Первый шаг

Переводъ М. Л. Лихтенштадтъ.

(Посвящается Лаурѣ).

Да будетъ воздана честь блестящему, но скромному уму, которому принадлежитъ сюжетъ этого разсказа.

Желѣзныя дороги должны въ недалекомъ будущемъ вытѣснить или видоизмѣнить нѣкоторые промыслы и въ особенности тѣ, которые относятся къ разнымъ способамъ передвиженія, существующимъ въ окрестностяхъ Парижа. Въ виду этого не подлежитъ сомнѣнію, что лица и порядки, описанные въ настоящемъ разсказѣ, придадутъ ему со временемъ характеръ археологическаго труда. Тѣмъ не менѣе надѣемся, что нашимъ внукамъ небезъинтересно будетъ познакомиться съ нѣкоторыми особенностями эпохи, которую они назовутъ "добрымъ старымъ временемъ". Такъ, процвѣтавшія въ теченіе цѣлаго столѣтія и стоявшія на Площади Согласія живописныя "кукушки", почти совсѣмъ вышли изъ употребленія въ настоящее время и только изрѣдка, въ самомъ разгарѣ дачнаго сезона встрѣчаются на нѣкоторыхъ дорогахъ. Въ 1820 году, въ районѣ такъ называемыхъ окрестностей Парижа, извѣстныхъ своимъ живописнымъ положеніемъ, не всѣ пункты пользовались правильно установленнымъ сообщеніемъ. Тушары -- отецъ и сынъ -- пріобрѣли монополію движенія для наиболѣе населенныхъ пунктовъ окрестностей Парижа; предпріятіе ихъ сосредоточивалось въ великолѣпномъ зданіи въ улицѣ Фобуръ Сенъ-Дени. Несмотря, однако, на многолѣтнія усилія, на крупный оборотный капиталъ и на всѣ преимущества сосредоточенія многихъ дорогъ въ однѣхъ рукахъ, товарищество Тушаровъ находило сильную конкурренцію для мѣстностей, расположенныхъ на разстояніи, семи -- восьми миль отъ Парижа, въ такъ называемыхъ кукушкахъ Сенъ-Денисскаго предмѣстья. Страсть парижанина къ деревнѣ такъ велика, что мѣстныя предпріятія могли съ успѣхомъ конкуррировать съ "маленькимъ почтовымъ дворомъ", какъ называли предпріятіе Тушаровъ въ отличіе отъ почтоваго двора въ улицѣ Монмартръ. Успѣхъ Тушаровъ смущалъ всѣхъ спекулянтовъ. Ко всѣмъ пунктамъ окрестностей Парижа, лежавшимъ на разстояніи десяти миль отъ него, отправлялись въ опредѣленные часы удобныя, прекрасныя кареты, возвращавшіяся въ опредѣленное время въ Парижъ. Побѣжденная кукушка должна была ограничиться ближайшими разстояніями и такимъ образомъ просуществовала еще нѣсколько лѣтъ. Наконецъ, когда новые омнибусы доказали возможность перевозить восемнадцать пассажировъ въ каретѣ, запряженной парой лошадей, кукушка совершенно исчезла. Въ настоящее время, если только эта птица столь тяжеловѣснаго полета уцѣлѣла въ складѣ какого-нибудь каретнаго мастера, структура ея и особенности могли бы служить предметомъ научныхъ изслѣдованій въ родѣ изслѣдованій Кювье надъ остовами животныхъ, найденныхъ при раскопкѣ монмартрскихъ холмовъ.

Мѣстныя предпріятія, конкуррировавшія съ Тушарами, опирались, главнымъ образомъ, на симпатіи населенія тѣхъ пунктовъ, которымъ они служили. Предпринимателемъ въ такихъ пунктахъ являлся обыкновенно мѣстный трактирщикъ, который былъ одновременно хозяиномъ дилижанса и кондукторомъ и хорошо зналъ людей своего околотка, ихъ интересы и отношенія. Онъ очень толково справлялся съ возложенными на него порученіями и, хотя довольствовался самымъ скромнымъ вознагражденіемъ, выручалъ отъ этихъ порученій гораздо больше, чѣмъ кондукторъ дилижансовъ товарищества Тушаровъ. Онъ умѣлъ очень ловко увернуться отъ пропускного билета и постоянно нарушалъ правила относительно установленнаго числа пассажировъ. Такой предприниматель пользовался обыкновенно благосклонностью всего мѣстнаго населенія, и когда появлялся конкуррептъ, выѣзжавшій въ тѣ дни, когда старый предприниматель отдыхалъ, многіе обыватели откладывали свою поѣздку, чтобы совершить ее въ обществѣ стараго кондуктора, хотя карета его и лошади были большею частью въ довольно плачевномъ состояніи.

Одна изъ линій, которую пытались монополизировать Тушары и которую еще и теперь стараются удержать въ своихъ рукахъ ихъ преемники -- Тулузы, это дорога между Парижемъ и Бомономъ на Оазѣ; дорога эта настолько оживлена, что въ 1822 году она эксплуатировалась тремя предпринимателями. Напрасно отдѣльные предприниматели старались понизить цѣну за проѣздъ, напрасно они увеличивали число дилижансовъ, напрасно старались привлечь публику отличнымъ устройствомъ каретъ -- конкурренцію нельзя было убить на линіи, вдоль которой расположенъ цѣлый рядъ такихъ маленькихъ городовъ, какъ Сенъ-Дени и Сенъ-Бри, и такихъ деревень, какъ Пьерфитъ, Гролей, Экуанъ, Понсель, Нуайтель, Нервиль и другія. Почтовыя кареты Тушаровъ стали отправляться до Шамбли, надѣясь этимъ подорвать конкурреицію, но конкурренты послѣдовали за ними и тоже стали ѣздить въ Шамбли. Въ настоящее время Тулузы отправляются изъ Парижа въ Бове.

По этой дорогѣ -- такъ называемой дорогѣ въ Англію -- существуетъ вѣтвь, которая ведетъ отъ ложбины, названной по своему топографическому положенію "Погребомъ", до восхитительной долины бассейна Оазы, гдѣ лежитъ городокъ L'Isle-Adam, колыбель угасшаго дома L'Isle-Adam и бывшая резиденція Бурбоновъ-Конти. Лиль-Аданъ -- прелестный городокъ, къ которому примыкаютъ двѣ большія деревни Долганъ и Пармень, извѣстныя своими богатыми каменоломнями, доставившими матеріалъ для лучшихъ зданій Парижа и другихъ городовъ; колонны брюссельскаго театра сдѣланы изъ ножанскаго камня. Хотя мѣстность эта замѣчательна по своей живописности, по роскошнымъ дворцамъ, сооруженнымъ принцами, монахами или знаменитыми художниками -- Кассанъ, Сторъ, Ле-Валь, Нуантель, Персанъ и др.-- тѣмъ не менѣе въ 1822 году она не входила въ районъ конкуррепціи; только два предпринимателя эксплуатировали ее по взаимному соглашенію. Это исключеніе весьма понятно. Отъ "Погреба" (пункта, отъ котораго дорога въ Англію была вымощена на средства принцевъ Конти) до Лиль-Аданъ -- двѣ мили. Ни одна изъ почтовыхъ каретъ не могла дѣлать столь значительнаго отклоненія, тѣмъ болѣе что въ то время Лиль-Аданъ образовалъ непроходимую ложбину, на которой обрывалась дорога. Только нѣсколько лѣтъ тому назадъ проложена большая дорога, соединяющая долину Монморанси съ долиной Лиль-Аданъ; она проходитъ отъ Сенъ-Дени черезъ Сенъ-Ле-Таверни, Меру, Лиль-Аданъ до Бомона. Но въ 1822 году въ Лиль-Аданъ вела только дорога принцевъ Конти.

Такимъ образомъ Пьеротенъ и его коллега не имѣли конкуррентовъ между Парижемъ и Лиль-Аданъ и вообще пользовались любовью всего края. Карета Пьеротена отправлялась въ Сторъ, Ле-Валь, Пармень, Шампань, Муръ, Прероль, Ножанъ, Нервиль и Мафлье. Пьеротенъ пользовался такой симпатіей, что обыватели Монсу, Муассель, Де-Балье и Сенъ-Бри, пунктовъ, лежавшихъ на большой дорогѣ, нерѣдко путешествовали въ его каретѣ, въ которой было больше шансовъ найти свободное мѣстечко, чѣмъ въ дилижансахъ, отправлявшихся изъ Бомона, всегда почти переполненныхъ. Пьеротенъ былъ въ дружескихъ отношеніяхъ со своимъ конкуррентомъ; когда онъ выѣзжалъ изъ Лиль-Адана, товарищъ его пріѣзжалъ въ Лиль-Аданъ изъ Парижа и наоборотъ. О товарищѣ Пьеротена мы распространяться не будемъ, такъ какъ одинъ Пьеротенъ играетъ роль въ этомъ разсказѣ. Мы упомянемъ тутъ только о томъ, что оба кондуктора жили въ полномъ согласіи, конкуррируя другъ съ другомъ открыто, самыми честными путями. Въ Парижѣ они ради экономіи жили въ одномъ трактирѣ, пользовались общимъ сараемъ и общей конюшней, имѣли общую контору и одного конторщика. Фактъ этотъ свидѣтельствуетъ о томъ, что Пьеротенъ и его конкуррентъ были, по выраженію народа, добродушные малые. Гостинница, въ которой они жили и въ которой помѣщались ихъ дилижансы, существуетъ и теперь на углу: улицы Ангіенъ и называется гостинницей "Серебрянаго Льва". Хозяинъ этого заведенія, съ незапамятныхъ временъ занимавшійся своимъ дѣломъ, содержалъ почтовыя кареты между Парижемъ и Даммартеномъ и сумѣлъ такъ солидно поставить свое дѣло, что даже Тушары, его сосѣди, не рѣшались пустить кареты по этой линіи.

Хотя дилижансы Пьеротена должны были отправляться въ опредѣленные часы, однако, Пьеротенъ и его коллега позволяли себѣ въ этомъ отношеніи нѣкоторую неаккуратность, которая пріобрѣтала имъ расположеніе мѣстнаго населенія, но зато нерѣдко вызывала очень сильныя пререканія со стороны чужестранцевъ, привыкшихъ къ аккуратности большихъ общественныхъ дилижансовъ. Впрочемъ, оба кондуктора лиль-аданскихъ каретъ, представлявшихъ нѣчто среднее между дилижансомъ и кукушкой находили всегда защитниковъ среди представителей мѣстнаго населенія. Вечерній дилижансъ выѣзжалъ вмѣсто четырехъ часовъ, въ половинѣ пятаго, а утренній отправлялся вмѣсто восьми -- не раньше девяти часовъ. Впрочемъ, система Пьеротена была весьма растяжима и видоизмѣнялась смотря по обстоятельствамъ и временамъ года. Лѣтомъ, въ благодатное для почтовыхъ дилижансовъ время, назначенные часы отъѣзда строго соблюдались относительно незнакомцевъ, но относительно мѣстныхъ жителей допускалось снисхожденіе. Этотъ методъ давалъ возможность Пьеротену получать иногда двойную плату за одно и то же мѣсто, принадлежавшее какой-нибудь "перелетной птицѣ", имѣвшей несчастье опоздать. Конечно, строгіе моралисты не одобрятъ этого метода, но Пьеротенъ и его коллега оправдывались тяжелыми временами, убытками, понесенными въ теченіе зимняго сезона, необходимостью завестись въ близкомъ будущемъ болѣе удобными каретами и, наконецъ, правами, изложенными въ бюллетеняхъ, выдававшихся лишь тѣмъ изъ пассажировъ, которые настойчиво требовали ихъ.

Пьеротенъ, человѣкъ лѣтъ около сорока, успѣлъ уже обзавестись семьей. Оставивъ службу въ кавалеріи въ 1815 году, онъ принялъ дѣло своего отца, владѣльца довольно капризной кукушки, совершавшей поѣздки между Парижемъ и Лиль-Аданъ. Женившись на дочери мелкаго трактирщика, Пьеротенъ расширилъ дѣло отца, повелъ его очень аккуратно и завоевалъ себѣ всеобщую симпатію своей смышленностью и чисто военной аккуратностью. Живой, рѣшительный, Пьеротенъ отличался необыкновенной подвижностью, которая придавала его красивому, нечувствительному къ самымъ рѣзкимъ измѣненіямъ погоды лицу насмѣшливое выраженіе, благодаря которому лицо его казалось довольно интеллигентнымъ. Къ тому же онъ не лишенъ былъ того краснорѣчія, которое пріобрѣтается постоянными сношеніями съ людьми разныхъ классовъ. Голосъ его, благодаря постоянному обращенію съ лошадьми и необходимости постоянно кричать во все горло: "берегись!", былъ довольно грубый, но онъ старался смягчить его при разговорѣ съ пассажирами. Одежда его, какъ у большинства второклассныхъ кондукторовъ, состояла изъ грубыхъ сапогъ, подбитыхъ желѣзными гвоздями лиль-аданской работы, изъ бутылочно-зеленаго цвѣта плисовыхъ панталонъ и жилетки той же матеріи, поверхъ которой онъ во время исправленія своихъ обязанностей надѣвалъ синюю блузу, отдѣланную у ворота, на плечахъ и у рукавовъ разноцвѣтнымъ шитьемъ. Фуражка съ козырькомъ довершала его костюмъ. Военная служба внушила Пьеротену глубокое почтеніе къ высшимъ классамъ, которымъ онъ всегда готовъ былъ повиноваться безпрекословно. Но если онъ держался фамильярно съ мелкими буржуа, то во всѣхъ случаяхъ выказывалъ неизмѣнное уваженіе женщинамъ, къ какому бы классу онѣ ни принадлежали. Тѣмъ не менѣе, возя всю жизнь пассажировъ, онъ привыкъ относиться къ людямъ, какъ къ движущейся клади, требовавшей несравненно менѣе заботливаго ухода, чѣмъ настоящая кладь, составлявшая въ то время главную статью дохода почтовыхъ каретъ.

Не оставаясь чуждымъ общему движенію, которое со времени заключенія мира волновало всѣ умы, Пьеротенъ нелегко поддавался вѣяніямъ прогресса. Однако, съ весны этого года онъ сталъ поговаривать о большой каретѣ, заказанной фирмѣ Фари, Брельманъ и К°, лучшихъ фабрикантовъ почтовыхъ каретъ. Въ то время, къ которому относится нашъ разсказъ, Пьеротенъ располагалъ двумя каретами: одна изъ нихъ, служившая зимою, перешла къ нему отъ отца и представляла настоящую кукушку. Выпуклые бока этой кареты давали возможность размѣстить въ ней шесть пассажировъ на двухъ скамеечкахъ, твердыхъ, какъ металлъ, несмотря на обивку изъ желтаго утрехтскаго бархата. Эти двѣ скамейки раздѣлялись деревянной перекладиной, которая вкладывалась въ два жолоба, вдѣланные въ стѣнки кареты; эта предательски обитая бархатомъ перекладина называлась Пьеротеномъ спинкой и приводила пассажировъ въ отчаяніе благодаря неудобствамъ, обусловленнымъ ея вкладываніемъ и выниманіемъ. Но если эти манипуляціи заставляли страдать пассажировъ кукушки, то еще болѣе страдали спины ихъ, когда перекладина эта покоилась на своемъ мѣстѣ; оставлять же ее поперекъ кареты было неудобно, такъ какъ при такомъ положеніи ея садиться въ кукушку или выходитъ изъ нея представлялось не совсѣмъ безопаснымъ, въ особенности для женщинъ. Хотя каждая изъ скамеекъ этой кареты, бока которой напоминали животъ беременной женщины, предназначалась для трехъ пассажировъ, но случалось -- и довольно часто -- что въ каретѣ помѣщалось восемь человѣкъ, стиснутыхъ точно сельди въ бочкѣ. Пьеротенъ утверждалъ, что пассажирамъ это даже гораздо удобнѣе, такъ какъ они образуютъ компактную, неподвижную массу, тогда какъ при шести пассажирахъ всѣ толкаютъ другъ друга при постоянныхъ толчкахъ во время ѣзды и рискуютъ испортить шляпы, ударяясь о стѣны кареты. Въ передней части кареты была деревянная скамейка -- сидѣніе Пьеротена, на которомъ могли помѣститься три человѣка, получавшіе названіе "кроликовъ". Въ нѣкоторыхъ случаяхъ Пьеротенъ усаживалъ тамъ четырехъ "кроликовъ", а самъ, чтобы дать точку опоры ногамъ пассажировъ, усаживался на особенный ящикъ, помѣщавшійся въ нижней части кареты и наполненный соломой или пакетами, не требовавшими особенныхъ предосторожностей; ящикъ этотъ, выкрашенный въ желтый цвѣтъ, былъ украшенъ въ верхней своей части ярко-голубой полосой, на которой красовались серебристо бѣлыя буквы: Лиль-Аданъ -- Парижъ. Потомки наши будутъ въ заблужденіи, если вообразятъ себѣ, что эта карета могла вмѣстить только тринадцать пассажировъ. Въ экстренныхъ случаяхъ можно было помѣстить еще троихъ въ квадратное помѣщеніе, покрытое парусиннымъ чехломъ, въ которое обыкновенно укладывались чемоданы, ящики и узлы. Но осторожный Пьеротенъ впускалъ туда только своихъ кліентовъ, и то только проѣхавъ шаговъ триста или четыреста за заставу. Эти пассажиры "курятника" -- прозвище, данное кондукторами этой части кареты, должны были выходить изъ ящика передъ каждой изъ тѣхъ расположенныхъ на пути деревень, гдѣ находился жандармскій постъ. Переполненіе дилижанса, воспрещавшееся установленными правилами, настолько было очевидно въ такихъ случаяхъ, что жандармы, бывшіе въ дружескихъ отношеніяхъ съ Пьеротеномъ, не могли не составить протокола о нарушеніи существующихъ правилъ. Такимъ образомъ, кукушка Пьеротена вмѣщала въ нѣкоторые дни недѣли -- напримѣръ, въ субботу вечеромъ и въ понедѣльникъ утромъ -- пятнадцать пассажировъ, но въ такихъ случаяхъ Пьеротенъ давалъ своему Ружо -- большой лошади неопредѣленнаго возраста -- помощника, небольшую кобылу Бишетту, величиною съ маленькаго пони, которую онъ превозносилъ до небесъ: ѣла она немного, отличалась особеннымъ огонькомъ, была неутомима -- словомъ, цѣны ей не было. "Жена моя не согласилась бы промѣнять ее на этого лѣнтяя Ружо!" восклицалъ Пьеротенъ, когда кто-нибудь изъ пассажировъ принимался острить надъ миніатюрной лошадкой.

