СОЧИНЕНІЯ ЛОРДА БАЙРОНА
ВЪ ПЕРЕВОДАХЪ РУССКИХЪ ПОЭТОВЪ
ТОМЪ ПЕРВЫЙ
ИЗДАНІЕ ТРЕТЬЕ
О. ГЕРБЕЛЬ
С.-ПЕТЕРБУРГЪ
1883
РОМАНЪ.
ПРЕДИСЛОВІЕ.
(КЪ ПЕРВОЙ И ВТОРОЙ ПѢСНЯМЪ.)
Настоящая поэма написана, большею частью, среди тѣхъ мѣстностей, которыя её вызвали. Она начата въ Албаніи и всѣ обстоятельства, относящіяся къ Испаніи и Португаліи, описаны но наблюденіямъ автора, сдѣланнымъ на мѣстѣ. Это я долженъ сказать для удостовѣренія въ точности описаній. Сцены, описываемыя здѣсь, происходятъ въ Испаніи, Португаліи, въ Эпирѣ, Акарнаніи и Греціи. На послѣдней странѣ поэма пока останавливается; пріёмъ, сдѣланный ей публикою, покажетъ, можетъ ли авторъ позволить себѣ ввести своихъ читателей въ столицу Востока, черезъ Іонію и Фригію. Эти двѣ пѣсни -- не болѣе какъ опытъ.
Для того, чтобы соединить всѣ части поэмы въ одно цѣлое, въ ней выводится на сцену вымышленное лицо, изъ чего, однако жь, не слѣдуетъ, чтобы поэма отличалась особенною правильностью. Друзья мои, мнѣніемъ которыхъ я дорожу, дали мнѣ понять, что меня могутъ заподозрить, будто я, подъ вымышленною личностью Чайльдъ-Гарольда, имѣлъ въ виду извѣстное лицо. Здѣсь я долженъ прямо объявить -- одинъ разъ навсегда -- что Гарольдъ-образъ, созданный воображеніемъ для извѣстной цѣли. Въ нѣкоторыхъ частностяхъ можетъ быть случайное сходство съ кѣмъ-нибудь; но, вообще, могу васъ увѣрить, такое предположеніе не можетъ имѣть здѣсь мѣста.
Почти безполезно упоминать, что названіе "Чайльдъ" употреблено мною, какъ "Чайльдъ-Уотерсъ", "Чайльдъ-Чильдерсъ", въ подражаніе старой формѣ версификаціи, принятой мною. "Добрая Ночь", въ началѣ первой пѣсни, была вызвана "Спокойной ночью Лорда Максуэля", помѣщённою въ "Шотландскихъ Минестреляхъ", изданныхъ Вальтеръ-Скоттомъ.
Быть-можетъ, что въ первой пѣснѣ, въ которой говорится о Пиренейскомъ полуостровѣ, будетъ найдено нѣкоторое совпаденіе съ различными поэмами, говорящими объ испанскихъ нравахъ; но это можетъ только быть мѣстами, потому-что, за исключеніемъ нѣсколькихъ послѣднихъ строфъ, всё остальное было написано въ Левантѣ.
Стансы Спенсера -- какъ говоритъ одинъ изъ нашихъ достоуважаемыхъ писателей -- носятъ на себѣ отпечатокъ величайшаго разнообразія. Д-ръ Битти замѣчаетъ слѣдующее: "Недавно началъ я писать поэму въ стилѣ и размѣрѣ Спенсера, въ которой я намѣренъ дать всю волю своей фантазіи и быть то смѣшнымъ, то патетичнымъ, то описательнымъ, то сентиментальнымъ, чувствительнымъ или сатирическимъ, смотря но расположенію духа, потому-что, если я не ошибаюсь, размѣръ принятый мною, одинаково допускаетъ всѣ эти формы." Имѣя за себя такой авторитетъ и примѣръ нѣкоторыхъ итальянскихъ поэтовъ первой величины, я не буду стараться оправдывать себя въ разнообразіи, допущенномъ мною въ настоящемъ сочиненіи; довольно того, что, въ случаѣ неудачи, ошибка будетъ лежать въ исполненіи, но не въ намѣреніи, освящённомъ примѣрами Аріоста, Томсона и Битти.
