Марино Фаліеро, исправл. перев. А. Соколовскаго, съ предисл. почетнаго академика К. К. Арсеньева
"Историческая трагедія" "Марино Фаліеро, дожъ Венеціи" была задумана Байрономъ въ 1817 г., когда онъ, пріѣхавъ въ Венецію, впервые увидѣлъ залу совѣта во дворцѣ дожей съ чернымъ покрываломъ на томъ мѣстѣ, гдѣ долженъ былъ находиться портретъ казненнаго государя-заговорщика. Мысль, отодвинутая на время другими работами, получила осуществленіе только три года спустя, въ Равеннѣ. Начатая 4-го апрѣля трагедія была закончена 17-го іюля 1820 года. Въ началѣ 1821 года она была поставлена безъ согласія и вопреки желанію автора на сценѣ лондонскаго Дрюриленскаго театра. Успѣха она не имѣла; неблагопріятны были и отзывы о ней въ тогдашнихъ газетахъ и журналахъ. Реакція въ ея пользу началась сравнительно недавно; но уже Гете, которому Байронъ намѣревался посвятить свою трагедію, удивлялся яркости мѣстнаго и національнаго ея колорита и считалъ возможной обработку ея для сцены. Опытъ такой обработки, не особенно удачный, былъ сдѣланъ гораздо позднѣе извѣстной мейнингенской труппой.
Въ предисловіи къ "Марино Фаліеро" Байронъ указываетъ источники, по которымъ онъ изучалъ избранную имъ тему. Нѣкоторые изъ нихъ, судя по новѣйшимъ изслѣдованіямъ, не во всемъ и не вполнѣ достовѣрны; но основные факты, на которыхъ построена трагедія, не возбуждаютъ серьезныхъ сомнѣній. Вѣрно въ главныхъ чертахъ воспроизведено прошедшее дожа, мотивы, побуждающіе его примкнуть къ возстанію; согласно съ истиной изображена судьба заговора и заговорщиковъ. Названіе "исторической" поэтому дано трагедіи по праву. Безусловной точности деталей отъ художественнаго произведенія, переносящаго насъ въ далекое прошлое, требовать нельзя: вполнѣ достаточно, если оно правдоподобно, если оно не нарушаетъ въ общемъ и цѣломъ исторической перспективы. Не страдаетъ трагедія Байрона и отъ того, что онъ рѣшился соблюсти одно изъ псевдоклассическихъ единствъ -- единство времени. Событія, проходящія передъ нами, могли совершиться въ теченіе однѣхъ сутокъ. Фаліеро могъ примкнуть къ заговору подъ непосредственнымъ впечатлѣніемъ снисходительнаго приговора, постановленнаго надъ Стено; Бертуччіо, получивъ неожиданнаго союзника въ лицѣ дожа, могъ или, лучше сказать, долженъ былъ ускорить введеніе его въ среду заговорщиковъ; заговорщики, заручившись могущественной поддержкой и сознавая опасность медленности, могли поспѣшить переходомъ къ дѣйствію, для котораго все было подготовлено заранѣе; совѣтъ десяти, зная о враждебномъ настроеніи народной массы, могъ признать неотложной казнь главныхъ виновныхъ. Что Байронъ вовсе не считалъ себя связаннымъ требованіями традиціи, осъ этомъ свидѣтельствуетъ свобода, съ которою онъ отнесся къ единству мѣста, нѣсколько разъ нарушаемому въ трагедіи. И это вполнѣ понятно: заключивъ дѣйствіе въ предѣлы дворца, авторъ былъ бы вынужденъ отказаться отъ такихъ капитальныхъ сценъ, какъ разговоръ дожа и Бертуччіо у церкви С. Джованниэ Паоло, какъ появленіе ихъ среди заговорщиковъ, какъ монологъ Ліони, прерываемый приходомъ Бертрама. Не говоримъ о единствѣ дѣйствія, наименѣе условномъ и искусственномъ изъ "трехъ единствъ": если оно соблюдено въ "Марино Фаліеро", то это объясняется самымъ замысломъ пьесы, интересъ которой сосредоточивается почти всецѣло на ея главномъ героѣ.
