Байронъ. Библіотека великихъ писателей подъ ред. С. А. Венгерова. Т. III, 1905.
Предисловие
Появленіе въ печати перваго сборника стихотвореній Байрона "Часы досуга" вызвало въ англійскихъ журналахъ болѣе или менѣе обстоятельныя рецензіи, изъ которыхъ однѣ отнеслись къ молодому автору сдержанно или благосклонно, другія враждебно или насмѣшливо. Въ первыхъ къ поэту обращались съ просьбой измѣнить якобы принятое имъ рѣшеніе не писать ничего больше, и выражалось желаніе, чтобы онъ "доставилъ публикѣ удовольствіе какимъ нибудь новымъ сочиненіемъ какъ можно скорѣе". Въ "Critic Review" Байрона (по его собственнымъ словамъ) "вознесли до небесъ" и предсказывали ему блестящую будущность. Въ очень авторитетномъ и распространенномъ журналѣ "Monthly Review" указывалось на "легкость, силу, энергію, жаръ" многихъ стихотвореній, въ авторѣ усматривались и умственное могущество и полетъ мыслей, заставляющіе искренне желать, чтобъ онъ былъ разумно направленъ по своему житейскому пути. Въ нѣсколькихъ другихъ журналахъ были помѣщены отзывы въ такомъ же родѣ.
Изъ рецензій враждебныхъ особенно выдались своею рѣзкостью помѣщенная въ "Satiric", гдѣ, по словамъ Байрона, его "страшно разнесли", и главнымъ образомъ статья въ "Edinburgh Review", послужившая, какъ увидимъ ниже, стимуломъ къ его первому сатирическому произведенію. "Стихотворенія этого молодого лорда -- писалъ рецензентъ -- принадлежатъ къ тому классу произведеній, который совершенно справедливо проклинается людьми и богами. Дѣйствительно, мы не помнимъ, чтобы когда нибудь попадался намъ на глаза сборникъ стиховъ, такъ мало, какъ этотъ, удаляющійся отъ того, что мы называемъ вообще посредственностью. Произведенія эти смертельно плоски, не повышаются и не понижаются и остаются всегда на одномъ уровнѣ, какъ остается на немъ стоячая вода". Ѣдко смѣется рецензентъ надъ авторскимъ подчеркиваніемъ своего несовершеннолѣтія и своего аристократическаго происхожденія, и даетъ совѣтъ "совсѣмъ оставить стихотворство и съ большею пользою примѣнять на дѣлѣ свои дарованія, которыя не малы..."; критикъ не признаетъ въ юномъ авторѣ никакого поэтическаго жара и воображенія, никакой оригинальности и самостоятельности; упрекаетъ въ прямомъ подражаніи Грею, Роджерсу и другимъ поэтамъ... "Но какого бы мнѣнія -- иронически заканчивается статья -- ни были мы на счетъ стихотвореній этого несовершеннолѣтняго аристократа, надо принять ихъ такими, какія они есть, и довольствоваться ими, ибо это будутъ его послѣднія произведенія. Нѣтъ вѣроятности, чтобы онъ -- и по своему общественному положенію, и по ожидающимъ его впереди занятіямъ -- удостоилъ сдѣлаться писателемъ. Возьмемъ же то, что онъ намъ предлагаетъ, и будемъ благодарны. По какому праву намъ, бѣднякамъ, быть придирчивыми и недовольными? Намъ слѣдуетъ радоваться уже тому, что мы получили столько отъ человѣка такаго сана, который не живетъ на чердакѣ (это ссылка на слова Байрона въ предисловіи къ "Часамъ досуга"), а обладаетъ ньюстедскимь аббатствомъ. Повторяемъ -- будемъ благодарны. Какъ честный Санчо, будемъ благословлять Бога за то, что намъ даютъ, и не станемъ смотрѣть въ зубы даровому коню".
Всякому, знакомому съ сборникомъ стихотвореній, о которомъ здѣсь идетъ рѣчь, кидается въ глаза полная несправедливость отзыва; при появленіи рецензіи, эту несправедливость замѣтили и осудили такіе выдающіеся люди, какъ В. Скоттъ, который намѣревался даже писать юному поэту, чтобы выразить ему свое сочувствіе и утѣшеніе. Вмѣстѣ съ тѣмъ она обличаетъ и явное пристрастіе рецензента, хотя онъ и увѣряетъ, что въ журналѣ дано мѣсто такому подробному разбору только для того, чтобы исполнить упоминаемое авторомъ въ предисловіи къ "Hours of Idleness" мнѣніе Джонсона на счетъ литературныхъ произведеній аристократовъ. Но очевидно, что причина тутъ иная. Это -- не равнодушно снисходительное отношеніе могущественнаго журнала къ первымъ произведеніямъ даровитаго юноши; тутъ чуть не въ каждой строкѣ слышится сердитое раздраженіе; такъ относятся къ произведеніямъ, которымъ во всякомъ случаѣ придаютъ выдающееся значеніе съ той или другой стороны. Вотъ почему изъ всѣхъ предположеній о томъ, кто былъ авторъ этой статьи -- самое вѣроятное, что онъ лицо, прикосновенное къ Кембриджскому университету, и что такимъ образомъ рѣзкій отзывъ -- отплата за сатирическое изображеніе этого университета въ "Hours of Idleness".