Лондонъ, февраль, 1812.
ПРИБАВЛЕНІЕ КЪ ВВЕДЕНІЮ.
Я выждалъ время, когда большая часть нашихъ періодическихъ изданій раздѣлила между собою обычную долю критики. Я не хочу возражать противъ справедливости большей части критическихъ сужденій: дурно было бы съ моей стороны ссориться съ ними за ихъ снисходительную критику, хотя, быть-можетъ, они были бы правдивѣе, еслибъ были менѣе любезны. Посылая всѣмъ и каждому мою благодарность за ихъ великодушіе, я рискну всё-таки сдѣлать замѣчаніе, касательно одного пункта. Между многими возраженіями, возникшими по поводу индифферентности характера Странствующаго Чайльда (о которомъ, несмотря на многіе намёки на противное, я всё-таки утверждаю, что онъ лицо вымышленное), было сдѣлано, между-прочимъ, предположеніе, что онъ, кромѣ того, что представляетъ анахронизмъ, вовсе не проникнутъ рыцарскимъ духомъ, такъ-какъ времена рыцарства были -- времена любви, славы и т. п. Но вотъ въ чёмъ дѣло: добрыя старыя времени, когда l'amour du bon vieux temps, l'amour antique процвѣтали, были самыя безнравственныя изъ всѣхъ времёнъ. Тѣ, которые сомнѣваются, пусть пробѣгутъ сочиненіе Sainte-Palaye и, въ особенности, 96 стр. 2-й части. Рыцарскія клятвы не лучше хранились, какъ и всякія другія клятвы, и пѣсни трубадуровъ не были благопристойнѣе овидіевыхъ, хотя и были менѣе остроумны.
Въ Goure d'amour, parlements d'amour, ou de courtoisie et de gentillesse было гораздо больше любви, чѣмъ вѣжливости и любезности. Смотри Роланда, трактующаго о томъ же предметѣ, какъ и С. Пеле. Какіе бы ни были другіе нападки на не очень любезнаго Чайльдъ-Гарольда, онъ былъ въ этомъ смыслѣ совершенный рыцарь: "не услуживающій кавалеръ, но настоящій тампліеръ". Вмѣстѣ съ тѣмъ, я боюсь, что сиръ Тристамъ и сиръ Ланцелотъ были не лучше того, чѣмъ имъ быть слѣдовало, хотя они и были очень поэтическіе личности и рыцари sans peur, хотя и не sans reproche. Если утвержденіе ордена "Подвязки" не басня, то рыцари этого ордена, въ продолженіе нѣсколькихъ вѣковъ, носили цвѣты одной графини Салисбюри, не очень-то лестной памяти. Но довольно о рыцарствѣ. Боркъ напрасно жалѣетъ, что дни ихъ прошли, хотя Марія Антуанетта на столько же была цѣломудренна, на сколько большая часть тѣхъ, въ честь которыхъ ломались копья и выбивались рыцари изъ сёделъ.
Со времёнъ Баярда и до времёнъ сэра Іосифа Бенкса, самыхъ цѣломудренныхъ и знаменитыхъ какъ стараго, такъ и новаго времени, мало исключеній найдётся въ опроверженіе этому предположенію, и я полагаю, что нѣсколько изысканій научатъ насъ не сожалѣть о тѣхъ чудовищныхъ безобразіяхъ, которыми славились средніе вѣка.
Я предоставляю теперь Чайльдъ-Гарольду отжить своё время такимъ, какъ онъ есть. Конечно, было бы пріятнѣе и, разумѣется, легче описывать пріятный характеръ. Легко было бы прикрыть его ошибки, заставить его болѣе дѣйствовать и менѣе говорить; но я никогда не намѣревался представить его образцомъ, а хотѣлъ показать только, что ранняя испорченность характера и нравственности ведётъ къ пресыщенію прошедшими наслажденіями и къ разочарованію въ новыхъ, и что красоты природы и сильныя впечатлѣнія путешествій (которыя, за исключеніемъ честолюбія, есть самые сильные двигатели жизни) не существуютъ для души такъ созданной или, лучше сказать, заблудшей. Если бъ я продолжалъ поэму, то этотъ характеръ затемнился бы ещё болѣе къ концу, потому-что рама, въ которую я хотѣлъ его заключить, должна была содержать въ себѣ, съ нѣкоторыми исключеніями, изображеніе новаго Тимона, а, можетъ-быть, и поэтическаго Зелюко.
