Перевод Н. В. Гербеля (1882).

ПѢСНЬ ПЕРВАЯ.

I.

Въ владѣньяхъ Лары счастье обитаетъ --

Съ цѣпямъ своимъ неволя привыкаетъ.

Рабами незабытый властелинъ

Вернулся къ нимъ изъ дальняго изгнанья --

И шумный залъ исполненъ ликованья,

И кубки вновь сверкаютъ влагой винъ.

Родной очагъ привѣтливо пылаетъ

И въ стёклахъ оконъ радостно играетъ.

Вокругъ вассалы группами стоятъ

И взоры ихъ веселіемъ горятъ.

II.

И такъ -- властитель Лары возвратился;

Но гдѣ -- зачѣмъ такъ долго онъ таился?

Лишась отца въ младенчествѣ, когда

Скорбятъ о томъ не всѣ и не всегда,

Онъ сталъ своихъ поступковъ господиномъ.

Но человѣкъ затѣмъ лишь властелиномъ

Становится, чтобъ счастія не знать.

Не помня ласкъ, способныхъ удержать

Отъ думъ и дѣлъ, ведущихъ къ преступленью,.

Онъ съ раннихъ лѣтъ умѣлъ повелѣвать,

Когда всего нужнѣй повиновенье.

Но мы не будемъ съ той поры слѣдить

За нимъ, когда онъ былъ ещё невиненъ.

Хоть путь его былъ кратокъ, можетъ-быть,

Но для того, чтобъ чуть не погубить

Его души, онъ былъ довольно длиненъ.

III.

Онъ въ юности отцовскій домъ покинулъ --

И съ-той-поры, какъ слѣдъ его пропалъ,

Почти никто о нёмъ не вспоминалъ,

Какъ-будто онъ и въ самомъ-дѣлѣ сгинулъ.

"Отецъ въ гробу, а сына дома нѣтъ!" --

На вашъ вопросъ единственный отвѣтъ.

Года текли, но Лара не являлся,

И сонмъ рабовъ холоднымъ оставался

Къ покрытой мракомъ участи его --

И скоро имя славное того,

Чей образъ въ залѣ пылью покрывался,

И чья невѣста сдѣлалась женой

Другого, перестало въ залѣ той

Звучать грозой и эхомъ повторяться,

А вслѣдъ и вовсе стало забываться.

"Онъ живъ ещё -- и долго будетъ жить!"

Скорбя душой, наслѣдникъ восклицаетъ

И глубок о о траурѣ вздыхаетъ,

Который онъ не вправѣ обновить,

Хотя того такъ искренно желаетъ.

Сто боевыхъ заржавленныхъ щитовъ

Фамильный склепъ владѣльца украшаютъ,

Лишь одного, средь ржавыхъ ихъ рядовъ,

Увы, глаза родные не встрѣчаютъ!

IV.

И вотъ немъ нихъ онъ снова появился.

Откуда? какъ?-- того не угадать.

Узнавъ о томъ, всякъ молча подивился,

Но не тому, что Лара воротился,

А почему себя такъ долго ждать

Онъ находилъ возможнымъ заставлять.

Съ нимъ свиты нѣтъ. Его сопровождаетъ

Лишь пажъ одинъ, чей взоръ въ нёмъ обличаетъ

Питомца горъ далёкихъ южныхъ странъ.

Прошли года, но хмурый ихъ туманъ

Равно не слишкомъ хмурымъ показался

Какъ сонму тѣхъ, кто дома оставался,

Такъ и тому, кто странствовалъ вдали

Полей и горъ родной ему земли.

Но гнётъ судьбы, безвѣстность, дальность края,

Гдѣ Лара жилъ, скитаясь и блуждая --

Всё замедляло времени полёгъ...

Всѣ видятъ -- онъ: всякъ Лару узнаётъ

И -- вмѣстѣ -- всякъ сомнѣнье ощущаетъ

И мутнымъ сномъ прошедшее считаетъ.

Онъ живъ и бодръ, хотя труды и время

Лежатъ на нёмъ, какъ гибельное бремя.