Уже до появленія рецензіи "Edinburgh Review" и въ ожиданіи ея Байронъ, въ виду авторитетнаго значенія, которымъ пользовался въ англійскомъ обществѣ и литературномъ мірѣ этотъ журналъ, находился въ тревожномъ состояніи. "Я сдѣлался -- писалъ онъ Бичеру въ 1808 г.-- такимъ важнымъ лицомъ, что противъ меня готовится жестокое нападеніе въ ближайшемъ номерѣ "Edinburgh Review".. Вамъ извѣстно, что система этихъ Эдинбургскихъ господъ состоитъ въ нападеніи на всѣхъ. Они не хвалятъ никого, и ни публика, ни авторъ не могутъ ожидать ихъ похвалъ. Но быть цитированнымъ ими все-таки уже составляетъ нѣчто, ибо они, по ихъ собственнымъ заявленіямъ, разбираютъ только тѣ сочиненія, которыя достойны общаго вниманія".
Напечатанная статья произвела на автора "Hours of Idleness" сильное, потрясающее впечатлѣніе. "Не получили ли вы вызова на дуэль?" -- спросилъ его при встрѣчѣ одинъ пріятель немедленно послѣ появленія рецензіи; "и дѣйствительно -- говоритъ Т. Муръ -- столь подвижное лицо Байрона должно было въ подобномъ кризисѣ выражать ужасающую энергію. Гордости его была нанесена сильная рана, честолюбіе его было унижено, -- но это чувство униженія просуществовало всего нѣсколько минутъ. Живая реакція его ума противъ несправедливаго нападенія пробудила въ немъ полное сознаніе своего дарованія и горделивая увѣренность въ успѣхѣ своего мщенія заставила его забыть стыдъ и тяжелое чувство, причиненное оскорбленіемъ".
Это мщеніе -- "Англійскіе Барды и Шотландскіе Обозрѣватели" -- сатира, появившаяся въ мартѣ 1809 г. безъ имени автора, т. е. черезъ четырнадцать мѣсяцевъ послѣ напечатанія рецензіи, а въ октябрѣ того же года вышедшая вторымъ изданіемъ, и уже не анонимно. Сатира была впрочемъ вызвана не исключительно статьею "Edinburgh Review": началъ Байронъ писать ее уже прежде, а нѣкоторая часть была даже написана въ промежуткѣ между первымъ и вторымъ изданіемъ; и тутъ имъ руководило не личное чувство, а образовавшееся въ немъ и еще не провѣренное солиднымъ критическимъ анализомъ непріязненное отношеніе къ современной поэзіи въ большинствѣ ея представителей. Уже въ 1807 г., слѣдовательно за два года до сочиненія "Англійскихъ Бардовъ", составивъ списокъ прочитанныхъ имъ до того времени книгъ, онъ сдѣлалъ къ нему такое примѣчаніе: "Я избѣгалъ здѣсь упоминанія о нашихъ живыхъ еще поэтахъ; между ними нѣтъ ни одного, который переживетъ свои произведенія. Вкусъ угасаетъ между нами. Еще столѣтіе -- и наше могущество, наша литература и наше имя сотрутся съ лица земли и будутъ составлять только незамѣтную точку на страницахъ исторіи человѣчества", Рецензія эдинбургскаго журнала послужила только стимуломъ къ окончанію сатиры и несомнѣнно была причиною ея усиленной и въ большей части совершенно неосновательной рѣзкости. Но дѣйствуя въ этомъ случаѣ подъ впечатлѣніемъ личнаго раздраженія, Байронъ не хотѣлъ, однако, выйти на бой голословно, не имѣя подъ собой фактической почвы, не вооружась, такъ сказать, съ ногъ до головы. Только почву эту выбралъ онъ не совсѣмъ удачно: главнымъ образцомъ для изощренія себя въ сатирическомъ родѣ онъ взялъ любимца своего Попа съ его, правда, остроумной, но вычурной и искусственной "Дунціадой", усердно изучая вмѣстѣ съ тѣмъ и другихъ сатириковъ.
