КРЫМСКІЕ СОНЕТЫ

МИЦКЕВИЧА.

ПЕРЕВЕЛЪ В. А ПЕТРОВЪ.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Типографія Императорскихъ Спб. театровъ (Э. Гоппе), Вознесенскій пр., No 53.

1874.

ГЯУРЪ,

отрывокъ изъ турецкой повѣсти 1).

ЛОРДА БАЙРОНА.

Воспоминанья роковыя

Страданія бросаютъ тѣнь

На грусть, на радости былыя,

И не взойдетъ ухъ ясный день!

И встрѣтитъ жизнь, утративъ сладость,

Безъ горя грусть, безъ счастія радость.

Муръ.

Трудъ этотъ посвящается САМУИЛУ РОДЖЕРСУ,

какъ слабое выраженіе искреннѣйшаго удивленія къ его таланту, уваженія къ характеру и благодарности за его дружбу, признательнымъ и преданнымъ ему слугою.

Байронъ.

Лондонъ, мая 1813 г.

ПРЕДИСЛОВІЕ.

Повѣсть, заключающаяся въ этихъ несвязныхъ отрывкахъ, основана на происшествіи, встрѣчающемся теперь на Востокѣ несравненно рѣже, чѣмъ въ старыя времена; и тамъ уже женщины сдѣлались гораздо осторожнѣе, а христіане болѣе ловки, или менѣе предпріимчивы. Полный разсказъ заключалъ въ себѣ описаніе участи молодой невольницы, брошенной, по обычаю мусульманъ, за невѣрность, въ море. Смерть нечастной была отомщена ея любовникомъ, молодымъ венеціянцемъ. Происшествіе это случилось во времена Венеціянской республики, когда она владѣла семью островами и когда, со вступленіемъ русскихъ въ Морею, были изгнаны опустошавшіе ее арнауты. Майноты, не имѣя болѣе возможности грабить Мизитру, отпали и это было поводомъ къ совершенному опустошенію Мореи и къ тѣмъ ужаснымъ, съ обѣихъ сторонъ, жестокостямъ, которыя даже въ лѣтописяхъ правовѣрныхъ считаются безпримѣрными2).

ГЯУРЪ.

Ни дуновенье вѣтерка

Не зыбитъ волнъ издалека

Предъ Аѳинянина холмомъ.3)

Бѣлѣя издали кругомъ,

Могила эта на скалѣ

Привѣтствуетъ корабль во мглѣ,

Плывущій къ родинѣ его;--

Онъ край рожденья своего

Напрасно спасъ; когда-жъ такой

Опять тутъ явится герой?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Прекрасный край! Съ улыбкой тамъ

Привѣтъ счастливымъ островамъ

Шлетъ каждый времени сезонъ.

Ихъ чудный видъ, со всѣхъ сторонъ,

Смотря съ высотъ Колонскихъ горъ,

Плѣняетъ сердце, тѣшитъ взоръ

И прелесть, множествомъ красотъ,

Уединенью придаетъ.

Тамъ Океанъ -- на всемъ челѣ

Въ его морщинахъ, какъ въ стеклѣ,

Отражена окрестность скалъ,

И этихъ рѣзвыхъ волнъ Кристалъ,

Схвативши съ ними неба сводъ,

Омылъ весь рай восточныхъ водъ;

Когда же легкій вѣтерокъ

Встревожитъ синей глади-токъ

И на крылахъ порхнетъ къ цвѣтамъ,

То какъ отрадно станетъ намъ,

Вдыхая въ грудь издалека

Благоуханье вѣтерка.

Тамъ на скалахъ и межъ холмовъ

Султанша -- роза соловьевъ4).

Предъ нею тысячь пѣсней звонъ,

Далеко воздухъ оглашонъ --

И распускаясь, въ щеляхъ скалъ,

Она краснѣетъ отъ похвалъ.

Царицу эту -- перлъ межъ розъ --

Жалѣетъ вѣтръ, щадитъ морозъ,

И какъ владычицу садовъ,

Вдали отъ запада снѣговъ,

Зефиръ голубитъ круглый годъ.

И вотъ, взамѣнъ своихъ красотъ.

Поднявъ головку къ небесамъ,

Она возноситъ ѳиміамъ

И въ благодарность, средь громадъ,

Къ нимъ шлетъ со вздохомъ ароматъ.

Какъ много лѣтнихъ тамъ цвѣтовъ,

Какъ много тѣнистыхъ кустовъ,

Благопріятныхъ для любви;

Какъ много гротовъ... но, увы!

Тамъ на травѣ, какъ изумрудъ,

Пирата отдыхъ и пріютъ.

Когда въ засадѣ съ челнокомъ

Чей-либо парусъ подъ кустомъ

Онъ ждетъ до той поры, пока

Вдали гитара моряка 5)

Не зазвучитъ и не взойдетъ

Звѣзда вечерняя на сводъ;

Тогда въ тѣни прибрежныхъ скалъ.