Хотя его проступки, можетъ-быть,

И не изъ тѣхъ, чтобъ свѣтъ ихъ могъ забыть,

Всё жь извинить ихъ могутъ, безъ сомнѣнья,

Его тревожной жизни приключенья.

О злыхъ дѣлахъ и подвигахъ его

Давно не слышно было ничего --

И поддержать былъ властенъ онъ по праву

Своихъ отцовъ незыблемую славу.

Его душа въ минувшіе года

Была дика, заносчива, горда,

Но злой виной свершонныхъ преступленій

Была одна лишь жажда наслажденій.

И такъ, когда онъ смогъ ихъ позабыть,

То сможетъ ихъ омыть и искупить!

V.

Суровый рокъ скитальца измѣнилъ:

Онъ нё былъ тѣмъ, чѣмъ нѣкогда онъ былъ!

Всё говоритъ въ нёмъ о страстяхъ минувшихъ,

Кипѣвшихъ въ нёмъ -- теперь давно уснувшихъ.

Въ его душѣ воздвигла гордость храмъ.

Глухой къ молвѣ и льстивымъ похваламъ,

Онъ могъ читать, безстрастіемъ прокрытый,

Въ чужой душѣ, какъ въ книгѣ незакрытой.

Онъ обладалъ насмѣшливымъ умомъ,

Отравленнымъ неправдою и зломъ,

Способнымъ для забавы -- не для кары --

Терзать сердца и наносить удары.

Вотъ всё, что взоръ подмѣтить въ нёмъ умѣлъ;

Но и того онъ выдать не хотѣлъ.

Онъ не сгоралъ любви и славы жаждой,

Къ которымъ всѣ стремятся, но не каждый

Ихъ достигаетъ въ жизни -- на землѣ,

Хотя ещё недавно обитали

Они въ душѣ его, и на челѣ

По временамъ такъ явственно сіяли.

VI.

Онъ не любилъ разспросовъ о минувшемъ

И никогда не говорилъ о томъ,

Какъ онъ блуждалъ въ краю ему чужомъ,

Теперь предъ нимъ въ туманѣ утонувшемъ.

Напрасно всѣ желанную имъ вѣсть

Въ его глазахъ старалися прочесть

И у пажа разспрашивать пытались --

Успѣхомъ ихъ труды не увѣнчались.

Онъ не хотѣлъ разсказывать о томъ,

Что видѣлъ тамъ -- въ краю для нихъ чужомъ,

Какъ о вещахъ, не стоющихъ вниманья;

Когда жь вопросъ смѣняло настоянье,

Онъ уходилъ съ нахмуреннымъ челомъ.

VII.

Вернувшись въ край -- почти забытый свѣтомъ --

Потомокъ славныхъ мира и войны,

Онъ встрѣченъ былъ вельможами страны,

Какъ старый другъ, съ любовью и привѣтомъ.

На ихъ пирахъ нерѣдко онъ бывалъ

Свидѣтелемъ ихъ скуки и похмѣлья.

Но никогда въ душѣ не раздѣлялъ

Ни ихъ заботъ, ни шумнаго веселья.

Онъ не искалъ, подобно всѣмъ другимъ,

Обманутымъ коварною мечтою,

Ни славы, исчезающей какъ дымъ,

Ни выгодъ, съ ихъ неволей золотою,

Ни словъ любви красавицъ молодыхъ,

Ни злой вражды соперниковъ своихъ.

Онъ окружонъ магическимъ былъ кругомъ,

И этотъ кругъ -- увы -- не допускалъ

Къ нему людей, чтобъ быть ихъ вѣрнымъ другомъ,

И одинокимъ въ мірѣ оставлялъ.

Одни за нимъ прилежно наблюдали

И лишь въ дурномъ его изобличали;

Изъ тѣхъ же, кто былъ лучше и добрѣй,

Въ душѣ охотно каждый сознавался,

Что Лара былъ и лучше, и честнѣй,

Чѣмъ большинству бездушному казался.

VIII.