Темой для нападенія на современную поэзію послужили для Байрона, по его словамъ, "дураки". На нихъ учиняетъ онъ свою "травлю", дичью въ которой служатъ ему спеціально "писаки". Но Ювеналовская жилка была слишкомъ сильна въ будущемъ авторѣ "Донъ Жуана", чтобы онъ ограничился однимъ литературнымъ міромъ. Попутно клеймитъ его сатира и то, чего литературная, на его взглядъ, испорченность составляла только часть; то, что впослѣдствіи дало такую пищу его "Донъ Жуану" и многимъ другимъ произведеніямъ -- испорченность англійскаго общества, "чудовищные пороки" того времени, времени, когда "торжествующій порокъ кичится своимъ могуществомъ, видя преклоненными передъ собою тѣхъ, которые умѣютъ только преклоняться; когда безуміе, часто предшествующее преступленію, украшаетъ свою дурацкую шапку колокольчиками всевозможныхъ цвѣтовъ; когда глупцы и мерзавцы, заключивъ между собою союзъ, становятся во главѣ всего и чинятъ судъ и расправу на золотыхъ вѣсахъ. "Въ современномъ обществѣ нашъ сатирикъ усматриваетъ множество явленій, дающихъ ему обильный матеріалъ, множество "дураковъ, спины которыхъ требуютъ бича",-- и затѣмъ вступаетъ въ ту область, которая собственно и составляетъ предметъ его изображенія.
Сперва онъ останавливается на современной критикѣ, конечно, имѣя въ виду главнымъ образомъ рецензію въ "Edlnboruh Review", и тутъ, при отношеніи довольно пристрастномъ къ своимъ рецензентамъ, дѣлаетъ нѣсколько мѣткихъ и справедливыхъ замѣчаній относительно англійской критики вообще, отлично характеризуя ту критику, которая есть не что иное, какъ пасквиль. Вслѣдъ за этимъ производится генеральный смотръ всѣхъ современныхъ поэтовъ (исключительно стихотворцевъ), и присутствующій на немъ читатель, мало-мальски знакомый съ исторіею англійской литературы, съ недоумѣніемъ выслушиваетъ сожалѣніе автора о славномъ прошедшемъ этой поэзіи -- но прошедшемъ не Шекспировскомъ, не Бернсовскомъ, а Драйдена, Попа, въ сравненіи съ которыми современные автору поэты -- "жалкіе барды", "тупоумные конкуренты разныхъ школъ, оспаривающіе другъ у друга пальму первенства". Кто же эти писаки, стихоплеты съ точки зрѣнія молодого, только что вступившаго на литературное поприще Байрона?
Вальтеръ Скоттъ, Соути (въ ту пору еще не опозорившій себя доносами на Байрона и "сатанинскую школу"), Вордсвортъ, Кольриджъ, Томасъ Муръ! И ужъ если таково отношеніе сатирика къ писателямъ, игравшимъ въ современной англійской литературѣ первую роль, то понятно, какъ достается отъ него дѣятелямъ второстепеннымъ и третьестепеннымъ! И затѣмъ наносятся удары драматургамъ, на которыхъ, по его убѣжденію, лежитъ вина "позорнаго упадка англійской прославленной сцены" и критикамъ -- особенно критикамъ! -- между которыми вызываютъ самое сильное озлобленіе автора дѣятели шотландской школы (уже потому, впрочемъ, что она, олицетворившаяся въ "Edinburgh Review", стояла во главѣ англійской критики), эти "сѣверные волки, не перестающіе грабить въ ночной темнотѣ, подлыя твари съ адскимъ инстинктомъ, кидающіяся на все встрѣчное: молодое и старое, живое и мертвое, безпощадныя гарпіи, которыя должны жрать во что бы то ни стало!"