Разница между этой кукушкой и другой каретой Пьеротена состояла въ томъ, что та была на четырехъ колесахъ и предназначалась для четырнадцати пассажировъ, хотя обыкновенно вмѣщала семнадцать. Она производила такой ужасный грохотъ по улицамъ, что въ Лиль-Аданѣ нерѣдко говорили: "Вотъ ѣдетъ Пьеротенъ", когда дилижансъ только выѣзжалъ изъ лѣса, покрывавшаго склонъ "Погреба". Карета эта состояла изъ двухъ отдѣленій, изъ которыхъ первое, внутреннее, вмѣщало шесть пассажировъ на двухъ скамейкахъ, а второе -- родъ кабріолета, устроеннаго въ передней части кареты -- называлось купе. Оно запиралось неудобными и очень странными окнами, описаніе которыхъ потребовало бы слишкомъ много времени. Эта карета имѣла имперіалъ съ навѣтомъ, подъ которымъ Пьеротенъ усаживалъ четырехъ пассажировъ. Самъ онъ усаживался на сидѣнье -- почти невидимое -- устроенное подъ окнами въ купе. Пьеротенъ представлялъ агентамъ фиска только свою кукушку и платилъ налогъ, взимаемый съ содержателей общественныхъ каретъ, по разряду за шестимѣстныя кареты; каждый разъ, когда ему приходилось пускать въ ходъ свою четырехколесную карету, онъ бралъ отдѣльное разрѣшеніе. Въ настоящее время этотъ пріемъ можетъ показаться страннымъ, но въ то время налогъ на дилижансы, установленный съ нѣкоторой робостью, допускалъ подобныя продѣлки со стороны содержателей почтовыхъ каретъ, которымъ доставляло удовольствіе надувать чиновниковъ. Съ теченіемъ времени государственные чиновники стали относиться строже къ этому налогу и, наконецъ, принудили содержателей дилижансовъ предъявлять двойной штемпель, констатирующій, что дилижансы осмотрѣны, и что пошлина внесена. Все переживаетъ свою пору невинности -- даже фискъ! Но къ концу 1822 года эта пора еще не миновала. Нерѣдко случалось, что лѣтомъ единовременно выѣзжали кукушка-кабріолетъ и четырехколесная карета, увозя тридцать два пассажира, хотя Пьеротенъ платилъ по таксѣ только за шестерыхъ. Въ эти блаженные дни дилижансы выѣзжали въ половинѣ пятаго изъ предмѣстья Сенъ-Дени и въ десять часовъ вечера прибывали въ Лиль-Аданъ. Пьеротенъ гордился въ такіе дни своимъ подвигомъ, требовавшимъ найма лишнихъ лошадей и обыкновенно восклицалъ: "Вотъ такъ ѣзда!" Чтобы проѣхать девять лье въ пять часовъ, онъ не останавливался ни на станціяхъ Сенъ-Бри и Муассель, ни у "Погреба".

Гостинница "Серебрянаго Льва" занимаетъ очень обширный участокъ земли. Фасадъ ея, выходящій на предмѣстье Сенъ-Дени, имѣетъ всего три или четыре окна, но въ длинномъ дворѣ гостинницы, въ концѣ котораго помѣщаются конюшни, возвышается большое зданіе, прилегающее къ стѣнѣ сосѣдняго владѣнія. Входъ въ этотъ домъ составляетъ нѣчто вродѣ длиннаго корридора, въ которомъ можно помѣстить двѣ или три кареты. Въ 1822 году бюро всѣхъ дилижансовъ, помѣщавшихся въ гостинницѣ "Серебрянаго Льва", содержалось женой хозяина гостинницы, у которой было столько же книгъ, сколько имѣлось въ гостинницѣ дилижансовъ. Она сама получала деньги, записывала имена пассажировъ и добродушно складывала багажъ въ обширной кухнѣ гостинницы.

Въ одно субботнее утро, въ первые дни осени 1822 года, Пьеротенъ стоялъ, заложивъ руки въ карманы своихъ панталонъ, у воротъ гостинницы, откуда виднѣлась кухня а за ней -- длинный дворъ, въ глубинѣ котораго обрисовывались темные контуры конюшенъ. Дилижансъ Даммартена только-что выѣхалъ изъ гостинницы и тяжело громыхалъ, катясь за дилижансами Тушара. Былъ девятый часъ утра. Подъ большими воротами, надъ которыми красовалась, на длиннѣйшей вывѣскѣ, надпись: "Гостинница Серебрянаго Льва", конюхи и агенты почтовыхъ дилижансовъ слѣдили за тѣмъ, какъ выѣзжали кареты, обманывая пассажировъ, воображавшихъ, что лошади и дальше пойдутъ тѣмъ же ходомъ.

-- Не пора ли запрягать?-- обратился къ Пьеротену его конюхъ, когда кареты скрылись изъ виду.

-- Уже четверть девятаго, а пассажировъ всё еще нѣтъ!-- возразилъ Пьеротенъ.-- И куда это они запропастились? Впрочемъ, можешь запрягать... И даже багажу нѣтъ... Чортъ возьми! Тому некуда будетъ усадить своихъ вечернихъ пассажировъ, такъ какъ погода сегодня прекрасная, а у меня всего четыре записи. Вотъ-то выдалась суббота! И это всегда такъ бываетъ, когда вамъ нужны деньги. Собачье ремесло!

-- Ну, а если и наберется больше пассажировъ, куда же вы дѣнете ихъ? Вѣдь у васъ только одинъ кабріолетъ!-- сказалъ конюхъ, стараясь успокоить Пьеротена.

-- А новый дилижансъ?

-- Гдѣ же онъ?-- спросилъ овернецъ, улыбаясь и показывая два рядъ широкихъ, бѣлыхъ, точно миндалины, зубовъ.

-- Ахъ, ты старый негодяй! Онъ отправится завтра же утромъ, понимаешь? Мнѣ нужно восемнадцать пассажировъ.

-- О, чортъ возьми, новая карета! Вотъ-то будетъ потѣха!-- сказалъ овернецъ.

-- Да, новая карета вродѣ той, которая идетъ въ Бомонъ. Точно огненная! Она вся красная, съ золотомъ, Тушары лопнутъ отъ злости. Мнѣ понадобятся три лошади. Я подобралъ уже пару для Ружо, Бишета пойдетъ впереди... Ну, теперь запрягай,-- сказалъ Пьеротенъ, глядя въ сторону Сенъ-Денискихъ воротъ и набивая свою трубку.-- Вотъ тамъ вдали я вижу даму съ юношей небольшого роста, съ чемоданами въ рукахъ. Они, повидимому, ищутъ гостинницу "Серебрянаго Льва", такъ какъ не сѣли ни въ одинъ изъ проѣзжавшихъ дилижансовъ... Ого, да, кажется, это одна изъ моихъ кліентокъ!

-- Вамъ нерѣдко случалось биткомъ набивать кукушку, хотя вы и выѣзжали налегкѣ,-- сказалъ одинъ изъ агентовъ.

-- Но и багажа нѣтъ!-- возразилъ Пьеротенъ.-- Чортъ возьми, собачья доля!

И Пьеротенъ усѣлся на одну изъ двухъ тумбъ, защищавшихъ фундаментъ стѣнъ отъ ударовъ оглоблей. Но на лицѣ его выражались несвойственная ему тревога и озабоченность. Этотъ разговоръ, повидимому, поднялъ всѣ тяжелыя думы, скрытыя въ глубинѣ души Пьеротена. Да и что могло смутить его душу, какъ не мысль о новой каретѣ? Блистать на всемъ пути отъ Парижа до Лиль-Аданъ, бороться съ Тушарами, увеличить свой оборотъ, слышать отъ пассажировъ комплименты по поводу удобствъ, связанныхъ съ развитіемъ каретнаго дѣла, вмѣсто постоянныхъ жалобъ на неудобства его колымаги -- такова была завѣтная мечта Пьеротена! Такимъ образомъ, увлеченный честолюбивымъ желаніемъ одержать верхъ надъ своимъ товарищемъ, заставить его отказаться отъ конкурренціи и предоставить ему одному дорогу между Парижемъ и Лиль-Аданъ, Пьеротенъ увлекся и сдѣлалъ соотвѣтствовавшій его маленькимъ средствамъ заказъ. Онъ заказалъ карету фирмѣ Фари, Брельманъ и К°, которые только недавно ввели квадратные англійскіе рессоры вмѣсто старыхъ французскихъ рессоръ. Но эти недовѣрчивые, черствые фабриканты объявили ему, что не выдадутъ заказанной кареты до полученія всѣхъ слѣдуемыхъ за нее денегъ. Нужно замѣтить, что, не желая приняться за изготовленіе кареты, которую нелегко было бы сбыть въ случаѣ, если бы заказчикъ отказался отъ нея, они согласились приступить къ работѣ только по полученіи отъ Пьеротена двухъ тысячъ франковъ задатка. Чтобы раздобыть эту сумму, Пьеротену пришлось исчерпать всѣ свои рессурсы и весь свой кредитъ: жена его, тесть и всѣ добрые друзья его отдали ему свои послѣдніе гроши. Наканупѣ только онъ осматривалъ у маляра великолѣпную махину, оставалось только дать ей толчокъ. Но, чтобы пустить ее на слѣдующій день, нужно было внести сполна всю сумму. А не хватало еще тысячи франковъ! Онъ задолжалъ уже трактирщику и рисковалъ потерять свой задатокъ, не говоря уже о пятистахъ франковъ за новаго Ружо и трехстахъ франковъ за новую упряжь: по симъ статьямъ ему былъ разрѣшенъ трехмѣсячный кредитъ. И охваченный бѣшенствомъ отчаянія и безуміемъ подтачивавшаго его самолюбія, онъ имѣлъ неосторожность заявить, что новая карета его выѣдетъ завтра утромъ! Можетъ быть, фабриканты все-таки согласятся выдать ему карету, если онъ внесетъ хоть 1.500 франковъ въ счетъ слѣдуемыхъ 2.500?.. "Нѣтъ, нѣтъ, это настоящія собаки, черствые палачи!.. А что, если бы я обратился къ Моро, управляющему Преля?. Онъ такой добрый,-- подумалъ Пьеротенъ, оживляясь при этой мысли.-- Быть можетъ, онъ возьметъ у меня вексель на полгода..."

Въ эту минуту къ воротамъ гостинницы подошелъ лакей безъ ливреи съ кожанымъ чемоданомъ на плечѣ. Онъ шелъ отъ Тушаровъ, гдѣ не нашлось свободнаго мѣста въ дилижансѣ, отправлявшемся въ Шамбли въ часъ пополудни.

-- Вы Пьеротенъ?-- спросилъ онъ.

-- А вамъ что нужно?

-- Если вы можете подождать четверть часика, то баринъ мой поѣдетъ съ вами; если же вы ждать не можете, то я найму для него кабріолетъ.

-- Я готовъ ждать двѣ и даже три четверти часа, любезнѣйшій,-- сказалъ Пьеротенъ, осматривая хорошенькій кожаный чемоданчикъ съ мѣднымъ замкомъ, на которомъ былъ вырѣзанъ гербъ.

-- Вотъ и прекрасно!-- сказалъ лакей, сбрасывая съ плеча чемоданъ, который Пьеротенъ поднялъ и осмотрѣлъ.

-- Возьми,-- сказалъ онъ своему слугѣ,-- заверни его въ мягкое сѣно и уложи въ задній ящикъ... На немъ нѣтъ имени.

-- На замкѣ гербъ его сіятельства.

-- Его сіятельства? Вотъ какъ?.. Ну, пойдемъ, выпьемъ стаканчикъ,-- сказалъ Пьеротенъ, подмигивая лакею и уводя его съ собой въ кафе de l'Echiquier.-- Эй, малый! два абсента!-- крикнулъ онъ, входя въ залъ.-- Кто же вашъ баринъ и куда онъ ѣдетъ? Я васъ никогда не встрѣчалъ,-- сказалъ Пьеротенъ, чокаясь съ лакеемъ.

-- О, это неудивительно,-- отвѣчалъ лакей.-- Баринъ мой только разъ въ году бываетъ въ вашихъ краяхъ и всегда въ собственномъ экипажѣ. Онъ предпочитаетъ долину д'Оржъ, гдѣ у него есть одинъ изъ лучшихъ парковъ окрестностей Парижа; это его родовое имѣніе, настоящій Версаль! Вы знаете г-на Моро?

-- Управляющаго Преля?

-- Да. Такъ вотъ графъ собирается къ нему на два дня.

-- Ахъ, такъ я повезу графа де-Серизи!-- воскликнулъ Пьеротенъ.

-- Да, голубчикъ, только подъ однимъ условіемъ. Если въ вашемъ дилижансѣ будутъ мѣстные жители, не называйте графа, онъ хочетъ ѣхать инкогнито и велѣлъ мнѣ сказать вамъ, что щедро вознаградитъ васъ, если вы не проболтаетесь.

-- А, вѣроятно, это путешествіе находится въ связи съ дѣломъ, которое пріѣхалъ уладить Леже, фермеръ Мулино?

-- Не знаю,-- возразилъ лакей.-- Но нѣтъ дыма безъ огня. Вчера я отправился въ конюшни съ приказаніемъ приготовить для графа коляску къ семи часамъ утра, но въ семь часовъ его сіятельство отмѣнилъ это приказаніе. Огюстенъ, камердинеръ графа, приписываетъ эту перемѣну визиту одной дамы, которая, повидимому, пріѣхала изъ тѣхъ мѣстъ.

-- Ужь не оклеветали ли господина Моро? О, это добрѣйшій и честнѣйшій человѣкъ, увѣряю васъ, и умница. Онъ могъ бы нажить гораздо больше денегъ, если бы захотѣлъ...

-- И напрасно не нажилъ, если могъ,-- сказалъ лакей наставительнымъ тономъ.

-- Вѣроятно, г-нъ де-Серизи разсчитываетъ поселиться въ Прелѣ, если омеблировалъ и ремонтировалъ замокъ?-- спросилъ послѣ нѣкоторой паузы Пьеротезъ.-- Правда ли, что онъ истратилъ болѣе двухсотъ тысячъ франковъ на это?

-- Если бы у насъ было то, что истрачено сверхъ этой суммы, то мы были бы обезпечены. Да, графиня собирается переѣхать въ Прель... О, супругамъ Моро придется сократиться,-- прибавилъ лакей таинственнымъ тономъ.

-- Моро прекрасный человѣкъ,-- заговорилъ опять Пьеротенъ, думая въ это время о томъ, какъ онъ обратится къ управляющему съ просьбой одолжить ему 1.000 франковъ.-- Онъ доставляетъ людямъ работу, не особенно торгуется и извлекаетъ все, что возможно, съ земель графа, заботясь объ интересахъ своего господина. Да, славный человѣкъ Моро! Онъ частенько ѣздитъ въ Парижъ, и всегда въ моемъ дилижансѣ; я получаю всегда на чаекъ отъ него, да притомъ же у него постоянныя порученія въ Парижѣ. Три или четыре пакета въ день... то для него, то для его жены... словомъ, я за одни порученія получаю отъ него до пятидесяти франковъ въ мѣсяцъ. Если г-жа Моро и старается разыгрывать важную даму, то это не мѣшаетъ ей любить своихъ дѣтей; я всегда привожу ихъ въ Прель изъ коллежа и увожу ихъ обратно въ коллежъ... каждый разъ она даетъ мнѣ пять франковъ... самая знатная дама не будетъ болѣе щедрой. И когда я везу кого-нибудь къ нимъ или одъ нихъ, я подъѣзжаю къ самой калиткѣ замка... они заслуживаютъ этого.

-- Говорятъ, что у Моро не было и тысячи экю, когда графъ сдѣлалъ его управляющимъ Преля,-- сказалъ лакей.

-- До съ 1806 года, т. е. послѣ семнадцатилѣтней службы, этотъ человѣкъ все-таки добился чего-нибудь!

-- Это вѣрно,-- замѣтилъ лакей, покачивая головой.-- Но у господъ бываютъ иногда удивительныя странности, будемъ надѣяться, что Моро обезпечилъ себя.

-- Я часто приносилъ корзины съ припасами въ отель графа, въ улицѣ шоссе Д'Антенъ, но я никогда не имѣлъ счастья видѣть графа или графиню,-- сказалъ Пьеротепъ.

