ПРЕДИСЛОВИЕ

Въ 1820 г. въ южно-романскихъ государствахъ на Пиренейскомъ и Апеннинскомъ полуостровахъ съ островомъ Сициліей произошло революціонное движеніе. Примѣръ былъ поданъ Испаніей, и этому примѣру послѣдовали королевства Обѣихъ Сициліей (т. е. Неаполь и Сицилія) и Португалія, а въ слѣдующемъ 1821 г. чуть было не присоединился Пьемонтъ, бывшій главною частью королевства Сардинскаго. Эти революціи испугали государей Священнаго союза, которые въ 1820--1822 гг. собирались на конгрессы въ Троппау, въ Лайбахѣ и въ Веронѣ. На второмъ изъ этихъ съѣздовъ монарховъ и министровъ Австріи отъ имени всей Европы было поручено усмирить неаполитанскую революцію, что Австрія безпрепятственно и совершила, задѣвъ, такъ сказать, мимоходомъ и революцію въ Пьемонтѣ, a третій изъ названныхъ конгрессовъ -- веронскій -- уполномочилъ Францію сдѣлать то же самое и въ Испаніи, гдѣ революція между тѣмъ успѣла перейти въ настоящую гражданскую войну. Въ 1823 г. французскія войска подъ бѣлымъ знаменемъ Бурбоновъ произвели въ Испаніи реставрацію абсолютизма во исполненіе рѣшенія веронскаго конгресса.

Изъ біографіи Байрона извѣстно, какъ въ эти годы онъ относился къ революціонному движенію вообще и въ частности къ замысламъ и предпріятіямъ итальянскихъ патріотовъ, Извѣстно также и то, какъ онъ относился къ священному союзу и его реакціонной политикѣ. Общее его политическое настроеніе начала двадцатыхъ годовъ и отразилось на его "Бронзовомъ вѣкѣ", написанномъ по поводу веронскаго конгресса.

Первая мысль о насильственномъ подавленіи вспыхнувшей въ январѣ 1820 г. испанской революціи была высказана еще въ мартѣ того же 1820 г., за два съ половиной года до созыва веронскаго конгресса. Тогда иниціатива принадлежала Александру I, но изъ четырехъ другихъ великихъ державъ ни Англія, ни Австрія, ни Пруссія не дали своего согласія на эту мѣру, опасаясь, что подавленіе испанской революціи только усилить франко-русское вліяніе на Пиренейскомъ полуостровѣ. Особенно возсталъ противъ предложенія русскаго императора Меттернихъ, но когда въ іюлѣ революція вспыхнула и въ Неаполѣ, и у австрійскаго министра явилось опасеніе, что движеніе, распространившись на всю Италію, сдѣлается опаснымъ для австрійскаго господства въ Ломбардо-Венеціанскомъ королевствѣ, самъ же онъ сталъ хлопотать, о томъ, чтобы отъ имени всей Европы дано было Австріи порученіе подавить неаполитанскую революцію. На конгрессѣ въ Троппау ему удалось даже достигнуть особаго соглашенія между тремя главными участницами Священнаго Союза, т. е. Австріей, Пруссіей и Россіей, въ силу котораго онѣ признавали за собою право вмѣшательства въ дѣла любого сосѣдняго государства во всѣхъ случаяхъ, когда этого потребовали бы безопасность и внутренній порядокъ того или другого изъ нихъ. Первымъ примѣненіемъ этого принципа и должна была быть австрійская экспедиція во владѣнія короля Обѣихъ Сицилій. Англійскій министръ Кэстльри, во всемъ слѣдовавшій обыкновенно реакціонной политикѣ Меттерниха, съ своей стороны ничего не имѣлъ противъ этой экспедиціи, но рѣшительно высказывался противъ возведенія идеи вмѣшательства на степень общаго принципа международной политики европейскихъ государствъ: сочувствуя австрійскимъ видамъ относительно Италіи, онъ продолжалъ отрицательно относиться къ предложенію Александра І, касавшемуся Испаніи. Вотъ почему онъ протестовалъ противъ общаго постановленія, принятаго на конгрессѣ въ Троппау тремя державами. Къ его протесту присоединилась и Франція. Этотъ протестъ былъ, однако, чисто платоническимъ, и въ слѣдующемъ году конгрессъ въ Лайбахѣ окончательно уполномочилъ Австрію произвести экзекуцію въ Неаполитанскомъ королевствѣ.