Если въ рецензіи "Edinburgh Review" нельзя не усмотрѣть ничего, кромѣ несправедливости и пристрастія, то никто не станетъ, конечно, оспаривать присутствіе этихъ же недостатковъ и въ сатирѣ Байрона. Объясняемое -- если не оправдываемое -- личнымъ раздраженіемъ по отношенію къ критикамъ, оно представляется непонятнымъ относительно поэтовъ, несомнѣнно талантливыхъ и занимающихъ въ исторіи литературы почетное мѣсто. Никакого личнаго раздраженія тутъ быть не могло. Причину, слѣдовательно, нужно видѣть или въ слабомъ критическомъ чувствѣ Байрона, или въ несогласіи его міровоззрѣнія съ міровоззрѣніемъ этихъ поэтовъ (на что въ сатирѣ есть указаніе), или, наконецъ, въ свойственной такимъ натурамъ, какъ Байронъ, въ ихъ молодые годы, граничащей съ заносчивостью самонадѣянности, вытекающей, можетъ быть, изъ тайнаго и естественнаго сознанія, что скоро блескъ всѣхъ этихъ именъ потускнѣетъ передъ его именемъ. Какъ бы то ни было, такъ или иначе, но сатира "Англійскіе Барды и Шотландскіе Обозрѣватели", какъ оцѣнка дѣятельности упоминаемыхъ въ ней писателей, не выдерживаетъ критики, -- и Байронъ самъ скоро пришелъ къ такому-же заключенію. Сатиру свою онъ напечаталъ передъ первымъ путешествіемъ за границу; въ его отсутствіе она выдержала еще два изданія. а когда онъ вернулся, то немедленно же рѣшился навсегда изъять изъ печати это произведеніе, искренне раскаиваясь въ его сочиненіи. Раскаяніе его было тѣмъ сильнѣе, что нѣкоторые изъ оскорбленныхъ имъ поэтовъ не только простили ему за неслыханную дерзость, но даже, при возвращеніи его изъ-за границы, съ восторгомъ привѣтствовали, какъ геніальнаго творца только что написанныхъ двухъ первыхъ пѣсенъ "Чайльдъ Гарольда". Онъ скупилъ остававшіеся въ продажѣ экземпляры, сжегъ ихъ, и когда девять лѣтъ спустя нашелъ у Меррея единственный уцѣлѣвшій экземпляръ, то написалъ на немъ: "Эта книга -- собственность другого, и это единственная причина, мѣшающая мнѣ сжечь этотъ жалкій памятникъ слѣпого гнѣва и несправедливаго озлобленія". Тутъ же на поляхъ противъ разныхъ мѣстъ сдѣлалъ онъ замѣтки въ родѣ "несправедливо", "слишкомъ свирѣпо% "скверно, потому что имѣетъ личный характеръ", и т. п. "Я искренне желалъ бы, -- написано имъ въ концѣ этого экземпляра, -- чтобы большая часть этой сатиры никогда не была написана -- не только вслѣдствіе несправедливостей многихъ отзывовъ и личнаго раздраженія, но и потому, что я не могу одобрить ни тона, ни духа ея". И еще позднѣе, въ разговорѣ съ Медвиномъ, Байронъ заявилъ, что употреблялъ всѣ усилія, чтобы это произведеніе никогда больше не издавалось ни въ Англіи, ни въ Ирландіи.
Но при этихъ, сознаваемыхъ каждымъ свѣдущимъ и безпристрастнымъ читателемъ, равно какъ и самимъ авторомъ, недостаткахъ, сатира Байрона обладаетъ, безспорно, независимо отъ нихъ и громадными достоинствами, обличающими уже теперь будущаго великаго поэта: мѣткостью многихъ характеристикъ, несмотря на преувеличенную рѣзкость, блестящимъ остроуміемъ, порывистой силой негодованія тамъ, гдѣ онъ клеймитъ общественные пороки, благородствомъ тона въ тѣхъ случаяхъ, когда въ немъ говоритъ искреннее и глубокое чувство, гармоническимъ соединеніемъ лирическаго и сатирическаго элементовъ. Наконецъ, немаловажное, думаемъ, значеніе имѣетъ и самостоятельная смѣлость, съ которой 21-лѣтній поэтъ выступилъ противъ давно и прочно установившихся литературныхъ авторитетовъ своего отечества.
Петръ Вейнбергъ.
Англійскіе барды и шотландскіе обозрѣватели.
САТИРА.
"I had rather be а kitten and сгу men!
Than one of those same meier ball d-mongers".-- Shakespeare .
"Such shameless bards we haye, and yet it is true,
Thore are as m. d, abandon'd critics too". Pope.
ПРЕДИСЛОВІЕ къ 2-му, 3-ьему и 4-му изданіямъ
Всѣ мои друзья, ученые и неученые, убѣждали меня не издавать этой сатиры подъ моимъ именемъ. Если бы меня можно было "отвратить отъ влеченій моей музы язвительными насмѣшками и бумажными пулями критики", я бы послушался ихъ совѣта. Но меня нельзя устрашить руганью и запугать критиками, вооруженными или безоружными. Я могу смѣло сказать, что не нападалъ ни на кого, кто раньше не нападалъ на меня. Произведенія писателя -- общественное достояніе: кто покупаетъ книгу, имѣетъ право судить о ней и печатно высказывать свое мнѣніе, если ему угодно; поэтому авторы, отмѣченные мною, могутъ отвѣтить мнѣ тѣмъ же. Я полагаю, что они съ большимъ успѣхомъ съумѣютъ осудить мои писанія, чѣмъ исправить свои собственныя. Но моя цѣль не въ томъ, чтобы доказать, что и я могу хорошо писать, а въ томъ, чтобы, если возможно, научить другихъ писать лучше.