Чуть разсѣкая сонный валъ,

На добычу стремится онъ --

И не аккордъ -- несется стонъ.

Не странно-ль,-- гдѣ природой храмъ

Съ любовью избранъ былъ богамъ

И гдѣ разлито безъ заботъ

Такое множество красотъ,

Тамъ человѣкъ разрушилъ край

И обратилъ въ пустыню рай!

Повсюду грубая нога

Ожесточеннаго врага

Попрала нѣжные цвѣты,

Хотя ростятъ ихъ не труды:--

Они свободные цвѣтутъ,

Предупреждая всякій трудъ,

И только просятъ у людей

Не отрывать ихъ отъ стеблей.

Не странно-ль,-- гдѣ во всемъ покой,

Тамъ страсть бушуетъ, тамъ разбой.

Насиліе со всѣхъ сторонъ

И край прекрасный помрачонъ!

Какъ-бы бѣжалъ изъ ада бѣсъ,

Свергъ Серафимовъ онъ съ небесъ

И нагло на престолъ возсѣлъ!

Какъ этотъ край -- любви удѣлъ --

Обворожительно хорошъ,

Такъ гнусенъ варваровъ грабежъ.

Кто въ выраженье мертвеца6)

Всмотрѣлся въ первый день конца --

Въ послѣдній день тревогъ и мукъ,

Пока еще не сгладилъ вдругъ

Перстъ разрушенія черты

Въ немъ пережившей красоты,

Тотъ замѣчалъ-ли у него

Восторгъ покоя одного.

Всю кротость ангела въ чертахъ

И нѣжность смерти на щекахъ?

Когда-бъ знобящій, впалый глазъ

Безъ слезъ и искры не угасъ;

Когда-бъ лобъ блѣдный не носилъ

Печать безстрастія могилъ

Вселяя въ нашу душу страхъ,

Какъ-будто каждый въ тотъ-же прахъ,

Въ то состоянье перейдетъ,

Что созерцаетъ безъ заботъ.

Да, еслибъ не было все то

Одно мгновеніе -- ничто,

Онъ не призналъ бы смерти силъ!

Такъ нѣженъ, тихъ, прекрасенъ, милъ

Хотя и смертію открытъ,

Тотъ первый и послѣдній видъ.

Таковъ видъ этихъ береговъ,

Видъ мертвой Греціи таковъ.

Такъ безмятежно-холодна,

Такъ дивно-мертвенна она;

Но весь дрожишь,-- души въ ней нѣтъ,

Ея краса -- предсмертный цвѣтъ

Не исчезающій съ душой,--

То миловидность смерти злой,--

Краса зловѣщая съ однимъ

Румянцемъ грустнымъ, гробовымъ,--

Послѣдней мысли яркій лучъ,

Души сіянье изъ-за тучъ,

Предъ разрушеніемъ завѣтъ,

Увядшихъ чувствъ прощальный свѣтъ,

Огонь заженный въ небесахъ,

Но онъ, свѣтя, не грѣетъ прахъ.

Отчизна истинныхъ мужей,

Гдѣ каждый гротъ и лугъ полей

Свободы колыбелью былъ,

Иль въ мрачномъ гробѣ славу скрылъ!

Величья прахъ! Ужель герой

Такъ мало бросилъ за собой?

Трусливый рабъ! поди ко мнѣ:

Не Термопилы-ль въ сторонѣ?

Вотъ плещетъ синій рядъ валовъ --

Отродье доблестныхъ отцовъ --

Скорѣй припомни, отвѣчай:

Какое море, что за край?

Заливъ у Саламина скалъ!--

Возстань, отбей ты ихъ вассалъ!

О тѣхъ мѣстахъ уже не разъ

Вела исторія разсказъ;

Изъ пепла праотцевъ твоихъ

Добудь ты искру духа ихъ,

И если тутъ падешь ты самъ,

Прибавить имя къ именамъ,

Дрожь наводящимъ на враговъ.

Оставь надежду для сыновъ,

Оставь имъ славу и тогда

Они умрутъ, но безъ стыла.

Разъ начатый за вольность бой,

Завѣщанный въ семьѣ родной

Отцовской кровью предъ врагомъ,

Всегда кончаютъ торжествомъ.

Внимай Эллада! въ вѣковой

Твоей исторіи живой

Гласятъ страницы прежнихъ лѣтъ

О подвигахъ сыновъ побѣдъ,

Межъ тѣмъ, какъ многіе подъ рядъ

Въ пыли забвенія лежатъ,

Оставя въ омутѣ временъ

Лишь пирамиды безъ именъ!

Твоихъ героевъ и вождей

Сто кратъ прочнѣе мавзолей --

Утесы на землѣ родной!

Хотя, такъ суждено судьбой,

И тутъ ужъ время -- наше зло --

Съ могилъ ихъ камни разнесло,

Тамъ муза путнику въ горахъ

Не умершихъ укажетъ прахъ!