-- Графъ очень добрый человѣкъ,-- сказалъ конфиденціальнымъ тономъ лакей,-- но если онъ требуетъ, чтобы вы не выдавали его инкогнито, то тутъ должно быть что-то неладно -- по крайней мѣрѣ, у насъ въ отелѣ всѣ такъ полагаютъ. Подумайте, для чего же онъ велѣлъ распречь своихъ лошадей и ѣдетъ въ кукушкѣ? Да, наконецъ, развѣ пэръ Франціи не могъ бы нанять кабріолетъ?

-- За кабріолетъ онъ заплатилъ бы сорокъ франковъ -- туда и обратно. Вы должны знать, что эта дорога точно спеціально создана для бѣлокъ -- все вверхъ и внизъ! Пэры Франціи или буржуа -- всѣ берегутъ свои денежки. Но если дѣйствительно это путешествіе касается господина Моро... ахъ, Боже мой, я былъ бы очень огорченъ, если бы съ нимъ приключилась какая-нибудь бѣда. Чортъ возьми, нельзя ли какъ-нибудь предупредить его? Увѣряю васъ, онъ прекраснѣйшій человѣкъ, честнѣйшій человѣкъ, король между людьми, клянусь вамъ!

-- Ба, графъ очень любитъ господина Моро,-- сказалъ лакей.-- Но послушайте, другъ мой, я дамъ вамъ хорошій совѣтъ: пусть каждый заботится о самомъ себѣ. Съ насъ и этого, знаете ли, довольно. Дѣлайте то, что требуютъ отъ васъ; съ его сіятельствомъ шутить неудобно. Къ тому же вы должны знать, что графъ очень великодушенъ. Если вы окажете ему вотъ такую услугу,-- лакей указалъ на ноготь своего пальца,-- онъ отдастъ вамъ вотъ сколько!-- и лакей протянулъ свою руку.

Это весьма основательное разсужденіе въ устахъ столь высокопоставленнаго лица, какъ второй лакей графа де-Серизи, охладило рвеніе Пьеротена относительно управляющаго Преля.

-- Ну, прощайте, г-нъ Пьеротенъ,-- сказалъ лакей.

Тутъ намъ необходимо бросить бѣглый взглядъ на жизнь графа де-Серизи и его управляющаго, чтобы понять маленькую драму, которая должна была разыграться въ дилижансѣ Пьеротена,

Гюгре де-Серизи происходилъ по прямой линіи отъ знаменитаго президента Гюгре, возведеннаго въ дворянское достоинство при Францискѣ I. Отецъ графа былъ цервымъ президентомъ парламента до революціи. Что касается до него самого, то, будучи членомъ великаго совѣта въ 1787 году, когда ему исполнилось двадцать два года, онъ обратилъ на себя всеобщее вниманіе своими талантливыми отчетами о весьма щекотливыхъ вопросахъ. Онъ не эмигрировалъ во время революціи, а провелъ все это тревожное время въ своемъ имѣніи Серизи, расположенномъ недалеко отъ Арпажона; уваженіе народа къ его отцу послужило охраной для него въ тревожные дни. Отдавъ нѣсколько лѣтъ жизни уходу за президентомъ де-Серизи, который скончался въ 1794 году, онъ послѣ его смерти горячо принялся за работу, чтобы забыть свое горе; въ это время его избрали въ совѣтъ пятисотъ. Обративъ на себя вниманіе перваго консула, относившагося съ особенной заботливостью къ представителямъ аристократіи парламента, де-Серизи былъ назначенъ 18 брюмера въ государственный совѣтъ; консулъ поручилъ ему реорганизацію одной изъ наиболѣе разшатанныхъ частей администраціи, и такимъ образомъ представитель древняго рода долженъ былъ сдѣлаться однимъ изъ самыхъ дѣятельныхъ рычаговъ грандіозной организаціи Наполеона. Скоро де-Серизи былъ утвержденъ сенаторомъ и получилъ титулъ графа. Въ 1806 году, на сороковомъ году жизни, графъ женился на сестрѣ маркиза де-Ронкероль, двадцатилѣтней г-жѣ де-Гоберъ, вдовѣ и наслѣдницѣ одного изъ самыхъ славныхъ генераловъ республики. Этотъ бракъ, вполнѣ приличный съ точки зрѣнія аристократическихъ воззрѣній, удвоилъ и безъ того значительное состояніе графа де-Серизи, сдѣлавшагося зятемъ маркиза де-Рувръ, которому императоръ пожаловалъ титулъ графа и камергера. Въ 1814 году, утомленный непрерывной работой, де-Серизи, разстроенное здоровье котораго требовало отдыха, отказался отъ всѣхъ своихъ обязанностей по управленію государствомъ, возложенныхъ на него императоромъ, и явился въ Парижъ. Побѣжденный очевидностью, Наполеонъ долженъ былъ уступить. Этотъ неутомимый властелинъ, не признававшій вообще усталости, отнесся, говорятъ, весьма несочувственно къ состоянію де-Серизи, приписывая его послѣдствіямъ порочной жизни. Правда, нельзя сказать, чтобы графъ подвергся немилости императора, но говорили, что онъ имѣлъ основаніе быть недовольнымъ отношеніемъ къ нему Наполеона. Когда вернулись Бурбоны, Людовикъ XVIII, въ которомъ де-Серизи призналъ своего законнаго государя, почтилъ сенатора, сдѣлавшагося пэромъ Франціи, большимъ довѣріемъ, поручивъ ему завѣдываніе своими личными дѣлами и, наконецъ, назначилъ его министромъ. 20-го марта де-Серизи не отправился съ другими въ Гентъ, онъ предупредилъ Наполеона, что останется вѣренъ дому Бурбоновъ и провелъ знаменитые сто дней въ своемъ имѣніи Серизи. Послѣ второго сверженія императора графъ снова сдѣлался членомъ частнаго совѣта, вице-президентомъ государственнаго совѣта и представителемъ Франціи въ ликвидаціонной коммиссіи. Далекій отъ внѣшняго блеска и отъ честолюбивыхъ стремленій, онъ тѣмъ не менѣе пользовался огромнымъ вліяніемъ на общественныя дѣла. Ничего не предпринималось безъ его совѣта, но лично онъ никогда не бывалъ при дворѣ и даже мало показывался въ своихъ собственныхъ салонахъ. Можно сказать, что благородная жизнь его всецѣло принадлежала труду. Графъ вставалъ въ четыре часа утра во всякое время года, работалъ до двѣнадцати часовъ, затѣмъ исполнялъ обязанности, сопряженныя съ званіемъ пэра или вице-президента государственнаго совѣта и ложился въ девять часовъ вечера. Король признавалъ его заслуги и высоко цѣнилъ его. Графъ былъ кавалеромъ большаго креста Почетнаго Легіона, ордена Золотого Рука, русскаго ордена Св. Андрея, прусскаго Орла и почти всѣхъ орденовъ европейскихъ дворовъ. Но никто не умѣлъ такъ стушевываться, играя такую видную роль въ политическомъ мірѣ, никто не относился съ такимъ равнодушіемъ къ почестямъ, къ шуму славы и успѣхамъ свѣта, никто, кромѣ духовныхъ лицъ, не въ состояніи былъ вести подобнаго образа жизни. Это загадочное поведеніе объясняется однимъ печальнымъ словомъ -- несчастной любовью графа.

Влюбленный до брака въ свою жену, графъ продолжалъ страстно любить ее, несмотря на всѣ невзгоды его женитьбы на вдовушкѣ, всегда прекрасно владѣвшей собой какъ до, такъ и послѣ второго брака и безпрепятственно пользовавшейся своей свободой, благодаря тому, что графъ де-Серизи относился къ ней, какъ относится мать къ своему избалованному ребенку. Постоянныя занятія служили для графа щитомъ, за которымъ скрывались душевныя терзанія, охраняемыя отъ постороннихъ глазъ съ тою скрытрюстью, которая свойственна людямъ, отдающимся политикѣ. Впрочемъ, графъ понималъ, что ревность сдѣлала бы его смѣшнымъ въ глазахъ свѣта, не допускающаго супружеской страсти въ сердцѣ стараго администратора. Какъ подпалъ графъ съ первыхъ дней супружества чарамъ своей жены? Почему онъ вначалѣ страдалъ молча, не думая о мести? Почему онъ нѣкоторое время спустя уже не осмѣливался мстить? Что поддерживало въ немъ надежду? Какими средствами жена -- хорошенькая и неглупая молодая женщина -- совершенно поработила его? Выясненіе всѣхъ этихъ вопросовъ потребовало бы много времени и задержало бы ходъ нашего разсказа. Полагаемъ, однако, что если даже мужчинамъ это положеніе покажется неяснымъ, женщины сумѣютъ возстановить истину. Замѣтимъ только, что продолжительная работа и огорченія подорвали здоровье графа и лишили его преимуществъ, необходимыхъ мужчинѣ для борьбы съ соперниками. И самымъ ужаснымъ изъ терзаній графа было сознаніе, что онъ внушаетъ своей женѣ отвращеніе болѣзнью, исключительно обусловленной переутомленіемъ. Добрый, внимательный къ графинѣ, онъ предоставлялъ ей роль полновластной хозяйки дома: она принимала у себя весь Парижъ и жила то въ деревнѣ, то въ Парижѣ, пользуясь свободой молодой вдовы. Мужъ ея заботился объ ея удовольствіяхъ и охранялъ ея состояніе съ аккуратностью преданнаго управляющаго. Графиня относилась къ мужу съ величайшимъ почтеніемъ и высоко цѣнила его умъ. Она умѣла осчастливить его однимъ своимъ одобреніемъ и могла добиться всего отъ бѣдняги, если приходила побесѣдовать съ нимъ на часокъ. Какъ всѣ старинные вельможи, графъ такъ дорожилъ добрымъ именемъ своей жены, что малѣйшее неуваженіе къ ней казалось бы ему непростительнымъ оскорбленіемъ. Графиня была довольно неблагодарная натура, но отъ времени до времени она покрывала бальзамомъ раны графа.

Объяснимъ теперь причину внезапнаго отъѣзда графа и его желаніе сохранить инкогнито.

Богатый фермеръ изъ Бомона на Оазѣ, нѣкій Леже, арендовалъ землю, нѣкоторыя части которой врѣзывались въ землю графа и портили великолѣпное имѣніе Прель. Эта земля принадлежала Маргерону, одному изъ гражданъ Бомона. Арендный договоръ, заключенный въ 1799 году, когда невозможно было еще предвидѣть дальнѣйшіе успѣхи земледѣлія, заканчивался, и собственникъ земли отказывался отъ возобновленія договора съ Леже. Графъ де-Серизи, желая избавиться отъ разныхъ непріятностей, сопряженныхъ съ этимъ сосѣдствомъ, уже давно желалъ купить эту землю, такъ называемую ферму Мулино. Узнавъ, что Маргеронъ мечтаетъ только о возможности добиться для своего единственнаго сына мѣста сборщика податей въ Бомонѣ, де-Серизи разсчитывалъ на благополучное окончаніе этого дѣла. Моро указывалъ ему на Леже, какъ на опаснаго противника. Леже зналъ, что онъ впослѣдствіи можетъ продать очень выгодно графу отдѣльныя части этого имѣнія, и сумма, которую онъ собирался предложить Маргерону, покрыла бы тѣ выгоды, которыя послѣдній могъ ожидать для сына отъ мѣста сборщика податей. Дня два тому назадъ графъ, желая покончить съ дѣломъ, позвалъ своего нотаріуса Александра Крота и своего адвоката Дервиля, чтобы разсмотрѣть всѣ обстоятельства дѣла. Дервиль и Крота отнеслись съ нѣкоторой подозрительностью къ усердію Моро, тревожное письмо котораго вызвало это совѣщаніе, но графъ сталъ защищать своего управляющаго, честно служившаго ему въ теченіе семнадцати лѣтъ.

-- Ну, такъ я совѣтую вашему сіятельству отправиться лично въ Прель и пригласить къ обѣду этаго Маргерона,-- сказалъ Дервиль.-- Крота вышлетъ туда своего перваго клерка съ готовой купчей, можно оставить пробѣлы для вписанія необходимыхъ подробностей. Вы должны запастись частью требуемой суммы и не забыть о назначеніи сына Маргерона сборщикомъ податей въ Бомонѣ. Если вамъ не удастся покончить сразу это дѣло, оно ускользнетъ изъ вашихъ рукъ. Вы не знаете, графъ, до чего хитры крестьяне; если завяжется борьба между крестьяниномъ и дипломатомъ, послѣдній будетъ обязательно побѣжденъ.-- Крота поддержалъ это мнѣніе и, судя по сообщеніямъ второго лакея графа, послѣдній, вѣроятно, согласился съ ними. Наканунѣ графъ послалъ съ кондукторомъ бомонскаго дилижанса нѣсколько словъ своему управляющему, прося его пригласить къ обѣду Маргерона, чтобы покончить съ дѣломъ о покупкѣ Мулино. Еще раньше, чѣмъ у него возникла мысль объ этой покупкѣ, графъ приказалъ реставрировать замокъ въ Прель и уже съ годъ вошедшій въ моду архитекторъ Бренд о еженедѣльно ѣздилъ туда. Теперь графъ разсчитывалъ покончить съ Маргерономъ и вмѣстѣ съ тѣмъ осмотрѣть производившіяся тамъ работы и новую мебель. Онъ хотѣлъ сдѣлать сюрпризъ графинѣ, и для него отдѣлка замка была вопросомъ самолюбія. Но какое же событіе могло заставить графа, наканунѣ объявившаго о своей поѣздкѣ въ Прель, отправиться теперь туда инкогнито въ дилижансѣ Пьеротена?

Тутъ необходимо сказать нѣсколько словъ объ управляющемъ графа.

Моро былъ сынъ провинціальнаго прокурора, сдѣлавшагося вовремя революціи прокуроръ-синдикомъ въ Версали. Состоя въ этой должности, Моро-отецъ спасъ жизнь и имущество де-Серизи -- отца и сына. Но Моро-отецъ принадлежалъ къ партіи Дантона; Робеспьеръ, неумолимый въ своей ненависти, упорно преслѣдовалъ его и, наконецъ, накрывъ его въ Берсали, предалъ его смерти. Моро-сынъ наслѣдовалъ доктрины и симпатіи отца и примкнулъ къ заговору, направленному противъ перваго консула. Де-Серизи, желая уплатить свой долгъ, далъ Моро, приговоренному къ смертной казни, возможность бѣжать. Затѣмъ онъ въ 1804 году потребовалъ его помилованія, добился этого, устроилъ его въ одной изъ своихъ канцелярій и, наконецъ, сдѣлалъ его своимъ личнымъ секретаремъ и поручилъ ему управленіе своими имуществами. Нѣкоторое время спустя послѣ женитьбы своего покровителя, Моро влюбился въ горничную графини де-Серизи и женился на ней. Чтобы избавиться отъ ложнаго положенія, въ которое ставилъ его этотъ бракъ, Моро обратился съ просьбой къ графу дать ему мѣсто управляющаго въ Прелѣ, гдѣ жена его могла разыгрывать барыню и гдѣ самолюбіе его не подвергалось особеннымъ испытаніямъ. Графу нуженъ былъ надежный человѣкъ въ Прелѣ, такъ какъ графиня предпочитала жить въ Серизи, родовомъ имѣніи графа, находившемся въ пяти миляхъ отъ Парижа. Моро былъ близко знакомъ со всѣми дѣлами графа и еще до революціи получилъ необходимую для практической дѣятельности подготовку въ конторѣ своего отца. Графъ де-Серизи сказалъ ему:

-- Вы уже не можете разсчитывать на блестящую карьеру, но вы будете счастливы, такъ какъ я буду заботиться о васъ.

И дѣйствительно, графъ назначилъ ему тысячу экю постояннаго жалованья и предоставилъ ему пользоваться хорошенькимъ павильономъ за службами замка; сверхъ того онъ разрѣшилъ ему извѣстное число саженъ дровъ для отопленія павильона, опредѣленное количество овса, соломы и сѣна для прокормленія пары лошадей и право на нѣкоторые продукты продовольствія. Такихъ окладовъ не получаютъ даже субъ-префекты въ Парижѣ.