Очередь не должна была миновать и Испаніи. Монархи, совершившіе возстановленіе абсолютизма въ Италіи, рѣшили собраться и въ слѣдующемъ году на новый конгрессъ для принятія мѣръ и противъ испанской революціи, такъ какъ пришли къ тому заключенію, что не будетъ спокойствія въ Европѣ, пока въ Мадридѣ будетъ дѣйствовать революціонная конституція. Особенно въ этой мысли ихъ укрѣпили внутренніе раздоры, приведшіе Испанію къ состоянію полной анархіи. Въ іюлѣ 1822 г. Фердинандъ VII съ помощью гвардіи задумалъ было низвергнуть конституцію, но другія войска вооружились на ея защиту, и передъ королевскимъ дворцомъ было перебито множество гвардейцевъ, послѣ чего лицемѣрный монархъ разыгралъ комедію благодарности войскамъ, спасшимъ конституцію. Онъ перешелъ даже на сторону наиболѣе крайнихъ политическихъ дѣятелей, такъ называемыхъ "экзальтадовъ", но только для виду, на самомъ же дѣлѣ тайно сталъ склонять европейскія державы къ тому, чтобы онѣ вмѣшались и въ испанскія дѣла подобно тому, какъ это уже было сдѣлано по отношенію къ Италіи.

Александру I, какъ сказано, давно этого хотѣлось, и теперь онъ особенно хлопоталъ о томъ, чтобы склонить на свою сторону ближайшую сосѣдку Испаніи -- Францію. Въ виду осложненій на Балканскомъ полуостровѣ русскій государь мечталъ о новыхъ пріобрѣтеніяхъ и предлагалъ французскому правительству принять участіе въ возможномъ дѣлежѣ турецкой добычи, но ни Ришелье, ни смѣнившій его въ министерствѣ Виллель не рѣшались запутывать свою политику на востокѣ, когда по сосѣдству, за Пиренеями, разыгрывалась испанская трагедія борьбы крайнихъ правыхъ съ крайними лѣвыми. Въ самой Франціи въ это время не было недостатка въ политическихъ заговорахъ, имѣвшихъ цѣлью низверженіе Бурбоновъ путемъ военной революціи, и ультрароялисты, стоявшіе у власти, только о томъ и думали, какъ бы помѣшать революціи перешагнуть черезъ Пиренеи. Нужно было подавить "мятежъ* въ Испаніи, потому что имъ питались заговоры во Франціи, мѣшавшіе ей между прочимъ и въ ея внѣшней политикѣ: куда было затѣвать что-нибудь на востокѣ, когда странѣ грозила опасность революціи? Чтобы имѣть Францію на своей сторонѣ при осуществленіи своихъ восточныхъ плановъ, Александру I было необходимо освободить Францію отъ этой опасности, а средство было извѣстно, было уже испробовано,--конгрессъ и по его рѣшенію военная экзекуція.