Не помѣшало ли, однако, стремленіе Байрона къ единству времени обрисовкѣ характера Фаліеро, скрывъ отъ насъ его постепенное развитіе? Такъ думаетъ одинъ изъ новѣйшихъ біографовъ Байрона, Аккерманнъ, упуская изъ виду, что моментъ кризиса часто отражаетъ въ себѣ, точно въ зеркалѣ, всего человѣка, какимъ сдѣлала его предшествующая жизнь. Очень не великъ промежутокъ времени, отдѣляющій первую сцену "Пикколомини" отъ послѣдней сцены "Смерти Валленштейна", но развѣ вслѣдствіе этого остается что-либо не додѣланнымъ въ образѣ Шиллеровскаго героя? Развѣ дѣйствіе, производимое "Ипполитомъ" Еврипида или "Федрой" Расина, уменьшается отъ того, что мы не видимъ зарожденія и роста страсти, а застаемъ ее въ полномъ разгарѣ?.. Съ большимъ искусствомъ показалъ намъ Байронъ, что искра недовѣрія и вражды къ господствующей олигархіи теплилась въ Фаліеро издавна, задолго до тенденціознаго рѣшенія по дѣлу Стено, раздувшаго ее въ пожирающее пламя {*) Фаліеро говоритъ предъ судомъ:
Пожаръ
Рождается отъ искры: капля можетъ
Пролить сосудъ, а мой былъ переполненъ.}.
Или ты
Не знаешь дѣлъ Венеці? Но знаешь
Совѣта Сорока?
спрашиваетъ онъ своего племянника, выражающаго, до объявленія приговора, надежду на справедливость судей (I, 2).
Знаю я
Ихъ преданность и, вмѣстѣ съ тѣмъ, почтенье
замѣчаетъ онъ съ горькой ироніей, выслушавъ почтительныя слова, предпосылаемыя судомъ непочтительному приговору. Если этотъ приговоръ -- присуждающій оскорбителя догарессы, клеветника Стено, къ мѣсячному аресту,-- сразу возбуждаетъ безграничную, неудержимую ярость Фаліеро, причина тому коренится глубоко въ его прошломъ. Увѣнчанный славой воина и дипломата, спаситель родного города, которому была посвящена вся его долгая жизнь, онъ возведенъ на первое мѣсто въ государствѣ какъ бы для того, чтобы дать ему почувствовать все безсиліе мнимоверховной власти, всю тщету номинальныхъ ея прерогативъ. И кто же превращаетъ дожа въ призракъ, никому не страшный, въ жалкое подобіе государя? Не народъ, который самъ "обращенъ въ ничто или хуже чѣмъ ничто", а "ядовитая гидра аристократіи" (I, 2), горсть презрѣнныхъ сибаритовъ (III, 2). Противъ нихъ направляется гнѣвъ Фаліеро, противъ нихъ возгорается въ немъ жажда мщенія. Ничтожный обидчикъ Стено отступаетъ на задній планъ; наложивъ на него снисходительное взысканіе, аристократическая корпорація заслонила его собою и стала лицомъ къ лицу съ дожемъ, уже и раньше нетерпѣливо переносившимъ ея тираннію. Съ перваго взгляда можетъ показаться преувеличеннымъ негодованіе, вызванное въ Фаліеро сначала поступкомъ Стено, потомъ приговоромъ Сорока; но стоитъ только вчитаться въ трагедію, чтобы придти къ другому заключенію. Анджіолина любитъ старика Фаліеро не какъ мужа, а скорѣе какъ отца; Фаліеро женился на ней, чтобы доставить беззащитной сиротѣ, дочери друга, "почетную безопасность" среди "гнѣзда пороковъ" (II, 1), какимъ является венеціанская знать. Для него немыслимо поэтому примириться съ сознаніемъ, что въ союзѣ съ нимъ Анджіолина не нашла единственнаго блага, которымъ могъ быть оправданъ неравный бракъ. Клевета Стено направлялась, въ добавокъ, противъ жены главы государства; санъ дожа, высокій если не въ дѣйствительности, то въ глазахъ Фаліеро, долженъ былъ обезпечить за догарессой особое уваженіе, а ей отказываютъ въ защитѣ, которой вправѣ ожидать послѣдній изъ гражданъ. Фаліеро требовалъ только справедливости --
Я лишь хотѣлъ обрушить на злодѣя
Ударъ законной кары, въ чемъ отказа
Не получилъ послѣдній бы голякъ,
Когдабъ имѣлъ жену онъ, дорогую его душѣ и т. д.