Въ теченіе первыхъ восьми лѣтъ своего управленія Моро относился весьма добросовѣстно къ своимъ обязанностямъ и серьезно интересовался своимъ дѣломъ. Графъ, пріѣзжавшій въ Прель для осмотра производившихся работъ или для обсужденія нѣкоторыхъ вопросовъ, былъ очарованъ честностью своего управляющаго и щедрыми подарками неоднократно выражалъ свою признательность. Но когда Моро сдѣлался отцомъ дочери -- третьяго ребенка -- онъ такъ освоился съ условіями барской жизни, что не чувствовалъ даже признательности по отношенію къ графу де-Серизи за всѣ оказанныя ему благодѣянія. Такимъ образомъ, около 1816 года Моро, все время пользовавшійся только тѣмъ, что было предоставлено ему по уговору,-- принялъ двадцать пять тысячъ франковъ отъ одного лѣсопромышленника, съ которымъ заключилъ контрактъ на эксплоатацію прельскихъ лѣсовъ въ теченіе двадцати лѣтъ. Моро успокоилъ себя тѣмъ соображеніемъ, что человѣкъ онъ необезпеченный, отецъ многочисленнаго семейства, что пенсіи у него не будетъ, что онъ могъ даже потребовать отъ графа эту сумму. Присоединивъ ее къ своимъ сбереженіямъ, онъ могъ пріобрѣсти за 120.000 франковъ ферму на землѣ, прилежащей къ Шампани -- общинѣ, расположенной нѣсколько выше Лиль-Адана, на правомъ берегу Оазы. Благодаря тревожнымъ политическимъ событіямъ, ни графъ де-Серизи, ни мѣстное общество не обратили вниманія на пріобрѣтеніе Моро, совершонное на имя г-жи Моро, которая распространила слухъ, что это имѣніе завѣщала ей какая-то старая тетка. Послѣ того, какъ управляющій извѣдалъ запретнаго плода, поведеніе его наружно нисколько не измѣнилось, но онъ не упускалъ ни одного случая, который могъ способствовать увеличенію его собственнаго состоянія; интересы его дѣтей служили достаточнымъ основаніемъ для охлажденія его рвенія по отношенію къ интересамъ де-Серизи. Впрочемъ, нужно отдать ему справедливость: если онъ и бралъ взятки, если онъ не упускалъ изъ виду при всякаго рода сдѣлкахъ свои собственные интересы, если онъ отчасти злоупотреблялъ своими правами, его все-таки ни въ чемъ нельзя было уличить, по буквѣ закона онъ оставался честнымъ человѣкомъ. Выражаясь языкомъ самыхъ добросовѣстныхъ парижскихъ кухарокъ, онъ просто дѣлилъ съ графомъ барыши, получавшіеся благодаря его умѣлому управленію. Необыкновенно дѣятельный, посвященный во всѣ интересы графа, Моро выслѣживалъ случай сдѣлать какое-нибудь выгодное для графа пріобрѣтеніе и при этомъ считалъ себя въ правѣ получать приличное вознагражденіе. Прель приносилъ семьдесятъ двѣ тысячи франковъ дохода. Какъ человѣкъ очень осторожный, Моро съ 1817 года сталъ ежегодно помѣщать свои барыши и свое жалованье въ государственныя процентныя бумаги, наматывая свой клубокъ при соблюденіи глубочайшей тайны. Онъ нерѣдко отказывался отъ разныхъ предложеній, ссылаясь на то, что у него денегъ нѣтъ, и такъ ловко сумѣлъ разыграть нищаго передъ графомъ, что получалъ двѣ стипендіи для своихъ сыновей въ коллежѣ Генриха IV. Въ данное время Моро имѣлъ 120.000 франковъ капитала въ пятипроцентныхъ бумагахъ. Эти 120.000 фрапковъ, о которыхъ не подозрѣвалъ никто, и ферма въ Шампани, увеличенная нѣкоторыми позднѣйшими пріобрѣтеніями, составляли состояніе въ 280.000 франковъ, приносившихъ 16.000 франковъ годового дохода.

Таково было положеніе управляющаго въ тотъ моментъ, когда графъ рѣшилъ купить ферму Мулино. Пріобрѣтеніе это было необходимо для спокойствія владѣльца Преля. Ферма Маргерона состояла изъ девяноста шести участковъ земли, прилегавшей къ имѣнію графа, врѣзывавшейся въ него и даже въ нѣкоторыхъ мѣстахъ изрѣзывавшей Прель на подобіе шахматной доски, не считая заборовъ и рвовъ, которые давали поводъ къ вѣчнымъ спорамъ изъ-за каждаго деревца, которое приходилось рубить на спорномъ мѣстѣ. Не будь де-Серизи министромъ, его ежедневно разъ двадцать привлекали бы къ суду. Арендаторъ этой земли, Леже, тоже собирался пріобрѣсти ее въ разсчетѣ продать по участкамъ графу и нажить тысячъ тридцать или сорокъ на этой комбинаціи. Онъ давно, уже велъ переговоры съ Моро, стараясь склонить его на свою сторону. За три дня до этой достопамятной субботы, Леже, находясь въ полѣ съ управляющимъ, сталъ доказывать ему, что онъ могъ бы, служа добросовѣстно своему господину, нажить на этомъ дѣлѣ сорокъ тысячъ франковъ.

-- Чортъ возьми,-- сказалъ въ тотъ же вечеръ Моро своей женѣ,-- если я выжму изъ этого дѣла пятьдесятъ тысячъ франковъ, графъ, вѣроятно, дастъ мнѣ десять тысячъ франковъ -- мы можемъ устроиться въ Лиль-Аданѣ, въ ножанскомъ шале. Этотъ, прелестный шале сооруженъ принцемъ Конти для одной дамы со всевозможнымъ комфортомъ.

-- Это прекрасная мысль,-- подхватила г-жа Моро.-- Голландецъ, который купилъ этотъ домикъ, отлично ремонтировалъ его. Онъ, вѣроятно, уступитъ намъ его за тридцать тысячъ франковъ, такъ какъ собирается вернуться въ Индію.

-- Мы будемъ въ двухъ шагахъ отъ Шампани,-- сказалъ Моро.-- Такимъ образомъ у насъ, кромѣ десяти тысячъ ливровъ ренты, приносимой нашей землей, будетъ одинъ изъ самыхъ прелестныхъ домовъ этой долины, и еще шесть тысячъ ливровъ ренты въ процентныхъ бумагахъ.

-- Почему бы тебѣ не хлопотать о мѣстѣ мирового судьи въ Лиль-Аданѣ? Ты будешь получать тысяча пятьсотъ франковъ въ годъ и пріобрѣтешь значительное вліяніе.

-- О, я уже подумывалъ объ этотъ,-- сказалъ Моро. Получивъ при такихъ обстоятельствахъ письмо отъ графа, въ которомъ тотъ извѣщалъ управляющаго о своемъ пріѣздѣ въ субботу и просилъ пригласить на этотъ день Маргерона къ обѣду, Моро поспѣшилъ послать нарочнаго къ графу съ письмомъ, въ которомъ просилъ графа не безпокоиться, не утомлять себя поѣздкой и положиться на него. Онъ писалъ, что Маргеронъ не желаетъ продать всю землю, а рѣшилъ разбить Мулино на девяносто шесть участковъ. Надо выбить прежде всего эту мысль изъ его головы или, пожалуй, найти подставное лицо, которое пріобрѣло бы по ихъ порученію эти участки.

Немного на свѣтѣ людей, у которыхъ не было бы враговъ. Такъ управляющій и жена его оскорбили проживавшаго въ Прелѣ офицера въ отставкѣ, нѣкоего де-Рэбера и его жену. Де-Рэберъ, всецѣло охваченный мыслью о мщеніи, рѣшилъ столкнуть съ мѣста Моро и затѣмъ занять его мѣсто. Поведеніе управляющаго, за которымъ де-Рэберъ слѣдилъ ревнивымъ окомъ въ теченіе двухъ послѣднихъ лѣтъ, не составляло тайны для де-Рэберовъ.

Въ то время, какъ Моро послалъ нарочнаго съ письмомъ къ графу, де-Рэберъ отправилъ въ Парижъ свою жену. Г-жа де-Рэберъ такъ настойчиво требовала свиданія съ графомъ, что, хотя она не была принята въ первый разъ, явившись въ девять часовъ вечера -- время, когда графъ ложился, она все-таки была допущена къ нему на слѣдующій день, въ семь часовъ утра.

-- Ваше сіятельство,-- сказала она министру,-- ни мужъ мой, ни я не способны писать анонимныя письма. Я де-Рэберъ, урожденная де-Коруа. Мужъ мой получаетъ всего шестьсотъ франковъ пенсіи и живемъ мы въ Прелѣ, гдѣ управляющій вашъ дѣлаетъ намъ всевозможныя непріятности. Повѣрьте мнѣ, графъ, мы люди вполнѣ приличные и мужъ мой не интриганъ. Онъ получилъ отставку въ чинѣ артиллерійскаго капитана въ 1816 году, прослуживъ въ арміи двадцать лѣтъ и находясь все время вдали отъ императора, ваше сіятельство. А вѣдь вы должны знать, какъ трудно было получить повышеніе военнымъ, не находившимся на глазахъ императора, уже не говоря о томъ, что честность и прямота де-Рэбера не нравились его начальству. Мужъ мой въ теченіе трехъ лѣтъ неустанно слѣдилъ за вашимъ управляющимъ, задавшись цѣлью лишить его этого мѣста. Вы видите, мы дѣйствуемъ открыто. Моро сдѣлалъ насъ своими врагами и мы стали слѣдить за нимъ. Я пріѣхала соообщить вамъ, что васъ надуваютъ въ дѣлѣ Маргерона, хотятъ стянуть съ васъ сто тысячъ франковъ, которые будутъ раздѣлены между нотаріусами Леже и Моро. Вы просили Моро пригласить въ субботу къ обѣду Маргерона. Маргеронъ скажется больнымъ, а Леже такъ увѣренъ въ томъ, что ферма останется за нимъ, что пріѣхалъ въ Парижъ для продажи своихъ бумагъ. Если мое сообщеніе подтвердится и если вамъ нуженъ честный управляющій, то позволяю себѣ надѣяться, что вы пригласите моего мужа; хотя онъ аристократъ, онъ такъ же добросовѣстно будетъ служить вамъ, какъ служилъ государству. У вашего управляющаго есть капиталъ въ двѣсти пятьдесятъ тысячъ франковъ -- будущее его обезпечено.

Графъ де-Серизи не переносилъ доносовъ и холодно поблагодарилъ г-жу де-Рэберъ. Но, припоминая подозрѣнія Дорвиля, онъ почувствовалъ нѣкоторую тревогу. Затѣмъ онъ еще разъ прочиталъ письмо управляющаго, и въ увѣреніяхъ глубокой преданности, въ почтительныхъ упрекахъ, которые дѣлалъ Моро графу за его желаніе лично заняться этимъ дѣломъ, онъ почувствовалъ истину сообщеній г-жи де-Рэберъ.-- Деньги всегда ведутъ къ развращенію!-- сказалъ онъ себѣ. Онъ задалъ г-жѣ де-Рэберъ цѣлый рядъ вопросовъ -- не столько изъ любопытства, сколько изъ желанія познакомиться съ нею. Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ при ней же написалъ нѣсколько словъ своему нотаріусу, прося его не посылать своего клерка, а самому пріѣхать къ обѣду въ Прель.

-- Если вашей милости,-- сказала въ заключеніе г-жа де-Рэберъ,-- не нравится шагъ, на который я рѣшилась безъ вѣдома мужа, то прошу, по крайней мѣрѣ, не сомнѣваться въ томъ, что мы получили всѣ свѣдѣнія относительно управляющаго самыми прямыми путями, не идущими въ разрѣзъ съ самой щепетильной совѣстью.

Госпожа де-Рэберъ, урожденная де-Коруа, держалась прямѣе палки. Лицо ея было изрыто оспой, талія плоская, глаза свѣтлые и пронизывающіе, бѣлокурые волосы завивались надъ морщинистымъ лбомъ. На ней была шляпка изъ полинялой зеленой тафты, подбитая розовымъ шелкомъ, бѣлое платье съ лиловымъ горошкомъ и кожаные башмаки. Графъ, бросивъ на нее бѣглый взглядъ, тотчасъ же узналъ въ ней жену бѣднаго офицера въ отставкѣ, рьяную пуританку, выписывавшую "Французскаго Курьера", строго добродѣтельную, но соблазнившуюся хорошимъ мѣстечкомъ и во что бы то ни стало рѣшившуюся добиться его.

-- Вы говорите, что получаете шестьсотъ франковъ пенсіи?-- спросилъ графъ, не касаясь сообщеній г-жи Рэберъ.

-- Да, ваше сіятельство.

-- Вы урожденная де-Коруа?

-- Да, ваше сіятельство, это старинный родъ въ Мессенѣ, родинѣ моего мужа.

-- Въ какомъ полку служитъ мужъ вашъ?

-- Въ седьмомъ артиллерійскомъ полку.

-- Хорошо,-- сказалъ графъ, записывая номеръ полка. Онъ соображалъ въ это время, что можно было бы передать управленье Прелемъ старому офицеру, по наведеніи точныхъ справокъ о немъ въ военномъ министерствѣ.

-- Сударыня,-- продолжалъ онъ,-- возвратитесь въ Прель съ моимъ нотаріусомъ, котораго я пригласилъ туда къ обѣду и которому я писалъ о васъ... вотъ его адресъ. Я самъ поѣду инкогнито въ Прель и вызову г. де-Рэбера для переговоровъ.

Такимъ образомъ, извѣстіе о томъ, что графъ де-Серизи рѣшилъ ѣхать въ кукушкѣ, при соблюденіи строжайшаго инкогнито, недаромъ взволновало Пьеротена: онъ предчувствовалъ; что бѣда готова настигнуть лучшаго изъ его кліентовъ.

Выходя изъ кафе, Пьеротенъ увидѣлъ у воротъ "Серебрянаго Льва," женщину и молодого человѣка, въ которыхъ онъ тотчасъ же узналъ пассажировъ кукушки. Дама тревожно оглядывалась, точно ища кого-то. На ней было черное шелковое, повидимому, крашенное платье, шляпа цвѣта кармелитокъ, старая французская кашемировая шаль, филозелевые чулки и шевровыя ботинки; въ рукахъ у нея была соломенная корзина и синій зонтикъ. Дамѣ этой, которая, повидимому, была очень хороша въ молодости, можно было дать лѣтъ сорокъ, но голубые глаза ея были лишены того блеска, который придаетъ имъ счастье, и свидѣтельствовали о томъ, что она давно уже отказалась отъ свѣта. Да и туалетъ этой женщины и ея осанка указывали на то, что она всецѣло отдалась своему хозяйству и семьѣ. Ленты шляпки, давно вышедшей изъ моды, были смяты, а шаль приколота сломанной иголкой, превращенной въ булавку посредствомъ шарика изъ сургуча, Незнакомка ждала съ нетерпѣніемъ Пьеротена, желая поручить ему своего сына; повидимому, она въ первый разъ отпускала его одного и провожала его отчасти изъ недовѣрія къ нему, отчасти изъ материнской любви. Сынъ и мать дополняли и объясняли другъ друга. Мать не стѣснялась носить заштопанныя перчатки, сынъ былъ въ оливковомъ сюртукѣ, короткіе рукава котораго указывали на то, что онъ еще находится въ періодѣ роста: на видъ ему было лѣтъ восемнадцать или девятнадцать. На его синихъ брюкахъ, заштопанныхъ заботливой рукой матери, виднѣлась заплатка изъ новой матеріи, когда открывались фалды его сюртука.

-- Да не терзай же такъ свои перчатки, вѣдь ты портишь ихъ,-- говорила она въ то время, когда подходилъ Пьеротенъ...

-- Вы кондукторъ?... Ахъ, да вѣдь это вы, Пьеротенъ,-- воскликнула она, оставляя сына и уводя въ сторону Пьеротена.

-- Все ли у васъ благополучно, г-жа Клапаръ?-- спросилъ онъ тономъ почтительной фамильярности.

-- Благодарю васъ, Пьеротенъ. Прошу васъ, позаботьтесь о моемъ Оскарѣ, онъ въ первый разъ ѣдетъ одинъ.

-- О, онъ ѣдетъ одинъ къ г-ну Моро?..-- воскликнулъ Пьеротенъ, желая узнать, дѣйствительно ли молодой чаловѣкъ ѣдетъ къ управляющему.

-- Да,-- сказала мать.

-- Значитъ, мадамъ Моро пригласила его?-- спросилъ Пьеротенъ съ хитрой улыбкой.

-- Ахъ, я знаю, что его ждутъ тамъ не однѣ розы! Но будущее его безусловно требуетъ этой поѣздки.

Этотъ отвѣтъ поразилъ Пьеротена, не рѣшавшагося, однако, сообщить г-жѣ Клапаръ о своихъ опасеніяхъ, относительно управляющаго. И она также не рѣшалась обратиться къ нему съ нѣкоторыми внушеніями, которыя превратили бы кондуктора въ ментора. Но воспользуемся тѣмъ временемъ, пока оба они разговариваютъ о погодѣ, о дорогѣ, о станціяхъ между Парижемъ и Лиль-Аданъ, и постараемся объяснить читателю, какія отношенія существовали между Пьеротеномъ и госпожей Клапаръ.

Раза три или четыре въ мѣсяцъ, по дорогѣ изъ Лиль-Адана въ Парижъ, у такъ называемаго "Погреба", Пьеротена выжидалъ прельскій управляющій и, при видѣ приближавшагося дилижанса, дѣлалъ знакъ своему садовнику. Садовникъ помогалъ Пьеротену помѣстить въ дилижансѣ одну или двѣ корзины съ фруктами, или овощами, или, смотря по времени года, куры, яйца, масло, дичь. Управляющій платилъ Пьеротену за доставку и давалъ ему деньги на уплату таможенной пошлины, если продукты подлежали уплатѣ. Но на этихъ корзинахъ и пакетахъ никогда не было надписей. Когда управляющій въ первый разъ обратился къ Пьеротену съ подобной кладью, онъ далъ ему адресъ квартиры г-жи Клапаръ, причемъ просилъ лично передать ей эти продукты и вообще никогда не поручать постороннимъ лицамъ его посылокъ. Пьеротенъ, въ воображеніи котораго рисовался интересный романъ между управляющимъ и какой-нибудь прелестной молодой дѣвушкой, отправился въ улицу de la Cerisaie, 7, въ Арсенальномъ кварталѣ, гдѣ вмѣсто красавицы, которую онъ разсчитывалъ встрѣтить, увидѣлъ только-что описанную нами г-жу Клапаръ. Кондукторамъ приходится проникать въ разные дома и узнавать разныя семейныя тайны, но такъ какъ они, благодаря печальной случайности -- этой помощницы Провидѣнія -- лишены образованія и наблюдательности, то они и не представляютъ особенной опасности. Тѣмъ не менѣе, исполняя въ теченіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ порученія Моро, Пьеротенъ все-таки не зналъ, какъ объяснить отношенія между г-жей Клапаръ и управляющимъ. Несмотря на то, что квартиры въ Арсенальномъ кварталѣ были въ то время очень дешевы, г-жа Клапаръ жила въ третьемъ этажѣ, во дворѣ стараго дома, бывшаго отелемъ какого-то вельможи въ тѣ времена, когда высшая аристократія Франціи селилась возлѣ Пале-де-Турнель и Отель Сенъ-Поль. Къ концу XVI вѣка аристократическія фамиліи раздѣлили между собой обширныя пространства, нѣкогда занимаемыя садами при королевскихъ дворцахъ, на что указываютъ названія улицъ: Де-ла-Серизэ, Ботрельи, улица Львовъ и другія.