Конгрессъ собрался въ Веронѣ въ серединѣ октября 1822 г. Кромѣ монарховъ Австріи, Пруссіи и Россіи на немъ присутствовали короли Сардиніи и Обѣихъ Сицилій, тосканскій великій герцогъ, пармская герцогиня и моденскій герцогь, не считая дипломатовъ разныхъ государствъ и между ними представителей папы, Франціи и Англіи. Наиболѣе видными дѣятелями дипломатіи на конгрессѣ были Меттернихъ (Австрія), Монморанси и Шатобріанъ (Франція), Веллингтонъ (Великобританія), Гарденбергъ (Пруссія), Нессельроде и Поццо-ди-Борго (Россія), Съ самаго же начала русскій императоръ рѣшительнѣйшимъ образомъ заявилъ, что онъ скорѣе готовъ дожить въ Веронѣ до сѣдыхъ волосъ, чѣмъ вернуться домой, не сдѣлавъ ничего для успокоенія Испаніи. Эта постановка вопроса, въ концѣ концовъ грозившая Франціи превращеніемъ въ исполнителя велѣній Священнаго Союза, пришлась не по вкусу французскому первому министру Виллелю, который боялся и ссоры съ Англіей, и обременительности экспедиціи для финансовъ, и броженія въ арміи, мобилизація которой, по его мнѣнію, могла бы кончиться военной революціей. Въ этомъ отношеніи онъ расходился во взглядахъ съ господствующею партіей, среди которой было не мало лицъ, особеннымъ образомъ заинтересованныхъ въ испанскихъ дѣлахъ: это были именно кредиторы антиреволюціоннаго регентства, неуспѣхъ котораго былъ бы равносиленъ и потерѣ денегъ французскими его благожелателями. Самъ министръ иностранныхъ дѣлъ, Монморанси, долженствовавшій представлять Францію въ Веронѣ, былъ на сторонѣ русскаго государя, и вотъ, чтобы удержать Монморанси отъ опаснаго шага, Виллель далъ ему въ помощники Шатобріана, который, какъ извѣстно, былъ не только писателемъ, но и государственнымъ человѣкомъ; въ данный моментъ онъ былъ французскимъ посланникомъ въ Лондонѣ. Виллелю тѣмъ болѣе нужно было считаться съ желаніями Англіи, что главный сторонникъ Священнаго Союза въ правительствѣ этой страны, Кэстльри, только что прекратилъ свои дни, зарѣзавшись перочиннымъ ножикомъ, a его преемникъ Каннингъ относился крайне недоброжелательно и къ Александру I, и въ особенности къ Меттерниху. Онъ и послалъ въ Верону Веллингтона, давъ ему инструкцію никоимъ образомъ не впутывать Англію въ задуманное предпріятіе. Виллель предполагалъ, что и французскій посланникъ въ Лондонѣ будетъ держаться той же линіи.

Монморанси, которому Виллель рекомендовалъ не дѣлать никакихъ шаговъ въ испанскомъ дѣлѣ, а только выжидать, что предложатъ другіе, поступилъ какъ-разъ наоборотъ, a Шатобріанъ, вмѣсто того чтобы противодѣйствовать его политикѣ, шедшей въ разрѣзъ съ видами главы правительства, поддался уговариваніямъ русской дипломатіи, открывавшей передъ нимъ широкіе политическіе горизонты въ случаѣ солидарнаго дѣйствія Франціи съ Россіей и съ имѣющею быть успокоенной Испаніей; къ этому присоединялись и виды на личное возвышеніе Шатобріана при осуществленіи франко-русско-испанскаго союза. Во все время переговоровъ Александръ I проявлялъ особую настойчивость: онъ предлагалъ въ помощь Франціи дать свои войска, а съ другой стороны, въ уклончивости парижскаго двора усматривалъ (и говорилъ объ этомъ) чуть не преступное сообщничество съ испанской революціей. Какъ бы то ни было, Монморанси и Шатобріанъ дали себя убѣдить и застращать, и отъ четырехъ великихъ державъ, т. е. всѣхъ, кромѣ Англіи, въ Мадридъ были посланы ноты, требовавшія, чтобы конституція 1812 г. была отмѣнена и былъ возстановленъ суверенитетъ власти, а въ случаѣ отказа посольства четырехъ державъ должны были покинуть испанскую столицу. Мало того, четыре державы заключили между собою особый договоръ, не только дававшій Франціи право, но даже вмѣнившій ей въ обязанность -- при извѣстныхъ обстоятельствахъ -- вести войну въ Испаніи, причемъ при опредѣленныхъ условіяхъ она могла и съ своей стороны требовать помощи отъ своихъ союзниковъ. Англія не захотѣла присоединиться къ этому соглашенію, но не обнаружила и намѣренія чѣмъ-либо помочь Испаніи; вся ея политика состояла въ томъ, чтобы, пользуясь европейскими компликаціями и въ частности испанскими затрудненіями, обдѣлывать свои дѣла въ Америкѣ, гдѣ признаніе отложившихся отъ Испаніи колоній самостоятельными республиками сулило Англіи большія политическія и коммерческія выгоды. Какъ ни старался Виллель предотвратить войну, Франціи пришлось подчиниться рѣшенію Священнаго Союза, и особенно большія старанія убѣдить Виллеля въ необходимости идти заодно съ Россіей, Австріей и Пруссіей были сдѣланы Шатобріаномъ. Остальное извѣстно: въ Мадридѣ на ноты четырехъ державъ отвѣтили гордымъ отказомъ, вслѣдъ за чѣмъ посланники оставили Мадридъ. Это было въ январѣ 1823 г. уже послѣ закрытія конгресса, совершившагося въ серединѣ декабря.

