взнеси ударъ ея!

Чрезъ плачъ мой проситъ самъ онъ милости сея.

Ты ужасъ весь его судьбы пагубоносной!

Простри, расторгни ты его съ сей жизнью злостной,

Съ симъ даромъ, что ему, къ несчастью, данъ тобой,