Въ дни юности, въ дни силы и движенья,

Томимый жаждой бурь и наслажденья,

Любя войну и вольное житьё,

И океанъ, и женщинъ -- словомъ, всё,

Что въ настоящемъ счастьемъ обольщаетъ,

А въ будущемъ могилою пугаетъ,

Онъ рано всё постигъ и испыталъ:

Онъ не любилъ блаженной середины

И лишь въ страстяхъ забвенія искалъ.

Исполненъ бурь, съ презрѣньемъ онъ взиралъ

На бури тѣ, что бороздятъ пучины;

Свои жь восторги слалъ онъ къ небесамъ,

Увѣренный, что большихъ нѣтъ и тамъ.

Какъ онъ простился съ гибельными снами,

Разбитый въ прахъ могучими страстями.

Того ему -- увы -- не разсказать!

Но если рокъ позволилъ пробудиться

Ему отъ сна, то лишь затѣмъ, чтобъ дать

Возможность сердца слабость проклинать

Безсильнаго, чтобъ вспрянуть, иль разбиться,

IX.

Не человѣкъ, а книги и познанья

Будили въ нёмъ гнетущее вниманье.

Онъ то въ лѣсу задумчиво бродилъ,

То, воротясь, въ свой замокъ уходилъ,

Гдѣ -- по словамъ прислуги -- оставался

По цѣлымъ днямъ -- безмолвенъ и унылъ --

Безъ ихъ услугъ, въ которыхъ не нуждался,

И, словно тѣнь, бродилъ средь старыхъ залъ,

Гдѣ на него сонмъ праотцевъ взиралъ.

"Нашъ слухъ не разъ -- прислуга говорила --

Звукъ голосовъ, печальныхъ какъ могила,

Въ полночный часъ тревогой поражалъ.

Ну, а инымъ и видѣть приходилось

Не мало чудъ, какихъ во снѣ не снилось

И увидать никто бъ не пожелалъ...

Зачѣмъ глядитъ съ улыбкою привѣтной

Онъ по часамъ на черепъ безотвѣтный,

Исторгнутый кощунственной рукой

Изъ тёмныхъ нѣдръ могилы роковой?

Зачѣмъ, какъ тѣнь, по замку онъ блуждаетъ,

Груститъ въ лѣсу, гостей не принимаетъ?...

Тутъ что-то злое кроется -- но что?...

Конечно, есть межь нами кое-кто --

Тѣ знаютъ всё, но слишкомъ осторожны,

Чтобъ утверждать, что слухи тѣ не ложны,

Что межь крестьянъ сложилися о нёмъ.

Спросить бы ихъ объ этомъ обо всёмъ --

Они бы вамъ побольше разсказали."

Такъ въ сонмѣ слугъ о Ларѣ разсуждали.

X.

Спустилась ночь. Струясь, рѣка сіяетъ

И группы звѣздъ безсмертныхъ отражаетъ,

Глядящихъ въ глубь съ безоблачныхъ небесъ.

Ея струи спокойно пробѣгаютъ

И навсегда, какъ счастье, исчезаютъ.

Сойдя къ рѣкѣ, въ неё глядится лѣсъ,

А злачный лугъ, покрытый весь цвѣтами,

Приманкой пчёлъ, ей служитъ берегами.

Изъ нихъ вѣнокъ могла бъ Діана сплесть,

Могла бъ любви невинность ихъ поднесть.

Рѣка бѣжитъ извилистой стезёю,

Какъ пёстрый змѣй съ блестящей чешуёю.

Вокругъ такой дышало тишиной,

Что не смутилъ бы призракъ васъ ночной:

Такъ вѣрилось, что при такомъ покоѣ

Не можетъ здѣсь блуждать ничто дурное.

И Лара, шагъ свой къ замку направляя,

Сознаться былъ со вздохомъ принуждёнъ,

Что этотъ часъ для добрыхъ сотворёнъ.

О прошлыхъ дняхъ ему напоминая,

Картина та являла передъ нимъ

Иныхъ небесъ блестящія плеяды,

Иныхъ очей, исполненныхъ отрады,

Святой покой, понятный лишь однимъ

Людскимъ сердцамъ, истерзаннымъ страстями.