И въ этой справедливости ему отказали, несмотря на то, что онъ дожъ,-- или, вѣрнѣе, именно потому что онъ дожъ! Понятно, что послѣ перваго порыва бѣшенства Фаліеро сразу останавливается на мысли, какъ замѣнить иллюзію власти ея реальною полнотою. Слова его племянника, выразившаго желаніе видѣть его настоящимъ государемъ Венеціи, погружаютъ его въ тотъ "міръ мечтаній", который открылся для Макбета съ привѣтомъ вѣдьмъ. Онъ чувствуетъ, однако, что для труднаго дѣла ему нужны союзники -- и въ это самое время передъ нимъ является Израэль Бертуччіо, глава заговора, готоваго разразиться надъ правящей кастой. Плебея и патриція сближаетъ общее чувство обиды; Бертуччіо рѣшается посвятить дожа въ тайну заговора -- дожъ поспѣшно, почти радостно обѣщаетъ ему свое содѣйствіе. Вся сцена между ними полна удивительно мѣткихъ штриховъ, сразу дорисовывающихъ фигуру Фаліеро. "Хотите-ль -- быть монархомъ" -- спрашиваетъ его Бертуччіо. "Да! но только счастливаго народа" -- отвѣчаетъ дожъ.--
Угодно-ль намъ
Монархомъ быть Венеціи
О, да
Но только съ тѣмъ, чтобъ мнѣ народъ и я
Съумѣли свергнуть иго злобной гидры
Паіриціевъ.
И вмѣстѣ съ тѣмъ въ Фаліеро все еще сказывается рожденный аристократъ, готовый дѣйствовать заодно съ народомъ, но мнящій себя чѣмъ-то высшимъ сравнительно съ чернью. "Ты смѣешь, тварь, напоминать мнѣ сына" -- восклицаетъ онъ, когда Бертуччіо, нѣсколькими неосторожными словами воскрешаетъ въ немъ память о его погибшемъ сынѣ. Оставшись одинъ, дожъ ужасается при мысли, что вступилъ въ общеніе съ "низкою сволочью" (common ruffians), злоумышляющею противъ государства. Моменты нерѣшительности, вызываемой этою мыслью, чередуются съ стараніями увѣрить себя въ справедливости задуманнаго дѣла. Чѣмъ-то не-человѣческимъ вѣяло бы отъ Фаліеро, еслибы онъ, безъ колебаній вступивъ на страшный путь, безъ колебаній слѣдовалъ по немъ все дальше и дальше. Вѣдь ему предстоялъ разрывъ съ своимъ сословіемъ, съ принципами, которымъ онъ служилъ, съ традиціями, которыми онъ гордился. Напрасно, подходя къ церкви, служащей усыпальницею его предковъ, онъ призываетъ ихъ въ свидѣтели своей правоты: нѣсколько минутъ спустя ему начинаетъ казаться, что ихъ покой нарушенъ дерзновеніемъ потомка. Мучительными его сомнѣнія становятся тогда, когда онъ видитъ, что бунтъ, во главѣ котораго онъ рѣшился стать, долженъ привести къ поголовному избіенію людей, близкихъ ему по крови и по воспоминаніямъ цѣлой жизни. "Ты не вкушалъ съ ними хлѣба и соли,-- говоритъ онъ, обращаясь къ Бертуччіо (III, 2),-- не пилъ съ ними изъ одной чаши, не смѣялся и не плакалъ вмѣстѣ съ ними. Сѣдиной, какъ моя голова, покрыты головы старѣйшинъ совѣта, съ которыми я былъ молодъ, съ которыми сражался противъ невѣрныхъ. Каждый ударъ, имъ нанесенный, будетъ казаться мнѣ самоубійствомъ". Въ этомъ внутреннемъ конфликтѣ -- главный трагизмъ положенія Фаліеро, превосходно схваченный и изображенный Байрономъ. "Я видѣлъ васъ,-- говоритъ онъ, ожидая сигнальнаго удара въ колоколъ св. Марка,-- я видѣлъ васъ, морскія волны, окрашенными кровью генуэзцевъ, сарацинъ, гунновъ, съ которою