Совѣщанія веронскаго конгресса длились два мѣсяца. Кромѣ испанскаго вопроса, его участники занимались и другими дѣлами. Англія подняла-было на немъ вопросъ о запрещеніи торговли неграми, но недовольные поведеніемъ этой державы мэнархи ограничились простой деклараціей неодобренія торговлѣ невольниками. Грекамъ рѣшено было не оказывать никакой помощи, даже чисто моральной, и греческимъ делегатамъ было отказано въ пріемѣ. Папа, желая угодить Священному Союзу, заставилъ этихъ делегатовъ уѣхать изъ Анконы, гдѣ они ожидали отвѣта изъ Вероны на свою просьбу. Занимался конгрессъ и итальянскими дѣлами, но въ томъ же духѣ покровительства всему реакціонному. Всѣмъ своимъ рѣшеніямъ конгрессъ самъ подвелъ общіе итоги въ особомъ циркулярѣ трехъ сѣверныхъ державъ, въ которомъ осуждалось греческое возстаніе, какъ преступная революція, а Испанія выставлялась, какъ "прискорбный примѣръ неизбѣжныхъ послѣдствій всякаго покушенія на незыблемость вѣчныхъ законовъ нравственности", и вмѣстѣ съ тѣмъ заявлялось, что союзныя правительства не успокоятся до тѣхъ поръ, пока не сократятъ "лживыя и мрачныя банды", нарушавшія порядокъ и въ Европѣ, и въ Америкѣ. Угроза слышалась въ этомъ документѣ не только по адресу народовъ, но и по адресу государей, которые не стали бы уважать "духа трактатовъ, составляющихъ основу европейской политической системы". Здѣсь главнымъ образомъ имѣлись въ виду нѣмецкіе государи, и угроза шла отъ Австріи, желавшей установленія полнаго порядка въ Германскомъ союзѣ. Общественное мнѣніе, особенно въ Англіи и во Франціи, было крайне возмущено общимъ направленіемъ веронскаго конгресса и послѣдовавшей за нимъ французской экспедиціей въ Испанію. "Бронзовый вѣкъ" Байрона является однимъ изъ отголосковъ этого возмущенія и по рѣзкости негодованія можетъ быть поставленъ рядомъ съ лучшими политическими мѣстами "Чайльдъ-Гарольда", "Донъ-Жуана", "Оды съ французскаго", "Оды къ Венеціи" и т. п.

Н. Карѣевъ.

БРОНЗОВЫЙ ВѢКЪ

или

CARMEN SECULARE ET ANNUS HAUD MIRABILIS

Impar Congressus Achilli.

I.