Пусть буря, зломъ надъ нимъ носясь, шумитъ:

Она его не сломитъ, не смутитъ;

Но эта ночь, горящая звѣздами,

Ему въ глаза насмѣшливо глядитъ.

XI.

Онъ бродитъ вдоль таинственныхъ покоевъ;

Съ нимъ тѣнь его блуждаетъ по стѣнамъ,

Покрытымъ вкругъ портретами героевъ,

Глядящихъ въ мракъ изъ ряда тёмныхъ рамъ.

Увы! вотъ всё, что послѣ нихъ осталось,

Коль не считать тѣхъ сводовъ, гдѣ ихъ прахъ

Давнымъ-давно покоится въ гробахъ

Со всѣмъ, что имъ про жизни улыбалось,

Да полстраницы въ лѣтописи той,

Гдѣ съ правдой ложь идутъ рука съ рукой.

Луны сіянье въ окна проникаетъ

И на полу узорчатомъ играетъ,

Горя зарёй на стёклахъ росписныхъ.

Являвшихъ рядъ угодниковъ святыхъ.

Звучатъ шаги задумчиваго Лары;

Но мракъ очей, безжизненность лица

И цвѣтъ кудрей, мрачнѣе зла и кары.

Всё придаётъ ему видъ мертвеца.

XII.

Вотъ полночь бьётъ. Лампада чуть мерцаетъ,

Какъ-будто мглу разсѣять не дерзаетъ.

Всё спитъ, но -- чу! раздался гдѣ-то кликъ:

То чей-то вопль -- молящій, страшный крикъ!

Прошолъ - и смолкъ. Отъ сна возставъ въ испугѣ,

Бѣгутъ на крикъ встревоженные слуги --

И каждый къ замку съ факеломъ спѣшитъ,

И мечъ въ рукахъ у каждаго блеститъ.

XIII.

Самой луны полуночной блѣднѣе

И плитъ подъ нимъ лежащихъ холоднѣе,

Лежитъ недвижно Лара на полу.

Струится потъ по блѣдному челу;

Съ нимъ рядомъ мечъ, имъ выпущенный въ страхѣ

Изъ сильныхъ рукъ, валяется во прахѣ.

Но онъ не палъ, главою не поникъ:

Всё также гордъ его поблёкшій ликъ.

Нѣтъ жизни въ нёмъ, глаза полузакрыты,

Но и въ нѣмомъ въ нёмъ блещетъ взоръ бойца,

Огнёмъ борьбы горящій до конца.

Безжизненъ лобъ, безжизненны ланиты,

Но складки устъ желаніе таятъ

Вонзить въ врага губительный булатъ.

Ни звука вкругъ. Вотъ онъ пошевелился.

Вновь на лицѣ румянецъ появился,

Его глаза заискрились -- и вновь

Въ нёмъ жизнь кипитъ, играетъ въ жилахъ кровь.

Онъ говоритъ, протягиваетъ руки;

Но чужды всѣмъ тѣ сладостные звуки,

И только то понять вокругъ могли,

Что звуки тѣ -- языкъ чужой земли.

Но та, что духъ больной его тревожитъ,

Увы, внимать ему уже не можетъ!

XIV.

Но вотъ и пажъ! Одинъ онъ въ состояньи

Понять его. Взоръ полонъ состраданья;

Но каждый- въ нёмъ лишь могъ бы прочитать,

Что онъ всего не можетъ разсказать,

А тотъ -- открыть. Но Лары положенье

Не будитъ въ нёмъ тревоги изумленья.

Склонясь къ нему пылающимъ челомъ,

Онъ рѣчь ведётъ на языкѣ чужомъ,

Но для него, быть-можетъ, на родномъ.

Забывъ про страхъ, внушонный сновидѣньемъ,

Больной словамъ тѣмъ внемлетъ съ наслажденьемъ.

Но если былъ виной тревоги сонъ,

То отчего жь такъ мраченъ, грустенъ онъ?