Квартира г-жи Клапаръ, всѣ стѣны которой были отдѣланы старинными деревянными фанерами; состояла изъ трехъ комнатъ, расположенныхъ въ рядъ: столовой, зала и спальни. Надъ этими комнатами помѣщались кухня и комнатка Оскара. Противъ входной двери виднѣлась дверь въ боковую комнату, врѣзывавшуюся въ пристройку, въ которой находилась деревянная лѣстница; пристройка эта образовала четыреугольную башню, сооруженную изъ массивныхъ камней. Въ этой боковой комнатѣ помѣщался Моро, когда ночевалъ въ Парижѣ. Въ первой комнатѣ, въ которой Пьеротенъ ставилъ кадки, находились шесть стульевъ орѣховаго дерева, съ соломеннымъ сидѣніемъ, столъ и буфетъ; на окнахъ красовались порыжѣвшія занавѣски. Въ гостиной стояла старинная, совершенно поблеклая мебель въ стилѣ Empire, которая должна была служить рекомендаціей домовладѣльцу. Пьеротенъ имѣлъ основаніе думать, что и обстановка спальни не лучше этихъ двухъ комнатъ. Деревянныя фанеры, выкрашенныя грубой клеевой краской, которая портила рисунокъ арабесокъ и фигуръ, производили удручающее впечатлѣніе. Никогда не натиравшійся паркетъ имѣлъ сѣроватый оттѣнокъ, напоминавшій школьные паркеты. Заставъ однажды г-на и г-жу Клапаръ за столомъ, кондукторъ былъ пораженъ тѣмъ, что, несмотря на печать бѣдности, лежавшей на всей обстановкѣ, все у Клапаровъ подавалось на серебрѣ, хотя серебряныя блюда и суповая чашка, потертыя и помятыя, имѣли такой же жалкій видъ, какъ посуда самыхъ бѣдныхъ людей. Самъ Клапаръ ходилъ въ потертомъ сюртукѣ, въ старыхъ туфляхъ, съ зелеными очками на носу и обнажалъ, снимая ужасную фуражку, которой было не менѣе пяти лѣтъ, остроконечный черепъ украшенный грязными рѣдкими нитями, которымъ поэты отказали бы въ названіи волосъ. Лицо его отличалось мертвенной блѣдностью и носило печать трусости и деспотизма.

Изъ этого печальнаго жилья, обращеннаго окнами на сѣверъ, не видно было ничего кромѣ виноградника, разстилавшагося на противоположной стѣнѣ, да колодца въ углу двора. Тѣмъ не менѣе г-жа Клапаръ расхаживала въ своихъ каморкахъ съ достоинствомъ королевы, поступью женщины, не привыкшей ходить пѣшкомъ. Иногда, выражая Пьеротену свою благодарность, она бросала на него взглядъ, который могъ бы привести въ умиленіе посторонняго наблюдателя; отъ времени до времени она давала ему монету въ двѣнадцать су. Голосъ ея былъ очарователенъ. Пьеротенъ не узналъ Оскара по той простой причинѣ, что мальчикъ учился въ коллежѣ и что онъ ни разу не видѣлъ его въ улицѣ де-Ла-Серизэ.

Такова была печальная исторія, которую Пьеротенъ никогда не разгадалъ бы, несмотря на то, что онъ наводилъ справки у привратницы дома, гдѣ жили Клапары. Но привратница ничего не могла сказать ему; она знала только, что Клапары платятъ двѣсти пятьдесятъ франковъ въ годъ за квартиру, что къ нимъ ежедневно приходитъ на нѣсколько часовъ работница и что г-жа Клапаръ нерѣдко сама стираетъ мелкое бѣлье.

Нѣтъ совершенно зачерствѣлыхъ преступниковъ или, вѣрнѣе, они встрѣчаются очень рѣдко; еще рѣже встрѣчаемъ мы среди обыкновенныхъ мошенниковъ людей, которые не проявляли бы нѣкоторыя симпатичныя стороны характера. Можно представлять подложные счета хозяину, можно стараться по возможности больше наполнять свои амбары, но сколачивая болѣе или менѣе нечестными путями свое состояніе, эти люди не отказываютъ себѣ въ удовольствіи сдѣлать доброе дѣло. Изъ любопытства ли, изъ самолюбія или вслѣдствіе случайнаго настроенія, но въ жизни каждаго человѣка бываетъ минута, когда онъ поддается потребности дѣлать добро. Можетъ быть, онъ впослѣдствіи назоветъ этотъ порывъ заблужденіемъ и не поддастся ему во второй разъ, но онъ приноситъ извѣстную дань добру, какъ самый грубый человѣкъ хоть разъ или два въ жизни приноситъ дань граціямъ. И если прегрѣшенія Моро заслуживаютъ прощенія, то однимъ изъ смягчающихъ его вину обстоятельствъ является то постоянство, съ которымъ онъ поддерживалъ бѣдную женщину, расположеніе которой нѣкогда преисполняло его гордости и которая въ дни опасности скрывала его у себя. Эта женщина, извѣстная во время Директоріи своей связью съ однимъ изъ пяти властелиновъ Франціи, вышла замужъ, благодаря этой всесильной протекціи, за подрядчика Гюссона, нажившаго милліоны. Разоренный Наполеономъ въ 1802 году, несчастный подрядчикъ лишился разсудка и бросился въ Сену, оставивъ красавицу-жену беременной. Моро, одинъ изъ ближайшихъ друзей г-жи Гюссонъ, былъ въ то время приговоренъ къ смертной казни и потому не могъ жениться на ней. Двадцатидвухлѣтняя вдова, убитая горемъ, вышла замужъ за чиновника Клапара, молодого человѣка двадцати семи лѣтъ, подававшаго большія надежды. Но Клапаръ, отличавшійся самой вульгарной красотой, былъ далеко не уменъ. Полагая, что г-жа Гюссонъ обладаетъ значительнымъ состояніемъ, онъ прикинулся страстно влюбленнымъ въ нее, но такъ какъ у нея не было ничего, а онъ не въ состояніи былъ удовлетворить тѣмъ потребностямъ къ роскоши, къ которымъ она привыкла въ дни своего блеска, то онъ оказался тяжелымъ бременемъ для нея. Въ министерствѣ финансовъ, гдѣ онъ получалъ 1.800 франковъ жалованья въ годъ, онъ былъ на весьма плохомъ счету. Когда Моро, вернувшись къ графу де-Серизи, узналъ о бѣдственномъ положеніи г-жи Гюссонъ, онъ выхлопоталъ для нея наканунѣ своей женитьбы мѣсто первой камеръ-фрау у матери императора. Клапару нельзя было, несмотря на протекцію, разсчитывать на повышеніе -- бездарность его слишкомъ бросалась въ глаза. Въ 1815 году, послѣ паденія императора, блестящая Аспазія Директоріи осталась безъ всякихъ средствъ въ жизни; только благодаря содѣйствію графа де-Серизи удалось выхлопотать Клапару мѣсто при одномъ изъ бюро городского управленія. Моро, единственный покровитель бывшей милліонерши, добился для Оскара городской стипендіи въ коллежѣ Генриха IV и старался поддерживать несчастную семью всѣмъ, что находилъ возможнымъ удѣлить изъ своихъ продуктовъ, Оскаръ являлся единственной надеждой бѣдной матери, которой можно было поставить въ упрекъ только ея безграничную снисходительность къ этому мальчику, предмету антипатіи Клапара. Къ несчастью, Оскаръ отличался нѣкоторой ограниченностью или, вѣрнѣе, наивностью, которой не замѣчала г-жа Клапаръ. Эта наивность настолько безпокоила управляющаго, что онъ попросилъ г-жу Клапаръ прислать Оскара на мѣсяцъ въ Прель, гдѣ можно было спокойно изучить его и рѣшить, къ какой карьерѣ онъ способенъ. Моро надѣялся представить въ будущемъ Оскара графу, какъ своего преемника. Но чтобы понять особенности характера бѣднаго юноши и его доведеннаго до глупости самолюбія, необходимо констатировать, какія причины могли обусловить эти черты. Прежде всего нужно замѣтить, что Оскаръ родился при дворѣ матери императора. Съ первыхъ годовъ дѣтства глаза его были ослѣплены царской роскошью, и въ воображеніи мальчика сохранилось впечатлѣніе цѣлаго ряда великолѣпныхъ картинъ и роскошныхъ празднествъ, о которыхъ онъ не переставалъ мечтать. Тщеславіе, свойственное большинству школьниковъ, развилось въ немъ, благодаря этимъ воспоминаніямъ дѣтства, до болѣзненной степени. Быть можетъ, и мать слишкомъ часто и въ черезчуръ восторженныхъ выраженіяхъ вспоминала о тѣхъ дняхъ, когда она была царицей Парижа. Къ тому же Оскару, только-что окончившему курсъ въ коллежѣ, приходилось, вѣроятно, отражать насмѣшки, которыми платные ученики обыкновенно осыпаютъ стипендіатовъ, если только послѣдніе не умѣютъ внушить къ себѣ нѣкоторое почтеніе своей физической силой. Что касается до г-жи Клапаръ, то воспоминаніе о былой роскоши и красотѣ, любовь къ сыну, покорно мирившаяся съ нищетой и доходившая до ослѣпленія, надежды, возлагавшіяся ею на этого сына и страданія, переносившіяся съ необыкновеннымъ героизмомъ -- все это дѣлало изъ несчастной матери одну изъ тѣхъ дивныхъ фигуръ, которыя невольно останавливаютъ на себѣ вниманіе наблюдателя въ Парижѣ.

Неспособный разгадать ни глубокой привязанности Моро къ этой женщинѣ, ни отношеній ея къ своему протеже 1797 года, ея единственному другу, Пьеротенъ не сообщилъ ей о подозрѣніи, которое зародилось въ его головѣ относительно опасности, ожидавшей Моро. Двусмысленное: "довольно съ насъ и заботъ о насъ самихъ", произнесенное лакеемъ графа, звучало еще въ сердцѣ кондуктора, опираясь на чувство безпрекословнаго повиновенія тѣмъ, кого онъ привыкъ считать господами страны. Впрочемъ, въ данную минуту Пьеротенъ былъ всецѣло озабоченъ своимъ собственнымъ дѣломъ и чувствовалъ, что въ головѣ его столько же иголокъ, сколько пятифранковыхъ монетъ въ 1000 франкахъ! Путешествіе въ семь лье казалось, вѣроятно, очень далекимъ этой бѣдной матери, которая, быть можетъ, никогда не выѣзжала за черту города... "Хорошо, сударыня!.. Да, сударыня",-- повторялъ Пьеротенъ, но лицо его выражало желаніе избавиться поскорѣй отъ этихъ безполезныхъ наставленій.

-- Уложите вещи такъ, чтобы они не промокли въ случаѣ перемѣны погоды.

-- У меня есть закрытое помѣщеніе,-- сказалъ Пьеротенъ.-- Впрочемъ, убѣдитесь сами, сударыня, смотрите, какъ заботливо ихъ укладываютъ.

-- Оскаръ, не оставайся больше двухъ недѣль, какъ бы тебя ни упрашивали,-- продолжала г-жа Клапаръ, возвращаясь къ сыну... Какъ бы ты ни старался, ты не сумѣешь понравиться г-жѣ Моро. Къ тому же ты долженъ быть дома къ концу сентября, такъ какъ нужно отправиться въ Бельвиль, къ твоему дядѣ въ Кард о.

-- Да, маменька...

-- И въ особенности не говори тамъ, о сословныхъ различіяхъ. Не забывай ни на минуту, что г-жа Моро была горничной г-жи...

-- Да, маменька...

Оскаръ, какъ и всѣ молодые люди съ болѣзненнымъ самолюбіемъ, глубоко страдалъ, вынужденный выслушивать эти наставленія у воротъ гостинницы "Серебрянаго Льва".

-- Ну, прощайте, маменька. Дилижансъ сейчасъ тронется... вотъ уже запрягли лошадь.

Г-жа Кланаръ, совершенно забывая о томъ, что находится въ самомъ центрѣ Сенъ-Денискаго предмѣстья, обняла своего сына и, вынимая булку изъ своей корзинки, сказала:

-- Вотъ, ты чуть было не забылъ взять булку и шоколадъ. Дитя мое, повторяю, не ѣшь ничего въ трактирахъ, тамъ запрашиваютъ за все въ десять разъ больше, чѣмъ слѣдуетъ.

Оскару отъ души хотѣлось, чтобы мать его очутилась за нѣсколько верстъ отъ него въ то время, какъ она клала ему въ карманъ булку и шоколадъ. Вся эта сцена происходила при двухъ свидѣтеляхъ -- двухъ молодыхъ франтахъ, которые казались старше Оскара на нѣсколько лѣтъ, были лучше одѣты, а главное -- явились безъ провожатыхъ. Въ походкѣ ихъ, въ туалетѣ и манерахъ сказывалась та полная независимость, которая составляетъ мечту дѣтей, еще не вышедшихъ изъ подъ опеки родителей. Эти молодые люди представляли для Оскара цѣлый міръ.

-- Онъ говоритъ "маменька",-- сказалъ смѣясь одинъ изъ молодыхъ людей другому.

Оскаръ услышалъ это замѣчаніе.

-- Прощайте!-- воскликнулъ онъ въ порывѣ нетерпѣнія.

Нужно замѣтить, что г-жа Клапаръ дѣйствительно говорила очень громко и точно желала посвятить всю улицу въ свои сердечныя дѣла.

-- Что съ тобою, Оскаръ?-- спросила бѣдная мать, оскорбленная въ своихъ чувствахъ.-- Не понимаю тебя,-- продолжала она строгимъ тономъ, полагая (заблужденіе всѣхъ матерей, балующихъ своихъ дѣтей), что она можетъ импонировать ему.-- Послушай, Оскаръ,-- поспѣшила она прибавить болѣе мягкимъ тономъ,-- ты вообще любишь болтать, любишь толковать о томъ, что тебѣ извѣстно или даже неизвѣстно, и все это изъ хвастовства, изъ глупѣйшаго самолюбія. Повторяю тебѣ, не давай воли своему языку. Ты еще не знаешь жизни, сокровище мое,-- прибавила она болѣе мягкимъ тономъ,-- и не можешь узнать сразу людей, съ которыми тебѣ придется встрѣтиться. А между тѣмъ нѣтъ ничего опаснѣе, какъ болтовнѣ въ общественныхъ дилижансахъ. Помни, что въ такихъ дилижансахъ порядочные люди молчатъ.

Молодые люди, о которыхъ мы упомянули, дошли, вѣроятно, до глубины двора и теперь возвращались: подъ воротами снова раздался стукъ ихъ каблуковъ. Быть можетъ, они слышали эту проповѣдь. Чтобы избавиться отъ матери, Оскаръ рѣшился прибѣгнуть къ послѣднему средству.

-- Матушка,-- сказалъ онъ,-- ты стоишь на сквозномъ вѣтру, ты рискуешь простудиться. Впрочемъ, пора садиться.

Повидимому, юноша задѣлъ чувствительную струнку матери; она обняла сына и стала цѣловать его съ такой страстностью, точно ему предстоялъ далекій путь. Наконецъ, она со слезами на глазахъ проводила его до дилижанса.

-- Не забудь дать пять франковъ слугамъ,-- сказала она.-- Напиши мнѣ раза три въ теченіе этихъ двухъ недѣль, веди себя хорошо и не забывай моихъ наставленій. Бѣлья у тебя достаточно, такъ что нѣтъ надобности отдавать его тамъ прачкѣ. А главное, помни всегда расположеніе къ намъ г-на Моро, слушай его, какъ родного отца и слѣдуй его совѣтамъ.

Когда Оскаръ усаживался въ дилижансъ, брюки его приподнялись и обнаружились его синіе чулки, а распахнувшійся сюртукъ открылъ новую заплатку на брюкахъ. Улыбка молодыхъ людей, отъ вниманія которыхъ не ускользнули эти признаки почтенной бѣдности, нанесла новую рану самолюбію юноши.

-- Оскаръ записался первымъ,-- сказала мать Пьеротену,-- онъ можетъ занять первое мѣсто... Садись въ уголъ,-- обратилась она къ сыну, продолжая смотрѣть на него съ невыразимой нѣжностью и съ любовью улыбаясь ему.

О, какъ сожалѣлъ въ эту минуту Оскаръ о томъ, что невзгоды и лишенія разрушили красоту матери, что нужда и материнская самоотверженность не дозволяли ей изящно одѣваться! Одинъ изъ двухъ молодыхъ людей, тотъ, у котораго были ботинки со шпорами, толкнулъ другого локтемъ, указывая ему на мать Оскара, а тотъ закрутилъ вверхъ свои усы жестомъ, который говорилъ:-- Хороша, нечего сказать!

"Какъ избавиться отъ маменьки?" -- думалъ Оскаръ, принимая озабоченный видъ.

-- Что съ тобою?-- спросила г-жа Клапаръ.

Оскаръ -- о, извергъ!-- сдѣлалъ видъ, что не разслышалъ вопроса. Быть можетъ, г-жа Клапаръ дѣйствительно обнаруживала отсутствіе такта, но сильныя чувства такъ эгоистичны!