Лондонъ, 1813.
КЪ ЯНТѢ. 1)
Ни въ тѣхъ странахъ, гдѣ я блуждалъ когда-то,
Гдѣ красота царитъ донынѣ свято,
Ни въ тѣхъ мечтахъ, когда являлись мнѣ
Видѣнья чудныя въ какомъ-то смутномъ снѣ --
Въ фантазіи плѣнительной, во снѣ ли --
Тебѣ подобную мечты создать не смѣли.
Ты предо мной въ сіяньи красоты!
О, мнѣ ли передать твои черты?
Кто зналъ тебя -- такъ нужны ли слова имъ?
А кто не зналъ -- мы словъ для нихъ не знаемъ.
Когда бъ всегда ты красотой сіяла,
И юности своей не измѣняла
И сохранила дѣтства чистоту,
И прелесть формъ, и дѣтскую мечту!
Ты на землѣ, вся вѣя ароматомъ,
Явилась намъ амуромъ безкрылатымъ.
Конечно, мать, вскормившая тебя,
О будущемъ заботясь и любя,
Найти въ тебя ту радугу желала,
Которая всѣ скорби усмиряла.
Я радъ тому -- о, пери молодая!--
Что пережилъ тѣ юные года я,
Когда кипѣлъ огонь въ моей крови,
Что на тебя смотрю я безъ любви;
Я радъ тому, что мнѣ чужда утрата
Дождаться твоего печальнаго заката;
Я счастливъ тѣмъ, что твой прекрасный взоръ
Не страшенъ мнѣ, какъ смертный приговоръ
Для юношей, которымъ всё не мило,
Когда ты ихъ улыбкой не дарила.
Твои глаза, глаза твои газельи,
Которые -- въ мечтахъ или въ весельи --
То чуть блестятъ, то пламенемъ горятъ,
Пусть иногда на трудъ мой поглядятъ,
И изрѣдка -- быть-можетъ, хоть ошибкой --
Ты на него взгляни съ своей улыбкой.
Зачѣмъ свой трудъ тебѣ я посвящалъ --
Не спрашивай! Я только бы желалъ,
Чтобы вплелась во мнѣ въ вѣнокъ надгробный
Лилея нѣжная, которой нѣтъ подобной.
Здѣсь имя Янты съ пѣснями сольётся
И будетъ жить; когда же разнесётся
О нихъ воспоминаніе, какъ дымъ --
То не случится съ именемъ твоимъ.
А если жь дни мои сочтутся въ мирѣ,
Тогда коснись перстами феи къ лирѣ --
Вотъ всё, о чёмъ такъ проситъ твой поэтъ,
Тебя узнавшій съ самыхъ дѣтскихъ лѣтъ;
Вотъ всё, чего душа моя желала
И дружба втихомолку подсказала.
ПѢСНЯ ПЕРВАЯ.
I.
О муза! нѣкогда въ Элладѣ
Неборожденной ты слыла!
Тебя лишь праздной скуки ряди
Мечта поэтовъ создала!
Ужь сколько разъ твой слухъ терзали
Напѣвы ихъ нестройныхъ лиръ.
Что я теперь рѣшусь едва ли
Нарушить твой священный міръ,
Хотя дельфійскія руины
И твой ручей, и твой алтарь
Всѣхъ девяти заснувшихъ музъ,
За повѣсть скромную примусь.
II.
Подъ небомъ Англіи туманной
Жилъ мой герой когда-то: былъ
Онъ юноша довольно странный,
Который оргіи любилъ,
Надъ добродѣтелью смѣялся,
Разгулу ночи посвящалъ,
И всё, съ чѣмъ въ жизни ни встрѣчался.
Онъ равнодушно отвергалъ,
И жилъ, поклонникъ наслажденій,
Не зная дѣла и трудовъ,
Среди вакхическихъ пировъ,
Среди любовныхъ похожденій
И только отдыхъ находилъ
Въ кругу любовницъ и кутилъ.