За "добрымъ старымъ временемъ" вослѣдъ --

Вся быль -- добро -- дѣла текущихъ лѣтъ

Пошли; въ нихъ все зависитъ лишь отъ насъ;

Великое свершалось ужъ не разъ,

И большаго возможно въ мірѣ ждать,

Лишь стоитъ людямъ тверже пожелать:

Великъ просторъ, безмѣрна даль полей

Для тѣхъ, кто полонъ замысловъ, затѣй.

Не знаю, плачутъ ангелы, иль нѣтъ,

Но человѣку -- такъ устроенъ свѣтъ --

Не мало слезъ пришлось уже пролить.

Зачѣмъ?-- Чтобъ снова плакать и тужить.

II.

Добро иль зло -- все гибнетъ безъ слѣда.

Читатель! вспомни молодость, когда

Нашъ Питтъ былъ все, иль очень много,-- такъ

Судилъ о немъ его соперникъ, врагъ.

Мы созерцали родъ богатырей,

Титановъ духа, въ распрѣ долгихъ дней,

Атосъ и Иду, съ моремъ звонкихъ словъ

Неистово гремѣвшимъ межъ борцовъ,

Какъ въ бурный часъ шумитъ Эгейскій валъ

Межъ греческихъ и межъ фригійскихъ скалъ.

Но гдѣ жъ борцы?.. Въ безмолвіи могилъ

Лишь слой земли ихъ кости раздѣлилъ.

Какъ смерть всегда спокойна и властна,

Смиряя все!.. Безбурная волна

Въ просторѣ міра. Смыслъ старинныхъ словъ

"Изъ праха -- въ прахъ" всегда и всюду новъ:

Въ нихъ вѣчный ужасъ смерти; передъ нимъ

Безсильно время; червь неутомимъ,

И гробъ хранитъ свой обликъ въ тишинѣ --

Различный сверху, тотъ же въ глубинѣ.

Сверкаетъ урна, прахъ остылъ навѣкъ,

Пусть пепелъ Клеопатры пересѣкъ

Морской просторъ, по чьимъ волнамъ она

Антонія отъ царства увлекла;

Пусть урна Александра, скорбный прахъ,

Стоитъ теперь на чуждыхъ берегахъ,

Что онъ, рыдая, жаждалъ покорить, --

Какъ былъ безцѣленъ, если разсудить,

Весь этотъ плачъ, какъ горестно пуста

Была безумца алчная мечта!

Въ слезахъ, міровъ алкалъ онъ,-- полземли

Не знаетъ, кто онъ, или только дни

Рожденья--смерти, скорбь и торжество

Опустошенья; въ мірѣ отъ него

Все, все осталось Греціи родной,

Что есть въ пустынѣ, только не покой.

Стяжать міры онъ горестно алкалъ --

Земли, и той не зная, какъ не зналъ,

Гдѣ этотъ островъ сѣверный лежитъ,

Что, чуждый царству, прахъ его хранитъ.

III.

Но гдѣ сильнѣйшій, витязь нашихъ дней,

Что, самъ не царь, обуздывалъ царей

Тотъ, чье ярмо низвергнувъ, короли,

Что новаго Сезостриса влекли,

Хотятъ парить, поправъ тотъ прахъ, гдѣ имъ

Пришлось плестись съ владыкою своимъ?

Гдѣ онъ, дитя,-- оплотъ всему, что -- бредъ,

Что -- высь и низь, въ чемъ вѣщей мысли свѣтъ?

Въ чьихъ играхъ въ царства ставкой былъ престолъ;

Чьи кости -- люди, міръ -- игральный столъ?

Заплачь, взглянувъ на скорбный островокъ

Иль улыбнись,-- въ немъ сведенъ весь итогъ!

Вздохни при видѣ вольнаго орла,

Кого недоля къ клѣткѣ привела;

Взгляни съ улыбкой, какъ гроза племенъ

На вѣчный споръ о пйщѣ осужденъ;

Заплачь надъ тѣмъ, какъ прежній властелинъ

Скорбитъ, что мало кушаній и винъ;

Взвѣсь мелкій споръ о жалкихъ мелочахъ,

Въ которомъ онъ томился и зачахъ.