Такъ какъ моя поэма имѣла гораздо больше успѣха, чѣмъ я ожидалъ, то я постарался въ этомъ изданіи сдѣлать нѣсколько прибавленій и измѣненій для того, чтобы моя поэма болѣе заслуживала вниманія читателей.
Въ первомъ анонимномъ изданіи этой сатиры четырнадцать стиховъ о Попѣ Боулься были присочинены и включены въ нее по просьбѣ одного моего остроумнаго друга, который теперь собирается издать въ свѣтъ томъ стиховъ. Въ настоящемъ изданіи они выкинуты и замѣнены нѣсколькими моими собственными стихами. Я руководствовался при этомъ только тѣмъ, что не хотѣлъ печатать подъ моимъ именемъ что-либо, не вполнѣ мнѣ принадлежащее; я полагаю, что всякій другой поступилъ бы точно такъ же.
Относительно истинныхъ достоинствъ многихъ поэтовъ, произведенія которыхъ названы или на которыхъ есть намеки въ нижеслѣдующихъ страницахъ, авторъ предполагаетъ, что мнѣніе о нихъ приблизительно одинаковое въ общей массѣ публики; конечно, они при этомъ, какъ и другіе сектанты, имѣютъ каждый свою особую общину поклонниковъ, преувеличивающихъ ихъ таланты, не видящихъ ихъ недостатковъ и принимающихъ ихъ метрическія правила за непреложный законъ. Но именно несомнѣнная талантливость нѣкоторыхъ писателей, критикуемыхъ въ моей поэмѣ, заставляетъ еще болѣе жалѣть о томъ, что они торгуютъ своимъ дарованіемъ. Бездарность жалка; въ худшемъ случаѣ надъ ней смѣешься и потомъ забываешь о ней, но злоупотребленіе талантомъ для низкихъ цѣлей заслуживаетъ самаго рѣшительнаго порицанія. Авторъ этой сатиры болѣе чѣмъ кто либо желалъ бы, чтобы какой-нибудь извѣстный талантливый писатель взялъ роль обличителя на себя. Но м-ръ Джифордъ посвятилъ себя Массинджеру, и за отсутствіемъ настоящаго врача нужно предоставить право деревенскому фельдшеру въ случаѣ крайней надобности прописывать свои доморощенныя средства для пресѣченія такой пагубной эпидеміи -- конечно, если въ его способѣ лѣченія нѣтъ шарлатанства. Мы предлагаемъ здѣсь нашъ адскій камень, такъ какъ, повидимому, ничто кромѣ прижиганія не можетъ излѣчить многочисленныхъ паціентовъ, страдающихъ очень распространеннымъ и пагубнымъ "бѣшенствомъ стихотворства". Что касается эдинбургскихъ критиковъ, то эту гидру смогъ бы одолѣть только Геркулесъ; поэтому, если бы автору удалось размозжить хотя бы одну изъ головъ змѣи, и хотя бы при этомъ сильно пострадала его рука, онъ былъ бы вполнѣ удовлетворенъ.
Англійскіе барды и шотландскіе обозрѣватели.
Что-жъ, долженъ я лишь слушать и молчать?
А Фитцъ-Джеральдъ тѣмъ временемъ терзать
Нашъ будетъ слухъ, въ тавернахъ распѣвая?
Изъ трусости молчать я не желаю!
Пусть критики клевещутъ и бранятъ,
Глупцамъ я посвящу сатиры ядъ.
Перо мое, природы даръ безцѣнный!
Ты -- разума слуга неоцѣненный.
Ты вырвано у матери своей,
Чтобъ быть орудьемъ немощныхъ людей,
Служить, когда мозгъ мучится родами
И даритъ міръ то прозой, то стихами.
Любовь обманетъ, щелкнетъ критикъ злой,
Обиженный утѣшится съ тобой.
Тебѣ своимъ рожденіемъ поэты
Обязаны, но волнъ холодной Леты
Не избѣгаешь ты... А смотришь: вслѣдъ
Забытъ и самъ пѣвецъ. Таковъ ужъ свѣтъ!