III.
Онъ Чайльдъ-Гарольдомъ назывался.
Здѣсь говорить я не хочу,
Чѣмъ предокъ Чайльда занимался:
Объ этомъ просто умолчу.
Могу одно сказать: былъ знатенъ
Его почтенныхъ предковъ родъ,
И гербъ ихъ переданъ безъ пятенъ
Ему въ наслѣдство. Въ свой черёдъ
Гербъ каждый можно такъ ославить
Единымъ маленькимъ грѣхомъ,
Что ужь бѣды никто потомъ
Не въ состояніи исправить:
Ни геральдическій мудрецъ,
Ни сладкой пѣснею пѣвецъ.
IV.
Гарольдъ кружился въ вихрѣ свѣта
Безъ опасеній, безъ борьбы...
Такъ въ ясный день подъ солнцемъ лѣта
Кружится муха. Онъ судьбы
И не боялся вовсе даже
И, праздность вольную любя,
Безпечно жилъ всегда -- судьба же
Ждать не заставила себя:
Ещё далёкъ до разрушенья,
Ещё въ цвѣтущіе года
Онъ заразился навсегда
Ужасной скукой пресыщенья.
Съ-тѣхъ-поръ душѣ его больной
Противенъ сталъ весь, край родной.
V.
Въ чаду грѣховъ не разъ плутая,
Онъ ихъ ничѣмъ не искупилъ;
О многихъ женщинахъ вздыхая,
Одну лишь только онъ любилъ.
Увы! успѣхами балуемъ,
Онъ ею лишь не обладалъ:
Своимъ преступнымъ поцалуемъ
Ея щеки не запятналъ,
Не бросилъ жертвой святотатства
Для новыхъ женщинъ и тревогъ
И въ мотовствѣ сгубить не могъ
Ея наслѣдныя богатства:
Имъ не была осквернена
Семейной жизни тишина.
VI.
Пресытивъ бурныя желанья,
Онъ быть разгульнымъ пересталъ.
Порой кипѣли въ нёмъ рыданья,
Но онъ ихъ скоро подавлялъ
И думалъ, скукою томимый,
Своё желанья не тая,
Покинуть берегъ свой родимый,
Уѣхать въ тёплые края,
На кораблѣ пуститься въ море.
Казалось, жизнью пресыщёнъ,
Вполнѣ доволенъ былъ бы онъ
Для развлеченья встрѣтить горе,
И, чтобъ разсѣяться, былъ радъ
Спуститься даже въ самый адъ.
VII.
Онъ бросилъ замокъ свой наслѣдный.
Хоть старый замокъ видъ имѣлъ
Полуразрушенный и бѣдный,
Но предокъ выстроить умѣлъ
Домъ этотъ прочно и солидно.
Былъ монастырь когда-то тутъ --
И оскорблёнъ теперь обидно
Благочестивый тотъ пріютъ. '
Гдѣ жизнь текла, чужда веселій,
Гремѣлъ теперь паѳосскихъ дѣвъ
Шальной, вакхическій напѣвъ.
Могли бъ подумать старцы келій
(На нихъ привыкли клеветать),
Что время ихъ пришло опять.
VIII.
Не разъ средь буйнаго собранья
Гарольдъ сидѣлъ и хмурилъ бровь,
Какъ-будто прошлое страданье,
Иль оскорблённая любовь
Въ нёмъ просыпались на мгновенье,
Но уловить никто не могъ
Его душевнаго движенья
И думъ его не подстерёгъ.
Своихъ сомнѣній неизмѣнныхъ
Онъ пылкой дружбѣ не ввѣрялъ
И человѣка не искалъ
Для изліяній откровенныхъ,
Хотя бы гордая тоска
Была, какъ море, глубока.
IX.
Онъ былъ одинъ. Хоть на банкеты
Онъ звалъ гостей со всѣхъ концовъ,
Но видѣлъ въ нихъ однѣ примѣты
Лишь паразитовъ и льстецовъ.
Увы! любовницами даже
Онъ былъ любимъ, какъ щедрый мотъ;
Онъ измѣнился -- и тогда же
Сокрылся вѣтренный Эротъ.