Да онъ ли -- тотъ, кто правящихъ казнилъ,

Кто съ ними часто кубокъ свой дѣлилъ?

А кто ему выноситъ приговоръ?..

Отчетъ хирурга, графа звонкій вздоръ!

Лишить ли книги, въ бюстѣ ль отказать

Достаточно, чтобъ началъ онъ страдать,

Чтобъ тотъ ни сна, ни отдыха не зналъ,

Предъ кѣмъ весь міръ безсонный трепеталъ!

Ужель то онъ, кто смять великихъ могъ,

А нынѣ -- рабъ, съ кѣмъ каждый наглъ и строгъ,--

И подлый стражъ, и сыщикъ, и чужой,

Что смѣетъ рыться въ книжкѣ записной?

Въ глухой тюрьмѣ онъ могъ бы быть великъ;

Какъ межъ тюрьмой и замкомъ онъ поникъ,

На той межѣ, гдѣ рѣдкій понималъ,

Какую муку въ сердцѣ онъ скрывалъ!

Онъ ропщетъ тщетно: смыслъ закона строгъ,

Онъ получалъ положенный паекъ...

Онъ боленъ -- вздоръ! Изъѣзди цѣлый свѣтъ,

Другой страны цѣлительнѣе нѣтъ;

И врачъ, что вѣрилъ жалобамъ его,

Лишился скоро мѣста своего

Но пусть онъ зналъ всю боль душевныхъ мукъ,

Презрѣнье, наглость, длительный недугъ;

Пусть-сверхъ друзей -- къ ногамъ его приникъ

Въ послѣдній часъ лишь мнимый свѣтлый ликъ,

Ему явившій милыя черты

Дитяти-сына, скоро сироты --

И пусть померкъ его нездѣшній умъ,

Плѣнившій міръ величьемъ вѣщихъ думъ,--

Ликуй--орелъ расторгъ свой душный плѣнъ

И лучшій міръ обрѣлъ себѣ взамѣнъ.

IV.

Но если въ горнихъ помнитъ духъ его

Померкшій отблескъ царства своего,

Съ какой улыбкой долженъ онъ взирать

На малость, чѣмъ онъ сталъ, иль думалъ стать!

Пусть большій міръ повергло имя ницъ,

Чѣмъ честолюбье, часто безъ границъ;

Пусть, первый въ славѣ, рабъ въ упадкѣ силъ,

Весь блескъ и горечь власти онъ вкусилъ;

И пусть тиранны чуждые ярму,

Теперь хотятъ быть равными ему;

Тотъ дальній гробъ ему теперь милѣй,

Живой маякъ въ безлюдіи морей!

И пусть тюремщикъ, строгій до конца,

Боясь повѣрить тяжести свинца,

На гробѣ надпись жалкую отвергъ,

Пять словъ о томъ, чей властный взоръ померкъ;

Все жъ это имя островъ освятитъ,

Какъ талисманъ, чью святость міръ почтитъ;

И, проходя со всѣхъ концовъ земли,

Съ высокой мачты, въ морѣ, корабли

Пошлютъ ему ликующій привѣтъ;

Колонна галльской славы и побѣдъ,

Какъ обелискъ Помпея, надъ землей

Едва-едва вздымаетъ остовъ свой,--

А тотъ пустынный дальній островокъ,

Гдѣ скорбный саванъ витязя облекъ,

Какъ бюстъ героя, гребнемъ грозныхъ скалъ

Атлантику навѣки увѣнчалъ.

И вотъ ему, въ пустынѣ дальнихъ воды

Могучая природа воздаетъ

Стократъ -- все то, чего въ часъ смерти онъ

Былъ завистью разсчетливой лишенъ.

Но что ему? Смутитъ ли торжество

Свободный духъ иль плѣнный прахъ его?