-- Жоржъ, тебѣ нравится путешествующія дѣти?-- спросилъ, одинъ изъ молодыхъ людей, обращаясь къ своему другу.

-- Да, милый Амори, если только они перестали сосать молоко матери, если имя ихъ Оскаръ и если у нихъ есть шоколадъ.

Эти слова были сказаны вполголоса, такъ что Оскару предоставлялось разслышать или не разслышать ихъ. Отношеніе его къ этому вопросу должно было показать путешественникамъ, что можно было себѣ позволить съ юношей для развлеченія во время путешествія. Оскаръ сдѣлалъ видъ, что не слышитъ. Онъ оглядѣлся вокругъ себя, чтобы убѣдится въ томъ, тутъ ли еще его мать, присутствіе которой тяготѣло надъ нимъ точно тяжелый кошмаръ. Онъ зналъ насколько она любитъ его и былъ увѣренъ въ томъ, что она не такъ скоро разстанется съ нимъ. Онъ невольно сравнивалъ костюмы молодыхъ людей съ своимъ костюмомъ и вмѣстѣ съ тѣмъ чувствовалъ, что насмѣшливая улыбка ихъ относится не только къ его одеждѣ, но и къ туалету его матери.

"Ахъ, если бы они ушли!" думалъ онъ.

Увы! Въ то время, какъ Жоржъ подумалъ объ этомъ, Амори сказалъ Жоржу, слегка ударяя своей тросточкой по колесу дилижанса:

-- Неужели же ты намѣренъ, другъ мой, ввѣрить свою жизнь этой хрупкой ладьѣ?

-- Ничего не подѣлаешь,-- возразилъ Жоржъ.

Оскаръ вздохнулъ, замѣтивъ щегольскую шляпу своего спутника, едва прикрывавшую его великолѣпные, изящно завитые свѣтлорусые волосы; у Оскара волосы были острижены подъ гребешокъ по приказанію отчима. Тщеславный юноша имѣлъ круглое, полное лицо, оживленное здоровымъ румянцемъ, тогда какъ у его дорожнаго товарища было блѣдное продолговатое лицо и довольно большой лобъ. Любуясь плотно обтягивавшими ногу брюками стального цвѣта, сюртукомъ съ бранденбурами, плотно прилегавшимъ къ таліи, Оскаръ думалъ о томъ, что этотъ романическій незнакомецъ, надѣленный такими преимуществами, злоупотребляетъ своимъ превосходствомъ; такъ некрасивая женщина чувствуетъ себя оскорбленной однимъ присутствіемъ красавицы. Шумъ желѣзныхъ шпоръ франта звучалъ слишкомъ безцеремонно и болѣзненно отдавался въ душѣ Оскара. Притомъ же Оскаръ чувствовалъ себя настолько стѣсненнымъ въ своемъ платьѣ, перешитомъ дома изъ платья отца, насколько тотъ чувствовалъ себя свободно въ своемъ изящномъ костюмѣ.-- "У этого молодца должно быть нѣсколько десятковъ франковъ въ карманѣ",-- подумалъ Оскаръ. Въ эту минуту онъ увидѣлъ на груди незнакомца золотую цѣпь, на концѣ которой, вѣроятно, были золотые часы. Съ этого момента незнакомецъ получилъ въ глазахъ Оскара значеніе важной особы.

Воспитанный съ 18,15 года въ улицѣ de la Cerisaie, приходя домой въ дни отпусковъ и возвращаясь въ училище всегда въ сопровожденіи отца, Оскаръ не имѣлъ возможности сравнить свою бѣдную домашнюю обстановку съ обстановкой другихъ людей. Воспитаніе онъ, по совѣту Моро, получилъ очень суровое, очень рѣдко бывалъ въ театрѣ, да и то не шелъ дальше театра Ainbigu-Comique, гдѣ онъ не могъ видѣть особеннаго изящества. Впрочемъ, въ театрѣ, ребенокъ, вниманіе котораго направлено исключительно на сцену, едва ли замѣчаетъ публику. Отчимъ Оскара все еще носилъ по обычаю временъ имперіи часы свои въ карманѣ панталонъ и спускалъ на животъ толстую золотую цѣпь со связкой разнообразнѣйшихъ брелоковъ -- печатей разной формы, ключа съ круглой, плоской головкой, на которой красовался мозаичный пейзажъ. Оскаръ, для котораго эти старинные предметы составляли nec plus ultra роскоши, былъ ослѣпленъ элегантной наружностью незнакомца. Молодой франтъ, казалось, дразнилъ Оскара своими тщательно натянутыми перчатками и тростью съ золотымъ набалдашникомъ, которой онъ граціозно помахивалъ. Оскаръ вступалъ въ тотъ послѣдній періодъ отрочества, когда мелочи доставляютъ большія радости и причиняютъ большія страданія, когда несчастье предпочитается уродливому костюму, когда самолюбіе, игнорируя высшіе интересы, останавливается на мелочахъ; юноша желаетъ казаться мужчиной, старается возвысить себя въ глазахъ другихъ. Но съ другой стороны, не подлежитъ сомнѣнію, что если юноша способенъ чувствовать зависть по отношенію къ изящно одѣтому болвану, то онъ способенъ также восторгаться талантомъ, преклоняться передъ геніемъ. Эти недостатки, если только они не пустили глубокихъ корней въ сердцѣ юноши, доказываютъ избытокъ силъ и силу воображенія. Пусть юноша 19 лѣтъ, единственный сынъ, строго воспитанный въ условіяхъ крайней бѣдности, на которую обреченъ жалкій чиновникъ, получающій въ годъ 1.200 франковъ жалованья, пусть такой юноша восхищается сюртукомъ съ бранденбурами, подбитымъ шелкомъ, жилеткой изъ поддѣльнаго кашемира и галстукомъ, продѣтымъ въ кольцо мѣщанскаго вкуса,-- развѣ эти недостатки не встрѣчаются на каждомъ шагу, во всѣхъ слояхъ общества, гдѣ нижестоящіе завидуютъ вышестоящимъ? Даже геніальный человѣкъ зачастую не свободенъ отъ этого недостатка. Развѣ Руссо не восхищался Вектуромъ и Баклемъ? Но Оскаръ перешелъ отъ чувства къ дѣйствію, онъ почувствовалъ себя униженнымъ и началъ сердиться на своего дорожнаго товарища, въ душѣ его заговорило тайное желаніе доказать, что онъ равенъ ему. Оба друга все еще расхаживали между воротами и конюшнями; отъ времени до времени они выходили на улицу и посматривали на Оскара, забившагося въ уголъ. Оскаръ, увѣренный въ томъ, что они смѣются надъ нимъ, прикидывался совершенно равнодушнымъ. Онъ даже сталъ насвистывать мотивъ одной пѣсни, въ то время введенной въ моду либералами: "c'est la faute à Voltaire, c'est la faute à Rousseau". Молодые люди приняли его за младшаго клерка какого-нибудь адвоката.

-- Должно быть это одинъ изъ оперныхъ хористовъ,-- сказалъ Амори.

Выведенный изъ себя, бѣдный Оскаръ вскочилъ, приподнялъ спинку и обратился къ Пьеротену:-- Когда же мы двинемся!

-- Сейчасъ,-- сказалъ кондукторъ, державшій кнутъ въ рукѣ и вглядывавшійся въ улицу д'Ангіенъ.

Въ эту минуту сцена оживилась появленіемъ молодого человѣка, котораго сопровождалъ отрокъ, повидимому, его ученикъ; за ними шелъ коммиссіонеръ, толкая передъ собою ручную телѣжку. Молодой человѣкъ заговорилъ вполголоса съ Пьеротеномъ, который позвалъ своего слугу. Явившійся слуга принялся выгружать телѣжку, въ которой, кромѣ двухъ чемодановъ, были ведра, щетки, странной формы ящики, множество свертковъ и разныхъ орудій, которые младшій изъ двухъ прибывшихъ, стоявшій на имперіалѣ, укладывалъ съ такой быстротой, что бѣдный Оскаръ, улыбавшійся своей матери, стоявшей на противоположной сторонѣ улицы, не замѣтилъ ни одной изъ принадлежностей, указывавшихъ на профессію новоприбывшихъ пассажировъ. На младшемъ изъ нихъ, юношѣ лѣтъ шестнадцати, была сѣрая блуза, перетянутая кожанымъ лакированнымъ поясомъ. Фуражка его, ухарски надѣтая набекрень, и живописный безпорядокъ его темныхъ волнистыхъ волосъ, ниспадавшихъ на плечи, указывали на веселый нравъ. Черный шелковый галстухъ оттѣнялъ очень бѣлую шею и повышалъ блескъ сѣрыхъ глазъ. Подвижность его смуглаго лица, оживленнаго румянцемъ, очертаніе полныхъ губъ, нѣсколько оттопыренныя уши, вздернутый носъ,-- все въ этой физіономіи напоминало насмѣшливый умъ Фигаро, а живость жестовъ юноши и его полный ироніи взглядъ свидѣтельствовали о раннемъ умственномъ развитіи, обусловленномъ увлеченіемъ спеціальной профессіей. Точно чувствуя за собой нѣкоторую нравственную силу, этотъ ребенокъ, превратившійся въ мужчину, благодаря своему призванію, казался совершенно индифферентнымъ къ вопросу о внѣшности и насмѣшливо поглядывалъ на свои нечищенные сапоги и свои панталопы изъ простой парусинки, отыскивая на нихъ пятна и любуясь ихъ эффектомъ.

-- Ну, и хорошъ же я!-- сказалъ онъ, отряхивая пыль и обращаясь къ своему товарищу.

Послѣдній окинулъ говорившаго взглядомъ, въ которомъ сказывалось сознаніе власти надъ мальчикомъ; опытный взглядъ тотчасъ же призналъ бы въ. этомъ мальчикѣ ученика какого-нибудь, извѣстнаго живописца.

-- Не дурачься, Мистигрисъ,-- отвѣчалъ учитель.-- Вѣроятно это было прозвище, данное ученику въ мастерской.

Учитель былъ блѣдный, худощавый молодой человѣкъ съ густыми черными волосами, находившимися въ самомъ фантастическомъ безпорядкѣ. Но эта пышная шевелюра казалась необходимой принадлежностью огромной головы съ широкимъ лбомъ, свидѣтельствовавшимъ о выдающихся умственныхъ способностяхъ. Лицо его было настолько оригинально, что не могло быть названо некрасивымъ, но оно было точно измождено какой-нибудь хронической болѣзнью или лишеніями, обусловленными нуждой -- одной изъ самыхъ ужасныхъ хроническихъ болѣзней или же глубокимъ горемъ, недавно постигшимъ его и еще свѣжимъ въ его сердцѣ. Костюмъ его, гармонировавшій съ костюмомъ Мистигриса, состоялъ изъ потертаго, но очень чистаго сюртука американскаго зеленаго цвѣта и черной жилетки, застегнутой до верху, какъ и сюртукъ. Запыленные сапоги свидѣтельствовали о томъ, что онъ пришелъ пѣшкомъ издалека. Окинувъ окрестность быстрымъ взглядомъ, художникъ остановилъ свой взоръ на виднѣвшемся отсюда длинномъ дворѣ гостинницы "Серебрянаго Льва" съ его постройками и конюшнями, осмотрѣлъ малѣйшія подробности и взглянулъ на Мистигриса, тоже погруженнаго въ созерцаніе окрестности.

-- Премило!-- сказалъ Мистигрисъ.

-- Да, недурно,-- подхватилъ учитель.

-- Мы пришли слишкомъ рано,-- сказалъ Мистигрисъ.-- Не удастся ли намъ подкрѣпиться чѣмъ-нибудь? Мой желудокъ, какъ и природа, не терпитъ пустоты.

-- Не успѣемъ ли мы выпить чашку кофе?-- спросилъ молодой человѣкъ мягкимъ голосомъ, обращаясь къ Пьеротену.

-- Только не засиживайтесь тамъ,-- сказалъ Пьеротенъ.

-- Ладно, у насъ есть еще четверть часа времени,-- сказалъ Мистигрисъ, обнаруживая даръ наблюдательности, свойственной парижской молодежи.

Оба пассажира удалились. Въ кухнѣ гостинницы пробило девять часовъ. Жоржъ нашелъ необходимымъ обратиться къ Пьеротсну.

-- Эхъ, любезный, имѣя колымагу такого устройства,-- сказалъ онъ, стуча своей тросточкой по колесу,-- нужно, по крайней мѣрѣ, стараться быть аккуратнымъ.-- Чортъ возьми! Никто не рѣшится трястись въ ней ради своего удовольствія, только чертовски спѣшныя дѣла могутъ заставить человѣка довѣрить этому ящику свои кости. Да и кляча эта, которую вы называете Ружо, не въ состояніи нагнать потерянное время.

-- Мы можемъ запречь Бишетту, пока эти два пассажира пьютъ кофе,-- возразилъ Пьеротенъ.-- Иди,-- обратился онъ къ слугѣ,-- узнай, поѣдетъ ли съ нами дядя Леже?

-- А гдѣ этотъ дядя Леже?-- спросилъ Жоржъ.

-- Напротивъ, въ 50 номерѣ... онъ не нашелъ мѣста въ бомонскомъ дилижансѣ,-- сказалъ Пьеротенъ слугѣ, не отвѣчая Жоржу и отправляясь за Бишеттой.

Жоржъ пожалъ руку своему другу Амори и сѣлъ въ дилижансъ, бросивъ съ важнымъ видомъ большой портфель подъ подушку сидѣнья; онъ занялъ уголъ, противоположный тому, на которомъ сидѣлъ Оскаръ.

-- Этотъ дядя Леже безпокоитъ меня,-- сказалъ онъ.

-- Напрасно, нельзя лишить насъ нашихъ мѣстъ... у меня первый номеръ,-- возразилъ Оскаръ.

-- А у меня второй,-- сказалъ Жоржъ.

Въ то время, какъ Пьеротенъ появился съ Бишеттой, къ дилижансу подошелъ слуга въ сопровожденіи толстяка, вѣсомъ не менѣе ста двадцати килограммовъ. Леже принадлежалъ къ породѣ фермеровъ съ большимъ животомъ и широкой спиной. На немъ былъ короткій сюртучекъ изъ синяго холста; бѣлыя гамаши, доходившія до самыхъ колѣнъ, охватывали панталоны изъ полосатаго бархата и придерживались серебряными пряжками; сапоги его, подбитые желѣзными гвоздями, вѣсили, по меньшей мѣрѣ, по четыре фунта каждый. Въ рукѣ у него была маленькая красноватая, блестящая палочка съ толстымъ набалдашникомъ, привязанная ремешкомъ къ кисти руки.

-- Вы -- дядя Леже?-- спросилъ серьезно Жоржъ, въ то время, какъ фермеръ старался поднять ногу на ступеньку дилижанса.

-- Точно такъ,-- сказалъ фермеръ, обращая къ Жоржу свое, напоминавшее Людовика XVIII, лицо съ полными, красными щеками, между которыми едва виднѣлся носъ, который на каждомъ другомъ лицѣ показался бы огромнымъ; надъ улыбающимися глазами висѣли мѣшки съ жиромъ

-- Ну, братецъ, давай руку,-- сказалъ онъ Пьеротену.

Кондуктору и его слугѣ съ трудомъ удалось поднятъ фермера. "Гопъ-ла! Оге! Гисо!" кричалъ все время Жоржъ.

-- О, мнѣ недалеко... только до "Погреба",-- сказалъ фермеръ, отвѣчая шуткой на шутку.-- Во Франціи всѣ понимаютъ шутку.

-- Садитесь въ углубленіе,-- сказалъ Пьеротенъ,-- васъ будетъ шестеро.

-- Вы обѣщали впречь еще одну лошадь,-- замѣтилъ Жоржъ.-- Можетъ быть, это такой же призракъ, какъ третья лошадь на почтовыхъ трактахъ?

-- Вотъ она, гражданинъ,-- сказалъ Пьеротепъ, указывая жестомъ на Бишетту.

-- Онъ называетъ это насѣкомое лошадью!-- воскликнулъ съ удивленіемъ Жоржъ.

-- О, это превосходная лошадка!-- сказалъ фермеръ, который успѣлъ усѣсться.-- Честь имѣю кланяться, господа! Двинемся ли мы, Пьеротенъ?

-- Есть еще два пассажира, которые пьютъ кофе въ трактирѣ,-- возразилъ Пьеротенъ.

Въ эту минуту показались художникъ и его ученикъ.

-- Ну, пора ѣхать!-- крикнули всѣ въ одинъ голосъ.

-- Сейчасъ поѣдемъ. Ну, трогай!-- крикнулъ Пьеротенъ, обращаясь къ слугѣ, который сдвинулъ камни, тормозившіе колеса.

Кондукторъ взялъ возжи и издалъ тотъ характерный носовой звукъ: "Но!.. но!..", которымъ приглашаютъ животныхъ собраться съ силами; изрядно окоченѣлыя лошади подкатили дилижансъ къ воротамъ гостинницы "Серебрянаго Льва". Послѣ этого подготовительнаго маневра Пьеротенъ посмотрѣлъ въ улицу д'Ангіенъ и исчезъ, оставивъ свою карету подъ присмотромъ слуги.

-- Куда это онъ?-- спросилъ Мистигрисъ.

-- Онъ пошелъ въ конюшню за овсомъ,-- сказалъ овернецъ, посвященный во всѣ обычныя хитрости, которыя служили для успокоенія нетерпѣливыхъ пассажировъ.

-- Скоро сказка сказывается, да не скоро дѣло дѣлается,-- сказалъ бѣдный художникъ.