Какъ мотыльки, созданья эти
Всегда бросаются на свѣтъ,
И гдѣ Мамонъ проложитъ слѣдъ,
Не опасаясь тайной сѣти,
Тамъ -- опечаленъ, недвижимъ --
Опуститъ руки серафимъ.
X.
Кидая берегъ свой родимый,
Гарольдъ, всегда любившій мать,
Не обнялъ матери любимой
И не пришелъ сестры обнять.
Въ кружкѣ знакомыхъ не слыхали
Его "прости!" -- не потому,
Чтобъ сердце, словно какъ изъ стали,
Природой сковано ему --
Нѣтъ, кто любилъ, тотъ знаетъ муку,
Какъ безконечно тяжело
Лобзать любимое чело,
Предвидя долгую разлуку.
Свиданье боли не уймётъ,
Но только сердце разобьётъ,
XI.
И такъ Гарольдъ безъ сожалѣнья
Покинулъ замокъ и родныхъ,
Свою отчизну и имѣнья,
И рой красавицъ молодыхъ,
Имъ позабытыхъ безъ привѣта,
Хотя ихъ взоры, рѣчи звукъ
И бѣлый мраморъ нѣжныхъ рукъ
Свели бъ съ ума анахорета.
Для неизвѣстныхъ новыхъ странъ
Онъ позабылъ пиры разгула,
Чтобъ переплыть чрезъ океанъ,
Чтобъ побывать у стѣнъ Стамбула,
Чтобъ знойный климатъ испытать
И чтобъ экваторъ миновать. 2)
XII.
Ужь паруса надулись ровно
И вѣтерокъ по струйкамъ водъ
Игралъ и радовался словно,
Что Чайльда въ море унесётъ.
Скалистый берегъ потерялся
Подъ пѣной волнъ и уплылъ въ даль,
И Чайльдъ-Гарольдъ чуть не признался,
Что край родной покинуть жаль;
Но это было на мгновенье --
И, затаивъ невольный стонъ,
Въ тотъ мигъ себя не выдалъ онъ
Единымъ словомъ сожалѣнья,
А вкругъ него народъ стоналъ
И малодушно трепеталъ.
XIII.
Когда же солнце скрылось въ море,
Герой нашъ арфу въ руки взялъ,
Которой радости и горе
Въ уединеньи повѣрялъ.
До звучныхъ струнъ коснулись руки,
Аккорды тихо полились
И въ тишинѣ по морю звуки
Прощальной пѣсней понеслись.
Летѣлъ корабль, какъ окрылённый,
На бѣлоснѣжныхъ парусахъ;
Всплывала ночь на небесахъ --
И скрылся берегъ отдалённый,
А Чайльдъ-Гарольдъ зелёный валъ
Прощальной пѣснею встрѣчалъ:
1.
Прости! Утопаетъ въ дали голубой
Родимаго берега видъ:
Волна за волною ревётъ въ перебой
И дикая чайка кричитъ.
Мы видимъ, какъ солнце въ морской глубинѣ
Торопится отдыхъ найти...
Прости и тебѣ, какъ родимой странѣ!
Мой край -- доброй ночи! прости!
2.
Часы пролетятъ и опять надо мной
Румяное солнце всплывётъ,
Вновь день я увижу, но берегъ родной
Изъ глазъ навсегда пропадётъ.
Сталъ пустъ и заброшенъ печальный мой домъ,
Огонь разведённый зачахъ
И стѣны травой заростаютъ кругомъ,
И воетъ мой пёсъ въ воротахъ.
3.
Мой маленькій пажъ 3), подойди же ко мнѣ!
О чемъ ты рыдаешь съ тоской?
Боишься ль ты смерти въ холодной волнѣ?
Иль холоденъ вѣтеръ морской?
Утри жъ свои слезы, будь веселъ опять,
Корабль нашъ построенъ легко,
И если бы соколъ насъ вздумалъ догнать,
Остался бы онъ далеко.
4.
"Не страшны мнѣ бури, пусть волны ревутъ,
Пусть вѣтеръ рветъ парусъ въ клочки,
Но ты, господинъ, не дивись, что бѣгутъ
Изъ глазъ моихъ слезы тоски: 4)
Не вижу я больше отцовскихъ сѣдинъ