О темномъ гробѣ мало онъ тужитъ --

Не все-ль равно, онъ живъ или-же спитъ:

Прозрѣвшей тѣни слишкомъ все равно,

Въ пещерѣ ль темной тлѣть ему дано,

Иль прахъ его вкушаетъ вѣчный сонъ

Въ странѣ, гдѣ римскій галльскій Пантеонъ.

Онъ чуждъ всему; родная же страна

Той малостью утѣшиться должна:

Достоинства и чести ради, ей

Нельзя не ждать назадъ его костей,

Чтобъ ихъ надъ грудой троновъ вознести;

Иль превратить, въ воинственномъ пути

Къ стяжанію все новыхъ царствъ и странъ,

Какъ кости Дюгеклена, въ талисманъ.

Пусть даже такъ -- настанетъ нѣкій часъ,

И это имя, грозное не разъ,

Набатный звонъ надъ міромъ устремитъ

И барабаномъ Жижки загремитъ.

V.

О, мощь небесъ! Онъ былъ твой ликъ живой.

И ты, земля! Онъ--лучшій отпрыскъ твой.

И, островъ, ты! Тебѣ за то хвала,

Что ты взлелѣялъ юнаго орла.

Вы, Альпы, гдѣ онъ встрѣтилъ свой разсвѣтъ,

Взвиваясь гордо въ блескѣ ста побѣдъ!

Ты, Римъ, чей Цезарь въ славѣ умаленъ!

Зачѣмъ и онъ шагнулъ за Рубиконъ,

За Рубиконъ людскихъ возставшихъ правъ,

Въ ряды льстецовъ, монарховъ пошлыхъ ставъ?

Египетъ! въ чьихъ заброшенныхъ гробахъ

Угрюмо дрогнулъ фараоновъ прахъ,

Средь пирамидъ, въ глухой тиши своей,

Заслышавъ громъ Камбиза нашихъ дней;

Въ то время какъ у Нильскихъ береговъ

Стояло сорокъ призраковъ -- вѣковъ,

Испуганныхъ гигантовъ темный строй,

Что съ пирамидъ, съ ихъ выси вѣковой,

Взиралъ, дрожа, какъ въ бѣшенствѣ вражды

Неслись въ пустынѣ шумныя орды,

Гдѣ кровь поила выжженный песокъ,

Чтобъ снова онъ стать тучной нивой могъ!

Испанія! Чей Сидъ забытъ на мигъ

И чей Мадридъ, увы, предъ нимъ поникъ!

Ты, Австрія! Чей вѣроломный тронъ

Былъ дважды взятъ и дважды пощаженъ,

Чтобъ ты, добыча славнаго орла,

Потомъ его въ паденьи предала!

Родъ Фридриха -- чье съ Фридрихомъ родство

Лишь въ имени да лживости его,

Отнюдь не въ славѣ -- ты, что былъ имъ смятъ

Подъ Іеною и--трепетомъ объятъ --

Въ Берлинѣ рабски ползалъ передъ нимъ,

Чтобъ, павъ, возстать, когда онъ былъ гонимъ!

И вы, чье племя скорбное живетъ

Въ странѣ Косцюшко, помня старый счетъ,

Долгъ вашей крови, щедро пролитой

Екатериной! Польша! Надъ тобой,

Какъ ангелъ мщенья грозно онъ виталъ,

Чтобъ вновь оставить тою жъ, какъ засталъ:

Съ пустынею заброшенныхъ полей,

Забывъ упорство жалобы твоей,

Расторгнутый на части твой народъ,

Чье даже имя больше не живетъ,--

Твой вздохъ о волѣ, слезы, весь твой крикъ,

Что грозно къ слуху деспота приникъ --

Косцюшко!.. Бранной жаждою горя,

Онъ ищетъ крови подданныхъ царя.

Соборы полуварварской Москвы

Свѣтло горятъ на солнцѣ, но, увы,

На нихъ уже вечерній лучъ зардѣлъ!

Москва, его величія предѣлъ!