Черезъ нѣсколько минутъ Пьеротенъ возвратился въ сопровожденіи графа де-Серизи, который пришелъ по улицѣ de l'Echiquier и, повидимому, уже успѣлъ переговорить съ ІТьеротеномъ.

-- Дядя Леже, не уступители вы ваше мѣсто г-ну графу? Грузъ распредѣлится болѣе равномѣрно.

-- И тогда мы уѣдемъ не раньше, какъ черезъ часъ, если вы будете кататься такимъ образомъ,-- сказалъ Жоржъ.-- Придется снять эту чертовскую перекладину, которую мы уложили съ такимъ трудомъ, всѣмъ придется выдти изъ-за одного пассажира, который пришелъ послѣднимъ... Каждый въ правѣ сохранить то мѣсто, которое онъ занялъ. Гдѣ же вашъ списокъ? Сдѣлайте перекличку? Какое мѣсто занялъ этотъ господинъ?

-- Monsieur le comte...-- началъ Пьеротенъ, видимо смущенный,-- вамъ будетъ очень неудобно.

Пассажиры приняли графа за добраго буржуа, фамилія котораго была Lecomte.

-- Не безпокойте никого,-- сказалъ де-Серизи Пьеротену,-- я сяду рядомъ съ вами на переднемъ сидѣніи.

-- Ну, Мистигрисъ,-- сказалъ художникъ своему ученику,-- вспомни, что юность обязана чтить старость. Ты и представить себѣ не можешь, насколько ты можешь состарѣться: долгія странствованія обезображиваютъ людей. Уступи мѣсто господину Леконту.

Мистигрисъ отворилъ переднюю дверь кабріолета и соскочилъ на землю съ быстротой лягушки, бросающейся въ воду.

-- Вы не можете сидѣть на козлахъ почтенный старецъ,-- сказалъ онъ господину Серизи.

-- Помни, Мистигрисъ, что искусство поддерживаетъ любовь къ людямъ,-- замѣтилъ художникъ.

-- Благодарю васъ, сударь,-- обратился графъ къ художнику, который оказался теперь его сосѣдомъ. Затѣмъ онъ бросилъ бѣглый взглядъ на другихъ пассажировъ, сидѣвшихъ въ каретѣ, что очень оскорбило Оскара и Жоржа.

-- Мы опоздаемъ на часъ и пятнадцать минутъ,-- сказалъ Оскаръ.

-- Кто хочетъ распоряжаться дилижансомъ, долженъ оставить за собой всѣ мѣста,-- замѣтилъ Жоржъ.

Увѣренный теперь въ своемъ инкогнито, графъ де-Серизи не отвѣчалъ на эти замѣчанія и принялъ видъ добродушнаго буржуа.

-- А если бы вамъ пришлось опоздать, господа, то вы, полагаю, были бы очень рады тому, что васъ ждутъ?-- спросилъ фермеръ, обращаясь къ Оскару и Жоржу.

Пьеротенъ смотрѣлъ на Сенъ-Денискія ворота, вертя въ рукахъ кнутъ и точно не рѣшаясь сѣсть на жесткую скамейку, на которой вертѣлся Мистигрисъ.

-- Если вы ждете еще кого-нибудь, то, стало быть, я не послѣдній.

-- Совершенно вѣрно,-- замѣтилъ Мистигрисъ.

Жоржъ и Оскаръ засмѣялись вызывающимъ смѣхомъ.

-- Старикъ видно не далеко ушелъ,-- сказалъ Жоржъ Оскару, восхищенный новымъ знакомствомъ.

Усѣвшись на своихъ козлахъ, Пьеротенъ перегнулся, чтобы посмотрѣть, не найдется ли въ толпѣ еще двухъ пассажировъ, необходимыхъ для полнаго комплекта.

-- Чортъ возьми, два пассажира были бы очень кстати!-- сказалъ онъ.

-- Ну, я еще не заплатилъ, я выйду,-- сказалъ Жоржъ, испугавшись этого заявленія.

-- Что же ты стоишь, Пьеротенъ?-- спросилъ Леже.

Пьеротенъ крикнулъ "но!" тономъ, въ которомъ Бишетта и Ружо разслышали окончательную рѣшимость двинуться и ускореннымъ шагомъ, который скоро пришлось умѣрить, направились къ возвышенности предмѣстья.

У графа де-Серизи было совершенно красное, мѣстами воспаленное лицо, обрамленное серебристо бѣлыми волосами. Люди, болѣе опытные, чѣмъ молодые спутники графа, усмотрѣли бы въ этомъ цвѣтѣ лица воспалительное состояніе кожи, обусловленное тяжелой умственной работой. Прыщи, покрывавшіе лицо графа, до такой степени уродовали его, что только очень проницательный взглядъ могъ найти въ зеленыхъ глазахъ графа тонкій умъ юриста, глубину политическаго дѣятеля и эрудицію законодателя. Лицо было плоское, носъ точно приплюснутъ; шляпа скрывала красоту умнаго лба. Странный контрастъ серебристыхъ волосъ и густыхъ черныхъ бровей разсмѣшилъ легкомысленную молодежь. На графѣ былъ длинный синій сюртукъ, застегнутый по военному до верху, бѣлый галстухъ и высокій бѣлый воротникъ, который образовалъ на каждой щекѣ бѣлый четыреугольникъ; уши были заткнуты ватой. Черныя брюки спускались на сапоги; въ петлицѣ не было никакихъ украшеній, замшевыя перчатки скрывали его руки -- словомъ, ничто не выдавало въ немъ пэра Франціи, одного изъ самыхъ видныхъ дѣятелей страны. Леже никогда не видѣлъ графа де-Серизи, который тоже зналъ фермера только по наслышкѣ. Окидывая пассажировъ бѣглымъ взглядомъ, оскорбившимъ Оскара и Жоржа, графъ искалъ между ними клерка своего нотаріуса. Но, успокоенный видомъ Оскара и Леже, и въ особенности военной осанкой, длинными усами и манерами Жоржа, изобличавшими искателя приключеній, онъ подумалъ, что записка его попала во-время въ руки нотаріуса.

-- Дядя Леже,-- сказалъ Пьеротенъ, добравшись до крутого подъема предмѣстья Сенъ-Дени, въ улицѣ Фиделите,-- не выйдете ли вы тутъ?

-- Я тоже выйду,-- сказалъ графъ, услышавъ это имя.-- Нужно облегчить работу лошадямъ.

-- О, если мы будемъ двигаться такимъ образомъ, то, вѣроятно, сдѣлаемъ четырнадцать миль въ двѣ недѣли!-- воскликнулъ Жоржъ.

-- Чѣмъ же я виноватъ?- сказалъ Пьеротенъ.-- Одинъ изъ пассажировъ желаетъ выдти.

-- Ты получишь отъ меня десять луидоровъ, если исполнишь мою просьбу и не выдашь меня,-- шепнулъ графъ, беря Пьеротена за руку.

-- Ахъ, мои 1.000 франковъ!-- подумалъ Пьеротенъ, но подмигнулъ глазомъ господину де-Серизи, точно говоря: "Разсчитывайте на меня".

Оскаръ и Жоржъ остались въ дилижансѣ.

-- Послушайте, Пьеротенъ,-- крикнулъ Жоржъ, когда дилижансъ поднялся на гору и всѣ пассажиры усѣлись на свои мѣста,-- если вы не можете везти насъ лучше этого -- скажите прямо! Я заплачу за свое мѣсто и возьму лошадь въ Сенъ-Дени: у меня важныя дѣла, не допускающія опозданія.

-- О, вы увидите, онъ прекрасно поѣдетъ теперь,-- сказалъ Леже.

-- Никогда я не опаздываю болѣе, чѣмъ на полчасика,-- вставилъ Пьеротенъ.

-- Ну, такъ подгоните лошадей,-- вѣдь вы не везете папу, неправда ли?

-- Вы не должны оказывать предпочтенія кому-либо изъ пассажировъ, неужели же вы боитесь растрясти этого барина?-- спросилъ Мистигрисъ, указывая на графа.

-- Передъ кукушкой, какъ и передъ хартіей, всѣ пассажиры равны,-- замѣтилъ Жоржъ.

-- Будьте спокойны,-- сказалъ Леже,-- мы доберемся въ Ла-Шапель до полудня.

Ла-Шапель -- деревня, прилегающая къ Сенъ-Дениской заставѣ.

Всѣ тѣ, которымъ приходилось путешествовать, знаютъ, что случайно собравшіеся въ дилижансѣ пассажиры не сразу знакомятся другъ съ другомъ, большею частью они вступаютъ въ бесѣду только проѣхавъ нѣкоторое разстояніе. Во время этого перваго періода, который можно назвать періодомъ безмолвія, пассажиры стараются изучить другъ друга и освоиться со своими мѣстами. Души, такъ же, какъ и тѣла, нуждаются въ пріобрѣтеніи нѣкотораго равновѣсія. Когда пассажиры думаютъ, что угадали профессію, возрастъ и характеръ своихъ спутниковъ, наиболѣе словоохотливый изъ нихъ завязываетъ разговоръ, который большею частью ведется съ большимъ зкаромъ; каждый чувствуетъ потребность скрасить скуку путешествія. Это бываетъ во французскихъ дилижансахъ. У другихъ народовъ нравы иные. Англичане гордятся тѣмъ, что во все время путешествія не раскрываютъ рта. Нѣмцы предаются меланхоліи въ дилижансѣ, а итальянцы слишкомъ недовѣрчивы, чтобы вступать въ бесѣду съ незнакомыми людьми; у испанцевъ нѣтъ болѣе дилижансовъ, а у русскихъ нѣтъ дорогъ. Итакъ, веселость можно встрѣтить только въ тяжелыхъ почтовыхъ каретахъ Франціи, въ странѣ, гдѣ всѣ такъ болтливы и такъ неосторожны, гдѣ всѣ спѣшатъ блеснуть остроуміемъ, гдѣ шутка оживляетъ все -- отъ тяжелой нужды въ низшихъ классахъ до большихъ предпріятій богатыхъ буржуа. Полиція не сдерживаетъ языковъ, а трибуна ввела обсужденіе въ моду. Когда молодой человѣкъ двадцати двухъ лѣтъ одаренъ, какъ, напримѣръ, нашъ франтъ Жоржъ, нѣкоторымъ умомъ, онъ склоненъ злоупотреблять имъ при извѣстныхъ условіяхъ. Нужно замѣтить, что Жоржъ прежде всего рѣшилъ, что онъ умнѣе всѣхъ своихъ спутниковъ. Онъ принялъ графа за фабриканта второго разряда; блѣдный юноша, сопровождавшій Мистигриса, показался ему пустымъ болтуномъ, Оскаръ -- идіотомъ, а толстый фермеръ, однимъ изъ тѣхъ простяковъ, которыхъ забавно мистифицировать. Ознакомившись такимъ образомъ со всѣми, Жоржъ рѣшилъ потѣшиться надъ своими спутниками.

-- Что же,-- сказалъ онъ себѣ въ то время, какъ кукушка выѣзжала изъ Ла-Шапель въ равнину Сенъ-Дени,-- не выдать ли мнѣ себя за Этьенна или Беранже?.. Но эти чудаки не знаютъ, пожалуй, ни того, ни другого... Или за карбонари?.. О, чортъ возьми, меня могутъ арестовать. Не выдать ли себя за одного изъ сыновей маршала Нея?.. Ба, но что же я скажу? Разсказывать имъ о казни отца?.. Это далеко не забавно... Не разыграть ли переодѣтаго русскаго князя? Я наплету имъ разныхъ небылицъ объ этой странѣ... А что если бы я выдалъ себя за кузена профессора философіи?.. О, какъ бы я могъ одурачить ихъ! Но нѣтъ... этотъ болтунъ съ растрепанными волосами толкался, повидимому, на курсахъ въ Сорбоннѣ. Почему я раньше не подумалъ объ этомъ? А такъ хорошо подражаю англичанамъ... я могъ бы разыграть лорда Байрона, путешествующаго инкогнито... Чортъ возьми, упустилъ же такой случай! Я могъ бы явиться сыномъ какого-нибудь палача... вотъ вѣрный способъ очутиться одному за столомъ во время завтрака... Ахъ, вотъ идея... я командовалъ отрядами Али-паши...

Во время этого монолога дилижансъ катился среди столбовъ пыли, поднимавшейся непрерывно по обѣимъ сторонамъ дороги.

-- Какая пыль,-- сказалъ Мистигрисъ.

-- Генрихъ IV умеръ!-- отвѣчалъ его учитель.-- Еще если бы ты заявилъ, что она пахнетъ ванилью, то сказалъ бы по крайней мѣрѣ что-нибудь новое.

-- Вы смѣетесь,-- возразилъ Мистигрисъ,-- а между тѣмъ она дѣйствительно мѣстами пахнетъ ванилью.

-- Вотъ на Востокѣ, откуда я только-что вернулся,-- сказалъ Жоржъ,-- пыль дѣйствительно имѣетъ очень пріятный запахъ, но здѣсь чувствуешь запахъ только тогда, когда наткнешься на такое море пыли, какъ, напримѣръ, въ этомъ мѣстѣ.

-- Вы возвращаетесь съ Востока?-- спросилъ насмѣшливымъ тономъ Мистигрисъ.

-- Ты видишь, что господинъ настолько усталъ отъ далекаго путешествія, что даже занялъ лучшее мѣсто въ дилижансѣ,-- замѣтилъ художникъ.

-- Вы не особенно загорѣли подъ лучами южнаго солнца,-- замѣтилъ Мистигрисъ.

-- О, я только-что всталъ послѣ трехмѣсячной болѣзни, которую доктора признали скрытой формой чумы.

-- У васъ была чума?-- воскликнулъ графъ, дѣлая испуганный жестъ.-- Пьеротенъ, остановите лошадей!

-- Не слушайте его, Пьеротенъ,-- сказалъ Мистигрисъ.-- Вѣдь вамъ говорятъ, что это была "скрытая" чума,-- обратился онъ къ де-Серизи.

-- О ней говорятъ: Peste!-- воскликнулъ художникъ.

-- Или: Peste soit du bourgeois!-- подхватилъ Мистигрисъ.

-- Мистигрисъ,-- началъ опять учитель,-- я высажу васъ изъ дилижанса, если вы затѣете ссору. Такъ вы были на Востокѣ?-- обратился онъ къ Жоржу.

-- Да, милостивый государь, сначала я былъ въ Египтѣ, затѣмъ отправился въ Грецію, гдѣ поступилъ на службу къ Али, янинскому пашѣ... Но трудно устоять противъ климата этихъ странъ, и въ концѣ концовъ всякаго рода волненія, обусловленныя жизнью на Востокѣ, наградили меня разстройствомъ печени.

-- А, такъ вы служили тамъ?-- сказалъ толстякъ-фермеръ.-- Сколько же вамъ лѣтъ?

-- Мнѣ двадцать девять лѣтъ,-- продолжалъ Жоржъ, на котораго обратились взоры всѣхъ пассажировъ.-- Восемнадцати лѣтъ я участвовалъ, будучи простымъ солдатомъ, въ знаменитой кампаніи 1813 года; послѣ сраженія при Ганау, я получилъ чинъ сержанта при Монтро, я былъ произведенъ въ подпоручики и получилъ орденъ отъ... тутъ, надѣюсь, нѣтъ шпіоновъ?.. отъ императора.

-- Вы имѣете орденъ?-- спросилъ Оскаръ.-- Но почему же вы не посите его?

-- Орденъ, данный тѣми?.. Недурно! Впрочемъ, приличные люди не носятъ орденовъ во время путешествій. Вотъ, напримѣръ, этотъ господинъ...-- Жоржъ указалъ на графа...-- готовъ держать пари на что угодно...

-- Держать пари на что угодно, значитъ совсѣмъ не держать пари,-- сказалъ художникъ Мистигрису.

-- Готовъ держать пари на что угодно,-- повторилъ Жоржъ съ аффектаціей,-- что этотъ господинъ покрытъ орденами.

-- У меня,-- отвѣчалъ смѣясь графъ,-- дѣйствительно большой крестъ Почетнаго Легіона, русскій орденъ Св. Андрея, прусскій орденъ Орла, сардинскій орденъ Апонціады и орденъ Золотого Рука.

-- И все это ѣдетъ въ кукушкѣ?-- спросилъ Мистигрисъ.

-- Ого, этотъ господинъ съ кирпичнымъ цвѣтомъ лица развертывается,-- сказалъ Жоржъ на ухо Оскару.-- Ну, на чемъ же я остановился?-- продолжалъ онъ громкимъ голосомъ.-- Я не скрываю этого, я боготворю императора...

-- Я тоже служилъ ему,-- сказалъ графъ.

-- Что за человѣкъ!-- воскликнулъ Жоржъ.

-- Я ему многимъ обязанъ,-- возразилъ графъ, мастерски разыгрывая простака.

-- Не онъ ли далъ вамъ всѣ ваши ордена?-- спросилъ Мистигрисъ.

-- И какое количество онъ употреблялъ табаку!-- продолжалъ де-Серизи.

-- О, да, онъ даже набивалъ имъ свои карманы, сказалъ Жоржъ.

-- Мнѣ говорили объ этомъ,-- замѣтилъ Леже съ выраженіемъ недоумѣнія въ лицѣ.

-- Этого мало,-- продолжалъ Жоржъ.-- Онъ даже жевалъ табакъ. Я видѣлъ его при Ватерло, когда маршалъ Сультъ схватилъ его и бросилъ въ экипажъ въ тотъ моментъ, когда онъ собирался стрѣлять въ англичанъ...

-- Вы были при Ватерло?-- спросилъ Оскаръ, въ глазахъ котораго вспыхнулъ огонекъ.