Тебя-жъ, перо, вновь призванное мною,
Какъ Сидъ Гаметъ я въ лаврахъ успокою!
Что брань глупцовъ? Товарищемъ моимъ
Всегда ты будешь. Смѣло воспаримъ
И воспоемъ -- не смутное видѣнье,
Не пылкихъ грезъ Востока порожденье,--
Нѣтъ, путь нашъ будетъ гладкій и прямой,
Хоть встрѣтятся намъ терніи порой.
О, пусть мои стихи свободно льются!
Когда Пороку жертвы воздаются
И надъ людьми онъ жалкими царитъ;
Когда дурацкой шапкою гремитъ
Безуміе, братъ старшій преступленья;
Когда глупецъ, съ мерзавцемъ въ единеньѣ,
Царя повсюду, правду продаетъ --
Любой смѣльчакъ насмѣшекъ не снесетъ;
Неуязвимый, страха онъ не знаетъ,
Но предъ стыдомъ публичнымъ отступаетъ;
Свои грѣшки скрывать онъ принужденъ:
Смѣхъ для него страшнѣе, чѣмъ законъ.
Вотъ дѣйствіе сатиры. Я далекъ
Отъ дерзкой мысли быть бичомъ порока:
Сильнѣйшая тутъ надобна рука,--
Не столь моя задача широка.
Найдется мелкихъ глупостей довольно,
Гдѣ будетъ мнѣ охотиться привольно;
Пусть кто-нибудь со мной раздѣлитъ смѣхъ.
И большихъ мнѣ не надобно утѣхъ.
На риѳмоплетовъ я иду войною!
Отнынѣ шутки плохи вамъ со мною,
Вы, эпоса жрецы, элегій, одъ
Кропатели! Впередъ, Пегасъ, впередъ!
Принесъ я тоже музамъ даръ невольный,
Кропалъ стихи въ періодъ жизни школьной,
И, хоть они не вызвали молвы,
Печатался, какъ многіе, увы,
Теперь средь взрослыхъ къ этому стремятся...
Себя въ печати каждому, признаться,
Пріятно видѣть: книга, хоть она
Пуста, все-жъ книга. Ахъ, осуждена
Она забвенью съ авторомъ бываетъ!
Ихъ громкое заглавье не спасаетъ,
Именъ блестящихъ не щадитъ провалъ
То Лэмъ съ своими фарсами позналъ..,
Но онъ все пишетъ, позабытый свѣтомъ;
Невольно бодрость чувствуя при этомъ,
Хочу и я кой-что обозрѣвать.
Себя съ Джеффреемъ я боюсь равнять,
Но, какъ и онъ, судьею быть желаю
И самъ себя въ сей санъ опредѣляю.
Все требуетъ и знанья, и труда,
Но критика, повѣрьте, никогда.
Изъ Миллера возьмите шутокъ прѣсныхъ,
Цитируя, бѣгите правилъ честныхъ,
Погрѣшности умѣйте отыскать
И даже ихъ порой изобрѣтать;
Обворожите щедраго Джеффрея
Тактичностью и скромностью своею,
Онъ дастъ десятокъ фунтовъ вамъ за листъ.
Пусть вашъ языкъ отъ лжи не будетъ чистъ,
За ловкача вы всюду прослывете
И, клевеща, вы славу наживете
Опаснаго и остраго ума.
Но помните: отзывчивость -- чума.
Лишь погрубѣй умѣйте издѣваться,--
Васъ ненавидѣть будутъ, но бояться.
И вѣрить этимъ судьямъ! Боже мой!
Ищите лѣтомъ льду и розъ зимой,
Иль хлѣбнаго зерна въ мякинѣ пыльной;
Довѣрьтесь вѣтру, надписи могильной,
Иль женщинѣ, повѣрьте вы всему,
Но лишь не этихъ критиковъ уму!
Сердечности Джеффрея опасайтесь
И головою Лэма не плѣняйтесь...
Когда открыто дерзкіе юнцы
Одѣли вкуса тонкаго вѣнцы,
А всѣ кругомъ, склонившися во прахѣ,
Ждутъ ихъ сужденья въ малодушномъ страхѣ
И, какъ законъ, его ревниво чтутъ,--
Молчаніе не кстати было-бъ тутъ.
Стѣсняться-ль мнѣ съ такими господами?
Но всѣ они смѣшались передъ нами,
Всѣ -- какъ одинъ, и трудно разобрать,
Кого средь нихъ хвалить, кого ругать.
Зачѣмъ пошелъ безсмертными стопами
Я Джиффорда и Попа? Передъ вами
Лежитъ отвѣтъ. Читайте, коль не лѣнь,
И все вамъ станетъ ясно, словно.день.