смѣшивалась кровь побѣдителей-венеціанцевъ; неужели я жилъ восемьдесятъ лѣтъ только для того, чтобы узрѣть васъ смѣшанными съ кровью, пролитою въ междоусобной распрѣ -- я, прозванный спасителемъ города?.." (IV, 2) Прощаясь съ Анджіолиной, Фаліеро ищетъ утѣшенія въ мысли, что онъ былъ орудіемъ въ рукахъ судьбы -- и, идя на эшафотъ, признаетъ, что осужденъ не безвинно. Живя въ Равеннѣ и работая надъ "Марино Фаліеро", Байронъ находился во власти двухъ чувствъ: страстнаго желанія свободы для Италіи и страстной любви къ графинѣ Гвиччіоли. Оба чувства наложили свой отпечатокъ на "историческую трагедію*. Участіе въ политическомъ движеніи помогло Байрону возсоздать психическій міръ людей, стремившихся столѣтіями раньше, къ однородной цѣли. Отсюда сильное, живое впечатлѣніе, производимое и вождями заговора -- Бертуччіо, Календаро, и массой заговорщиковъ. Какъ легко возникаетъ въ ихъ средѣ опасеніе измѣны, какъ быстро исчезаетъ довѣріе къ вождю, избранному ими самими! Какъ легко разногласіе относительно средствъ становится препятствіемъ къ достиженію цѣли? Бертуччіо головой выше своихъ товарищей: неукротимая ненависть къ притѣснителямъ соединяется въ немъ съ разсчетливостью и осторожностью искуснаго политическаго дѣятеля. Онъ спокойно, повидимому, переноситъ личную обиду, чтобы разомъ свести. счеты не только съ обидчикомъ, но съ цѣлымъ строемъ, создающимъ безнаказанность немногихъ и беззащитность большинства; онъ угадываетъ настроеніе Фаліеро и искусно пользуется имъ для своихъ видовъ, не останавливаясь передъ двойнымъ рискомъ -- рискомъ жестокой казни, если разсчетъ его на сообщество дожа окажется невѣрнымъ, рискомъ подозрѣнія со стороны товарищей, если они не повѣрятъ въ искренность Фаліеро. Въ словахъ Бертуччіо слышатся убѣжденія самого Байрона, руководившія имъ въ служеніи освобождающимся народамъ. Вѣра въ правоту задуманнаго дѣла поддерживаетъ Бертуччіо и послѣ неудачи: его отвѣты на судѣ, короткіе и твердые, исполнены достоинства. Допрашиваемый о сообщникахъ, онъ указываетъ на преступленія патриціевъ и на страданія народа. Когда Календаро протестуетъ противъ приказа нести ихъ на казнь съ завязанными ртами, Бертуччіо останавливаетъ его словами:
......... Я предпочту,
Напротивъ, умереть, но бывъ обязанъ
Ничѣмъ убійцамъ нашимъ.
Наша кровь возопіетъ сильнѣе къ небесамъ.
Календаро уступаетъ Бертуччіо въ проницательности, въ широтѣ взгляда, но не въ мужествѣ. Онъ одинъ изъ всѣхъ заговорщиковъ не смущенъ появленіемъ въ ихъ средѣ дожа -- не смущенъ потому, что безусловно довѣряетъ своему руководителю и другу. Порывистый и горячій, онъ соглашается ждать, пока болѣе мудрый Бертуччіо не признаетъ, что наступило время дѣйствовать. Передъ судомъ онъ является столь же безстрашнымъ, какъ и Бертуччіо, но менѣе спокойнымъ: онъ грозитъ судьямъ и проклинаетъ измѣнника Бертрама, котораго великодушно прощаетъ Бертуччіо. Не безъ основанія Фаліеро сравниваетъ обоихъ вождей заговора съ Брутомъ и Кассіемъ: есть что-то древнеримское и въ рѣшимости ихъ "возстать на море бѣдъ", и въ твердости, съ которой они встрѣчаютъ ударъ судьбы.