-- Да, молодой человѣкъ, я участвовалъ въ кампаніи 1815 года. Я былъ капитаномъ при Mont-Saint-Jean и удалился на берега Луары, когда насъ распустили. Но Франція оттолкнула меня и я не могъ оставаться на родинѣ. Я рѣшилъ удалиться съ нѣсколькими молодцами, Сеньвомъ, Кассовомъ и другими... они и теперь находятся въ Египтѣ, на службѣ у Мегмеда-паши, презабавнаго субъекта, могу васъ увѣрить. Онъ былъ простой торговецъ табакомъ въ Кавалѣ, а теперь собирается захватить всю власть въ свои руки. Вы видѣли его на картинѣ Ораса Верне -- "Избіеніе мамелюковъ"? Какой красавецъ! Я не хотѣлъ измѣнить; вѣрѣ моихъ отцовъ и перейти въ исламъ, тѣмъ болѣе, что отреченіе сопряжено съ выполненіемъ извѣстной хирургической операціи, которая мнѣ совсѣмъ не по душѣ. Къ тому же ренегаты не пользуются уваженіемъ общества. Вотъ если бы мнѣ предложили за это сто тысячъ франковъ ренты, тогда, можетъ быть... впрочемъ, нѣтъ!.. Паша приказалъ выдать мнѣ тысячу талари.

-- Сколько это?-- спросилъ Оскаръ, жадно ловившій каждое слово Жоржа.

-- О, немного. Одинъ талари равняется пяти франкамъ... Да, чортъ возьми, привычки, пріобрѣтенныя мною въ этой проклятой странѣ, не окупились. Такъ, напримѣръ, я не могу отдѣлаться отъ привычки раза два въ день прибѣгать къ кальяну, а это обходится очень дорого.

-- А каковъ вообще Египетъ?-- спросилъ де-Серизи.

-- О, Египетъ -- это сплошной песокъ,-- возразилъ Жоржъ, не смущаясь.-- Зеленѣетъ только долина Нила. Проведите зеленую черту по желтой бумагѣ -- вотъ Египетъ. Но египтяне или феллахи имѣютъ важное преимущество передъ нами -- у нихъ нѣтъ жандармовъ. О, вы можете обойти весь Египетъ, вы не найдете тамъ ни одного жандарма.

-- Я полагаю, что тамъ много египтянъ,-- сказалъ Мистигрисъ.

-- Далеко не столько, сколько вы полагаете,-- продолжалъ Жоржъ.-- Тамъ гораздо больше аббиссинцевъ, гяуровъ, вегабитовъ, бедуиновъ и кофтъ... Впрочемъ, всѣ эти животныя настолько неинтересны, что я былъ очень счастливъ, когда мнѣ, наконецъ, удалось сѣсть на генуэзское судно, отправлявшееся на Іонійскіе острова за порохомъ и провіантомъ для Али-паши. Вы, вѣроятно, знаете, что англичане готовы продавать порохъ и провіанты всему свѣту -- туркамъ, грекамъ и даже самому чорту, если бы только у него оказались деньги. Итакъ, мы должны были, лавируя все время, отправиться къ берегамъ Греціи. Имя мое хорошо извѣстно въ тѣхъ странахъ. Я внукъ знаменитаго Черни-Жоржа, который воевалъ съ Турціей и. собираясь провалить ее, самъ провалился. Сынъ его нѣкоторое время скрывался въ домѣ французскаго консула, въ Греціи, а въ 1793 году умеръ въ Парижѣ, оставивъ жену беременною мною... его седьмымъ ребенкомъ. Имущество наше было расхищено однимъ изъ друзей моего дѣдушки, такъ что мы оказались разоренными. Мать моя, проживавшаяся тѣмъ, что продавала одинъ за другимъ свои брилліанты, въ 1799 году вышла замужъ за подрядчика Уинга, моего отчима. Когда мать умерла, я поссорился съ отчимомъ, изряднымъ негодяемъ, между нами будь сказано; онъ еще живъ, но мы никогда не встрѣчаемся. Такъ вотъ этотъ китаецъ бросилъ всѣхъ дѣтей своей жены безъ всякаго (зазрѣнія совѣсти. Въ порывѣ отчаянія я уѣхалъ въ 1813 году простымъ солдатомъ. Вы и представить себѣ не можете, съ какимъ восторгомъ этотъ старый Али Янинскій принялъ внука Черни-Жоржа... тутъ меня зовутъ просто Жоржъ... Паша далъ мнѣ цѣлый сераль...

-- У васъ былъ собственный сераль?-- спросилъ Оскаръ.

-- Не думайте, что сераль -- нѣчто особенное, это почти то же, что стадо козъ. О, эти женщины ужасно глупы! Я въ тысячу разъ больше люблю монпарнасскихъ гризетокъ.

-- Онѣ во всякомъ случаѣ ближе,-- сказалъ графъ де-Серизи.

-- Женщины сераля не говорятъ ни слова по-французски, а языкъ необходимъ для сближенія. Али далъ мнѣ пять законныхъ женъ и десять рабынь -- въ Янинѣ это почти равно нулю. На Востокѣ, видите ли, считается mauvais genre имѣть сношенія съ женщинами; но у каждаго должно быть извѣстное число женъ, какъ у каждаго изъ насъ должны быть Вольтеръ и Руссо. Но кто изъ насъ заглядываетъ въ страницы Вольтера или Руссо? Никто... Тѣмъ не менѣе ревность все-таки считается тамъ признакомъ хорошаго тона. При малѣйшемъ подозрѣніи, женщину зашиваютъ въ мѣшокъ и, согласно статьѣ закона, бросаютъ въ воду.

-- И вы также слѣдовали этой статьѣ?-- спросилъ фермеръ.

-- Я? О, помилуйте!.. Вѣдь я французъ... Нѣтъ, я любилъ ихъ.

Жоржъ провелъ рукой по волосамъ, закрутилъ усы и принялъ мечтательный видъ. Въ это время подъѣзжали къ Сенъ-Дени. Пьеротенъ остановился передъ воротами трактира, который славится своими ватрушками и у котораго всегда останавливаются путешественники. Заинтригованный долей правды, лежавшей въ основаніи шутокъ Жоржа, графъ быстро вернулся въ дилижансъ, когда всѣ пассажиры отправились въ трактиръ, и заглянулъ подъ подушку сидѣнія, гдѣ лежалъ портфель Жоржа, положенный туда, какъ сообщилъ графу Пьеротенъ, загадочнымъ незнакомцемъ. На портфелѣ красовалась золотыми буквами надпись: "Контора нотаріуса Крота". Графъ позволилъ себѣ открыть портфель, боясь, что фермеръ Леже можетъ оказаться столь же любопытнымъ, какъ и онъ самъ, вынулъ актъ, касавшійся продажи фермы Мулино, сложилъ его, уложилъ въ боковой карманъ сюртука и вернулся въ залъ для дальнѣйшихъ наблюденій надъ пассажирами.

-- Этотъ Жоржъ, вѣроятно, второй клеркъ Крота. Я поблагодарю его патрона, который обѣщалъ мнѣ прислать перваго клерка.

Почтительное отношеніе фермера и Оскара доказывало Жоржу, что онъ пріобрѣлъ въ нихъ горячихъ поклонниковъ. Онъ держался важнымъ бариномъ, заплатилъ за ватрушки, которыя они велѣли себѣ подать и угостилъ ихъ аликантскимъ виномъ. Онъ предложилъ также вина Мистигрису и его учителю, который съ улыбкой отклонилъ угощеніе. Другъ янинскаго паши воспользовался этимъ случаемъ, чтобы узнать имена своихъ спутниковъ.

-- О, сударь,-- сказалъ художникъ,-- я не могу похвастать громкимъ именемъ и не возвращаюсь изъ Азіи...

Въ эту минуту графъ, спѣшившій вернуться въ обширную кухню трактира, чтобы не вызвать подозрѣній своимъ отсутствіемъ услышалъ отвѣтъ учителя Мистигриса:

-- Я просто бѣдный художникъ, возвращающійся изъ Рима, куда я былъ посланъ правительствомъ, получивъ большую медаль пять лѣтъ тому назадъ, фамилія моя -- Шиннеръ.

-- А вы, гражданинъ, не позволите ли предложить вамъ стаканъ аликантскаго вина и ватрушку?-- обратился Жоржъ къ графу.

-- Благодарю васъ,-- сказалъ графъ.-- Я никогда не выхожу изъ дома, не выпивъ чашки кофе со сливками.

-- И вы ничѣмъ не подкрѣпляете себя до обѣда? Какъ это напоминаетъ нравы Болотнаго квартала, площади Рояль и острова Сенъ-Луи!.. Когда онъ хвасталъ своими орденами,-- прибавилъ онъ шепотомъ, наклоняясь къ живописцу,-- я считалъ его умнѣе. Но мы опять наведемъ его на ордена, этого фабриканта свѣчей...

-- Ну, милѣйшій,-- обратился Жоржъ въ Оскару,-- осушите этотъ стаканъ, это ускоритъ ростъ вашихъ усовъ.

Оскаръ хотѣлъ выказать себя мужчиной; онъ выпилъ залпомъ второй стаканъ и съѣлъ три ватрушки.

-- Прекрасное вино,-- сказалъ Леже, прищелкивая языкомъ.

-- И оно замѣчательно тѣмъ, что привезено туда прямо изъ Берси! Я былъ въ Аликанте и могу увѣрить васъ, что это вино такъ же напоминаетъ мѣстное вино, какъ моя рука вѣтряную мельницу. Наши поддѣльныя вина несравненно лучше натуральныхъ... Ну, Пьеротенъ, еще стаканчикъ. Очень жаль, что нельзя преподнести по стаканчику вашимъ лошадямъ, онѣ пріободрились бы...

-- Прошу садиться, господа!-- крикнулъ Пьеротенъ, хлопая бичемъ. Было одиннадцать часовъ. Нѣсколько туманное небо прояснилось, вѣтеръ разогналъ облака, мѣстами сіялъ голубой эѳиръ. Когда Пьеротенъ повернулъ въ узенькую лентообразную тропинку, отдѣляющую Сенъ-Дени отъ Пьерфита, показались послѣднія тонкія испаренія, окутывавшія прозрачнымъ покрываломъ всю эту достопримѣчательную мѣстность.

-- Ну, такъ почему же вы оставили вашего друга Али-пашу?-- спросилъ фермеръ Жоржа.

-- О, это былъ удивительный субъектъ!-- сказалъ Жоржъ таинственнымъ тономъ.-- Представьте себѣ, онъ поручилъ мнѣ командованіе кавалеріей!.. Недурно!

"Ахъ, такъ вотъ почему у него шпоры", подумалъ Оскаръ.

-- Въ то время Али-паша долженъ былъ отдѣлаться отъ Хозрева-паши... Тоже презабавный малый! Вы, вѣроятно, читали въ газетахъ, что старый Али здорово отдулъ Хозрева, Ну, такъ знайте, что безъ меня Али-паша былъ бы изжаренъ нѣсколькими днями раньше. Я былъ въ правомъ крылѣ и вижу старую лисицу Хозрева, прорывающую нашъ центръ... Да, онъ врѣзывался по прямой линіи, движеніями à la Murat. Ладно, думаю. Выжидаю удобную минуту, командую къ аттакѣ и разбиваю на двое колонну Хозрева, который остается неприкрытымъ... Вы понимаете?.. Послѣ этого дѣла Али расцѣловалъ меня...

-- Это также принято на Востокѣ?-- спросилъ графъ де-Серизи насмѣшливымъ тономъ.

-- Да, милостивый государь,-- сказалъ художникъ,-- это дѣлается вездѣ.

-- Мы преслѣдовали Хозрева тридцать верстъ въ глубь страны; это была настоящая охота!-- продолжалъ Жоржъ.-- Вы должны знать, что турки -- настоящіе джентльмэны. Али далъ мнѣ ятаганы, ружья, сабли... словомъ, бери, что хочешь. Возвратившись въ свою резиденцію, этотъ проклятый шутъ сдѣлалъ мнѣ цѣлый рядъ совершенно неподходящихъ предложеній. Эти восточные люди преуморительны, когда заберутъ себѣ что-нибудь въ голову... Али вздумалъ, представьте себѣ, сдѣлать меня своимъ фаворитомъ, своимъ наслѣдникомъ! Но мнѣ уже по горло надоѣла эта жизнь -- вѣдь собственно Али-паша былъ врагомъ Порты, а мнѣ казалось болѣе приличнымъ держаться Порты. Но я отдаю должную справедливость Али -- онъ осыпалъ меня подарками; я получилъ отъ него много брилліантовъ, десять тысячъ талари, красивую гречанку въ качествѣ грума, маленькую арнаутку въ качествѣ компаніонки и арабскую лошадь. О, увѣряю васъ, янинскій паша остался непонятымъ, онъ ждетъ еще своего исторіографа. Только на Востокѣ встрѣчаешь еще эти бронзовыя души, способныя въ теченіе двадцати лѣтъ употреблять всевозможныя усилія, чтобы въ одинъ прекрасный день отомстить за полученную обиду... И внѣшность его была особенная: роскошная бѣлая борода, строгое, серьезное лицо...

-- Но что же вы сдѣлали съ вашими сокровищами?-- спросилъ Леже.

-- Ахъ, вѣдь тамъ нѣтъ французскаго банка! Я везъ свои богатства на греческомъ суднѣ, которое было перехвачено самимъ капитанъ-пашой, я чуть было не былъ казненъ къ Смирнѣ... да, не будь тамъ посланникомъ господинъ де-Ривьеръ, я былъ бы принятъ за сообщника Али-паши. Благодаря ему, я спасъ свою голову, но мои десять тысячъ талари, мое оружіе -- все было поглощено жадной сокровищницей капитана-паши. Положеніе мое было тѣмъ болѣе затруднительно, что этотъ капитанъ-паша былъ никто иной, какъ Хозревъ. Проучивъ его хорошенько, ему предоставили это мѣсто, соотвѣтствующее мѣсту контръ-адмирала во Франціи.

-- Но, вѣдь онъ былъ, кажется, въ кавалеріи,-- сказалъ Леже, слѣдившій со вниманіемъ за разсказомъ Жоржа.

-- О, видно, что Востокъ очень мало извѣстенъ въ департаментахъ Сены и Оазы!-- воскликнулъ Жоржъ.-- Вотъ каковы турки: вы, напримѣръ, фермеръ,-- падишахъ назначаетъ васъ маршаломъ. Если вы не исполняете своихъ обязанностей -- тѣмъ хуже для васъ, васъ лишаютъ жизни -- это самый обыкновенный способъ отставки должностныхъ лицъ въ Турціи. Турки не признаютъ ни закона послѣдовательнаго повышенія, ни закона іерархіи; садовникъ назначается префектомъ, а первый министръ -- судебнымъ приставомъ. Такимъ образомъ, Хозревъ превратился изъ кавалериста въ моряка. Падишахъ Махмудъ поручилъ ему схватить Али-пашу морскимъ путемъ и, дѣйствительно, онъ исполнилъ это порученіе при содѣйствіи англичанъ. Подлецы эти получили лучшій кусокъ, овладѣли всѣми сокровищами. Хозревъ тотчасъ узналъ меня... вы понимаете, что дѣло мое было довольно скверно, и нѣтъ сомнѣнія, что мнѣ пришлось бы проститься съ жизнью, если бы я не догадался обратиться въ качествѣ француза и трубадура къ г. де-Ривьеру. Посолъ, обрадовавшись случаю выказать свое усердіе, потребовалъ моего освобожденія. Турки симпатичны тѣмъ, что они такъ же добродушно готовы отпустить васъ, какъ готовы спокойно отрубить вамъ голову, они индифферентны ко всему. Французскій консулъ, очаровательнѣйшій изъ людей, другъ Хозрева, приказалъ возвратить мнѣ двѣ тысячи талари. Имя его будетъ вѣчно храниться въ моемъ сердцѣ.

-- Позвольте узнать его имя,-- обратился де-Серизи къ Жоржу, и когда Жоржъ назвалъ имя одного изъ выдающихся консуловъ, находившихся въ то время въ Смирнѣ, на лицѣ графа выразилось изумленіе.

-- Я присутствовалъ, между прочимъ, при казни коменданта Смирны, которую падишахъ приказалъ исполнить Хозреву. Это было одно изъ самыхъ любопытныхъ зрѣлищъ изъ всѣхъ видѣнныхъ мною въ жизни... я разскажу вамъ о немъ за завтракомъ. Изъ Смирны я отправился въ Испанію, узнавъ, что тамъ вспыхнула революція, я прямо явился къ Минѣ, который назначилъ меня своимъ адъютантомъ и возвелъ въ чинъ полковника. Я сражался за конституцію, которая доживаетъ свои послѣдніе дни, такъ какъ Франція собирается вступить въ Испанію на этихъ дняхъ.

-- И вы называете себя французскимъ офицеромъ?-- спросилъ строгимъ голосомъ графъ де-Серизи.-- Вы, вѣроятно, разсчитываете на скромность вашихъ слушателей?

-- Здѣсь, надѣюсь, нѣтъ шпіоновъ?-- сказалъ Жоржъ.

-- Вы забываете, полковникъ Жоржъ,-- сказалъ графъ,-- что въ данное время въ особенности въ присутствіи палаты пэровъ производится дѣло о заговорѣ и что правительство относится очень строго къ военнымъ, обличеннымъ въ интригахъ, имѣющихъ цѣлью поколебать власть нашихъ законныхъ повелителей...

Послѣ этого ужаснаго замѣчанія художникъ покраснѣлъ до ушей и взглянулъ на Мистигриса, который тоже казался смущеннымъ.