"Постойте",-- слышу я, -- "вашъ стихъ не вѣренъ,
Здѣсь риѳмы нѣтъ, а тамъ размѣръ потерянъ*.
-- А почему-жъ, скажу я на упрекъ,
Такъ ошибаться Попъ и Драйденъ могъ?
"Зато такихъ ошибокъ нѣтъ у Пая".
-- Я вмѣстѣ съ Попомъ врать предпочитаю!
А было время, жалкой лиры звукъ
Не находилъ себѣ покорныхъ слугъ.
Свободный умъ въ союзѣ съ вдохновеньемъ
Дарилъ сердца высокимъ наслажденьемъ.
Рождалися въ источникѣ одномъ
Все новыя красоты съ каждымъ днемъ.
Тогда на этомъ островѣ счастливомъ
Внимали Попа нѣжнымъ переливамъ...
Честь Англіи и барду создала
Культурнаго народа похвала.
На ладъ иной свою настроивъ лиру,
Тогда гремѣлъ великій Драйденъ міру,
И сладкозвучный умилялъ Отвэй,
Плѣнялъ Конгривъ веселостью своей.
Народъ нашъ чуждъ тогда былъ вкусовъ дикихъ...
Зачѣмъ теперь тревожить тѣнь великихъ,
Когда смѣнилъ ихъ жалкихъ бардовъ рядъ?
Ахъ, взглядъ нашъ отдохнуть на прошломъ радъ.
Но гдѣ-жъ они, тѣ дивныя созданья,
Что Приковали общее вниманье?
Не мало ихъ, признаться должно намъ.
Нѣтъ отдыха наборщикамъ, станкамъ;
Тамъ эпосъ Соути лавки наводняетъ,
Тутъ, что ни день, книженка выползаетъ
Съ поэмой Литтля. Въ мірѣ, говорятъ,
Нѣтъ новаго... Новинокъ длинный рядъ
Проносится межъ тѣмъ передъ глазами,
И чудеса идутъ за чудесами:
Прививка оспы, гальванизмъ и газъ
Толпу волнуютъ, чтобъ потомъ за разъ
Вдругъ съ трескомъ лопнуть, какъ пузырь надутый.
Плодятся школы новыя и въ лютой
Борьбѣ за славу гибнетъ бардовъ рой;
Но удается олуху порой
Торжествовать среди провинціаловъ,
Гдѣ знаетъ каждый клубъ своихъ Вааловъ,
Гдѣ уступаютъ геніи свой тронъ
Ихъ идолу, телецъ-ли мѣдный онъ,
Негодный Стотъ, иль Соути, бардъ надменный.
Вотъ риѳмоплетовъ вамъ кортежъ презрѣнный.
Какъ каждый хочетъ выскочить вgередъ
И шпоры старому Пегасу въ бокъ даетъ!
Вотъ бѣлый стихъ, вотъ риѳмы, здѣсь сонеты,
Тамъ оды другъ на дружкѣ, тамъ куплеты
Глупѣйшей страшной сказки; безъ конца
Снотворные стихи... Что-жъ, для глупца
Пріятенъ трескъ всей этой пестрой чуши:
Онъ, не понявъ, совсѣмъ развѣситъ уши...
Средь бури злой "Послѣдній Менестрель*
Разбитой арфы жалостную трель
Подноситъ намъ, а духи той порою
Пугаютъ барынь глупой болтовнею;
Джильпиновской породы карликъ-бѣсъ
Господчиковъ заманиваетъ въ лѣсъ
И прыгаетъ, Богъ знаетъ, какъ высоко,
Дѣтей стращая, Богъ вѣсть чѣмъ, жестоко;
Межъ тѣмъ милэди, запретивъ читать
Тому, кто буквъ не можетъ разбирать,
Посольства на могилы отправляютъ
Къ волшебникамъ и плутовъ защищаютъ.
Вотъ выѣзжаетъ на конѣ своемъ
Мармьонъ спесивый въ шлемѣ золотомъ,
Подлоговъ авторъ, витязь онъ удалый,
Не вовсе плутъ, не вовсе честный малый.
Идетъ къ нему веревка и война,
Съ величіемъ въ немъ подлость сплетена.
Напрасно Скоттъ, тщеславьемъ зараженный,
Старьемъ ты мучишь слухъ нашъ утомленный.
Что изъ того, что Миллеръ и Муррей
Въ полкроны цѣнятъ взмахъ руки твоей?
Коль торгашемъ сынъ звучной музы станетъ,
Его вѣнокъ лавровый быстро вянетъ;
Поэта званье пусть забудетъ тотъ,
Кого не слава,-- золото влечетъ.