Суровый Карлъ, какъ горько ни рыдалъ,

Тебя не видѣлъ, онъ же увидалъ --

Но какъ?-- въ огнѣ, куда бросалъ солдатъ

Фитиль, бѣднякъ валилъ солому съ хатъ,

Торговецъ же -- запасы многихъ лѣтъ,

Князь -- свой дворецъ -- и вотъ, Москвы ужъ нѣтъ!

Какой вулканъ! Что Этна предъ тобой?

Что грозный Геклы отблескъ вѣковой?

Везувій пошло блещетъ всякій разъ,

Какъ зрѣлище для сотенъ праздныхъ глазъ:

Ты заревомъ откинулась въ вѣка,

Не вѣдая соперницы, пока

Иной огонь весь міръ не озаритъ,

Что всѣ державы въ пепелъ превратитъ!

Ты, грозная стихія! Чей урокъ,

Безжалостный, воителямъ не въ прокъ!..

Морознымъ взмахомъ злобнаго крыла

Толпы враговъ дрожащихъ ты гнала,

Пока не падалъ, сломленньій тобой,

Подъ каждою снѣжинкою -- герой!

Какъ грозенъ клювъ, обхватъ твоихъ когтей,

Что цѣпенѣли полчища людей!

И тщетно Сена съ тихихъ береговъ

Зоветъ ряды родимыхъ смѣльчаковъ!

И тщетно въ виноградникахъ своихъ

Готовитъ кубокъ Франція для нихъ:

Имъ изъ него отвѣдать не дано,--

Ихъ кровь течетъ сильнѣе, чѣмъ вино;

Иль стынетъ тамъ, гдѣ ихъ угрюмый станъ

Раскинулся во льдахъ полярныхъ странъ!

Свѣтло лучамъ Италіи горѣть,

Но имъ сыновъ холодныхъ не согрѣть!"--

Отъ всей добычи, собранной войной,

Что уцѣлѣло? Алчущій герой

Спѣшитъ въ свой домъ -- о, горестный трофей!--

Съ разбитой колесницею своей!

Да съ сердцемъ не разбитымъ!.. Грянулъ вновь

Роландовъ рогъ -- и снова льется кровь!

При Люценѣ гдѣ сломленъ славный шведъ,

Онъ побѣдилъ, но лишь не умеръ, нѣтъ!

Подъ Дрезденомъ еще бѣгутъ предъ нимъ

Три деспота -- предъ деспотомъ своимъ;

Но, долгій спутникъ, счастье отъ него,

Съ измѣною при Лейпцигѣ, ушло.

Отъ льва Саксонскій вкрадчивый шакалъ

Къ лисѣ, къ медвѣдю, къ волку убѣжалъ!

И вотъ теперь могучій царь лѣсовъ

Спѣшитъ въ свое убѣжище, подъ кровъ

Отчаянья и горя своего,

Но въ мірѣ нѣтъ пріюта для него.

Вы всѣ! и каждый! Франція! Взирай,

Какъ вражьимъ плугомъ вспаханъ весь твой край,

Гдѣ, что ни шагъ, онъ велъ упорный бой

И былъ сраженъ измѣной лишь одной,

Глядѣвшею съ Монмартрской высоты

На твой Парижъ поруганный! И ты,

Убогій островъ, съ чьихъ твердынь видна

Этрурія, блаженная страна,--

Ты былъ пріютомъ гордости его,

Гдѣ только ждалъ онъ часа своего,

Чтобъ свидѣться на срокъ немногихъ дней

Съ тоскующей невѣстою своей!

О, Франція! Опять его приходъ

Восторженно встрѣчаетъ твой народъ!

Кровавое, безцѣльно, Ватерло,

Гдѣ только то сказаться и могло,

Что и глупцу счастливится порой,

Измѣной ли, ошибкой ли чужой.

И ты, Святой Елены мрачный край,

Съ безжалостнымъ тюремщикомъ, внимай,

Какъ Прометей, прикованный къ скалѣ,

Взываетъ къ морю, къ воздуху, къ землѣ,

И ко всему, что, въ славѣ, полный силъ