Напрасно было бъ вспоминать

И шагъ за шагомъ исчислять,

Какъ ты изъ славы пала въ, срамъ,

Довольно вѣдь извѣстно намъ,

Что врагъ въ тебѣ упавшій духъ

Не уничтожилъ разомъ -- вдругъ.

Да,-- униженіемъ однимъ

Проложенъ путь цѣпямъ твоимъ.

Что перескажетъ тотъ порой,

Кто посѣщаетъ берегъ твой?

Нѣтъ ни легенды старины,

Ни даже темы у страны,

Чтобъ музу также вдохновить,

Какъ въ тѣ вѣка, когда здѣсь жить

Шелъ, не стѣсняя никого,

Достойный края твоего.

Сердца взмужавшія въ горахъ

И души пылкія въ бояхъ

Могли-бъ вести твоихъ сыновъ

На славный подвигъ, на враговъ,

Не ползая, въ избыткѣ силъ,

Отъ колыбелей до могилъ,

Какъ жалкій рабъ,-- нѣтъ, рабъ раба!

Не привлекаетъ ихъ борьба:

Здѣсь равнодушье ко всему;

Склонясь къ пороку одному

Они срамятъ собой людей;

Въ нихъ нѣтъ ни духа дикарей.

Ни полныхъ мужествомъ сердецъ,

Ни чувствъ свободы наконецъ!

Но, промышляя плутовствомъ

И древней хитростью, кругомъ

Они по гаванямъ снуютъ

И, по пословицѣ, лишь тутъ

Лукавый грекъ все тотъ же грекъ,

Какимъ онъ былъ прославленъ вѣкъ.

Свободы тщетенъ зовъ къ рабамъ,

Къ сроднившимся съ бичемъ сердцамъ:

Она не можетъ имъ сама

Поднять ихъ шеи изъ ярма!

О горѣ Греціи я вновь

Не стану тратить больше словъ,

Но разскажу здѣсь случай я

И каждый, слушая меня,

Пойметъ, что было въ первый разъ,

Когда услышалъ я разсказъ.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Ложится тѣнь отъ мрачныхъ скалъ

На моря синяго Кристалъ",

Рыбакъ, казалось, видитъ въ ней

Майнота барку межъ зыбей;

Боясь за легкій свой каикъ8),

Хотя къ опасностямъ привыкъ,

Заливъ, украдкой, подъ скалой

Минуетъ онъ во мглѣ ночной:

Уставъ на ловлѣ отъ трудовъ

Рыбакъ гребетъ до береговъ,

При блескѣ звѣздъ, весломъ своимъ,

И Портъ-Леоне передъ нимъ.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

"Кто на караковомъ конѣ9)

Какъ громъ несется въ сторонѣ?

Лишь раздаются отъ копытъ

Удары стали о гранитъ

И эхо гротовъ вторитъ вдругъ

За скокомъ скокъ, за стукомъ стукъ.

Покрытъ весь пѣной конь лихой,

Какъ будто море предъ грозой;

Но спитъ усталая волна,

Лишь грудь встревожена одна --

У ѣздока покоя нѣтъ.

Нагрянетъ здѣсь гроза чуть свѣтъ,

А валъ волнуется слабѣй,

Чѣмъ кровь, гяуръ, въ груди твоей.

"Тебя не знаю, весь твой родъ

Не стоитъ злобы и заботъ,

Но вижу то въ лицѣ твоемъ,

Что время не сотретъ крыломъ.

На блѣдномъ лбу замѣтенъ слѣдъ

Борьбы страстей и страшныхъ бѣдъ;

Хотя опущенъ дикій взоръ,

А ты летишь, какъ метеоръ,

Но ясно вижу -- ты одинъ

Изъ тѣхъ, кого Османа сынъ

Убьетъ при встрѣчѣ роковой,

Иль избѣжитъ онъ встрѣчъ съ тобой.

Впередъ -- впередъ спѣшилъ до горъ

И вслѣдъ за нимъ летѣлъ мой взоръ.

Хотя несясь, какъ ночи бѣсъ

Уже онъ съ глазъ моихъ исчезъ,

Но странный видъ его -- онъ самъ

Во мнѣ волненье вызвалъ тамъ;

И долго, долго у меня

Въ ушахъ гремѣлъ галопъ коня.

Вотъ онъ пришпорилъ скакуна,

Но нѣтъ пути: скала одна

Предъ нимъ надъ бездной роковой;

Летитъ и -- скрылся за скалой;

Бѣглецъ не радъ глазамъ моимъ --

Не даромъ я слѣдилъ за нимъ;

Тутъ слишкомъ яркою тогда

Казалась всякая звѣзда.

"Онъ скачетъ, на скаку назадъ

Какъ-бы послѣдній бросилъ взглядъ,

На мигъ коня сдержалъ рукой,