Пусть, ублажая хладнаго Мамона,
Онъ не услышитъ pолотого звона:
Для развращенной музы торгаша
Награда эта будетъ хороша.
Такого мы поэта презираемъ,
Мармьону-жъ доброй ночи пожелаемъ..
Вотъ кто хвалу стремится заслужить!
Вотъ захотѣлъ кто музу покорить!
Сэръ Вальтеръ Скоттъ священную корону
Отнялъ у Попа, Драйдена, Мильтона...
О, музы юной славные года!
Гомеръ, Виргилій пѣли намъ тогда.
Давало намъ столѣтій протяженье
Всего одно великое творенье,
И, какъ святыню, чтили племена
Божественныхъ поэтовъ имена.
Въ вѣкахъ безслѣдно царства исчезали,
И предковъ рѣчь потомки забывали,--
Никто тѣхъ пѣсенъ славы не достигъ,
И избѣжалъ забвенья ихъ языкъ.
А наши барды пишутъ, не умѣя
Всю жизнь отдать единой эпопеѣ.
Такъ, жалкій Соути, дѣлатель балладъ:
Онъ вознестись орломъ надъ міромъ радъ;
Уже Камоэнсъ, Тассъ, Мильтонъ судьбою
Обречены. Беретъ онъ славу съ бою
И, какъ войска, свои поэмы шлетъ.
Вотъ Жанну Д'Аркъ онъ выпустилъ впередъ,
Бичъ англичанъ и Франціи спасенье.
Бедфордомъ низкимъ дѣвы сей сожженье
Извѣстно всѣмъ, а между тѣмъ она
Поэтомъ въ славы храмъ помѣщена.
Поэтъ ея оковы разбиваетъ,
Какъ феникса изъ пепла возрождаетъ...
Вотъ Талаба, свирѣпое дитя
Аравіи пустынной; не шутя,
Домданіэля въ прахъ онъ повергаетъ,
Всѣхъ колдуновъ на свѣтѣ истребляетъ. ,
Соперникъ Тумба! Побѣждай враговъ!
Цари на радость будущихъ вѣковъ!
Ужъ въ ужасѣ бѣгутъ тебя поэты,
Послѣднимъ въ родѣ будешь на землѣ ты.
Пусть геніи возьмутъ тебя съ собой,--
Ты съ честью вынесъ съ здравымъ смысломъ бой.
Мадока образъ высится гигантскій;
Уэльскій принцъ и кацикъ мексиканскій,
Плететъ онъ вздоръ о жизни странъ чужихъ;
Мандвиль правдивѣй въ сказочкахъ своихъ.
Когда-же, Соути, будетъ передышка?
Ты въ творчествѣ доходишь до излишка.
Довольно трехъ поэмъ. Еще одна,
И мы погибли; чаша ужъ полна.
Ты мастерски перомъ своимъ владѣешь,
Такъ докажи, что и щадить умѣешь.
Но если ты, наперекоръ мольбамъ,
Свой тяжкій плугъ потащишь по полямъ
Поэзіи и будешь, не жалѣя,
Ты чорту отдавать матронъ Берклея --
То ужъ пугай поэзіей своей
Еще на свѣтъ невышедшихъ дѣтей.
Благословенъ пусть будетъ твой читатель,
И помогай обоимъ вамъ Создатель!
Вотъ, противъ правилъ риѳмы бунтовщикъ,
Идетъ Вордсвортъ, твой скучный ученикъ.
Нѣжнѣйшія, какъ вечеръ тихій мая,
Наивныя поэмы сочиняя,
Онъ учитъ друга книжекъ не читать,
Не знать заботъ, упорно избѣгать
Волненій жизни бурной, въ опасеньѣ,
Что духъ его потерпитъ раздвоенье.
Онъ, разсужденьемъ и стихомъ за разъ,
Настойчиво увѣрить хочетъ насъ,
Что проза и стихи равны для слуха,
Что грубой прозы часто жаждетъ ухо,
Что тотъ постигъ высокій идеалъ,
Кто сказочку стихами передалъ.
Такъ, разсказалъ о Бетти Фой онъ нынѣ
И объ ея тупоголовомъ сынѣ,
Лунатикѣ; онъ, сущій идіотъ,
Своей дороги вѣчно не найдетъ;
Какъ самъ поэтъ, онъ ночь со днемъ мѣшаетъ.
Пѣвецъ съ такимъ намъ паѳосомъ вѣщаетъ
Объ идіота жалкаго судьбѣ,
Что, кажется, онъ пишетъ о себѣ.