Когда Байронъ задумалъ избрать Фаліеро въ герои трагедіи, онъ хотѣлъ сдѣлать мотивомъ его дѣйствій ревнивое чувство къ молодой женѣ. По совѣту друзей, онъ отказался, къ счастію, отъ этого намѣренія. Ревность уже раньше слишкомъ часто служила темой для драматическихъ произведеній (и въ томъ числѣ для такого, какъ "Отелло"); въ старикѣ притомъ она легко могла бы показаться смѣшною. Оригинальной и красивой вышла, наоборотъ, картина супружеской четы, тѣсно соединенной, несмотря на неравенство лѣтъ, взаимнымъ довѣріемъ и уваженіемъ. Нарисовать такой высокій женскій типъ, какимъ является Анджіолина, могъ только поэтъ, глубоко проникнутый любовью. Конечно, Анджіолина, не допускающая даже и мысли о нарушеніи супружескаго долга (см. II, 1) -- не портретъ Терезы Гвиччіоли, измѣнившей ради Байрона своему мужу: но вѣдь между ничтожнымъ Гвиччіоли и героическимъ Фаліеро нѣтъ ничего общаго. Для перваго бракъ былъ коммерческой сдѣлкой, для второго -- исполненіемъ послѣдней, священной воли умершаго друга. Преклоненію Байрона передъ Терезой и, въ ея лицѣ, передъ идеальной женщиной внѣшнія узы, наложенныя на нее бракомъ, препятствовать не могли... Анджіолина соединяетъ въ себѣ женскую нѣжность и незлобивость съ твердостью и энергіей мужа. Она не раздѣгіяетъ мстительныхъ чувствъ Фаліеро по отношенію къ Стено и легко примиряется съ снисходительнымъ приговоромъ судей, но презрѣніе ея къ клеветнику такъ велико, что исключаетъ возможность прощенія. Она не умоляетъ судей простить Фаліеро, но напоминаетъ о его правахъ на милость со стороны представителей спасеннаго имъ государства. Она,-- убѣдясь въ непреклонности суда, обращается къ мужу съ словами: "Умри жъ, Фаліеро, если такъ быть должно". Она спокойно выслушиваетъ смертный приговоръ надъ Фаліеро, отказывается отъ той доли его имущества, которую предлагаютъ ей судьи; силы измѣняютъ ей только въ минуту послѣдняго прощанья.
Съ точки зрѣнія исполненія, главнымъ недостаткомъ трагедіи являются нѣкоторыя длинноты, иногда не только замедляющія ходъ дѣйствія, но и не соотвѣтствующія характеру и положенію дѣйствующихъ лицъ. Совершенно невѣроятно, напримѣръ, чтобы Анджіолина, потерявъ надежду на спасеніе мужа, могла произнести передъ судомъ обширную рѣчь на тему: "малыя причины ведутъ иной разъ къ важнымъ послѣдствіямъ" -- рѣчь ни для чего не нужную, уснащенную историческими примѣрами и не чуждую педантизма. Слишкомъ медленно подвигается впередъ и первая бесѣда между дожемъ и Анджіолиной. Въ общемъ, однако, трагедія захватываетъ читателя и вовсе не заслуживаетъ упрека въ скукѣ, сдѣланнаго ей Маколеемъ. Не слѣдуетъ забывать, что Байронъ не предназначалъ ея для сцены и могъ поэтому вводить въ нее такіе эпизоды, какъ монологъ Ліони (IV. 1). Очень слабо связанный съ дѣйствіемъ, онъ богатъ поэтическими красотами, напоминающими самые высокіе порывы Байроновскаго лиризма. Въ картину Венеціи, разстилающуюся передъ глазами усталаго патриція, Байронъ вложилъ всю свою нѣжность къ удивительному городу, въ которомъ онъ только что провелъ три года, полныхъ впечатлѣніями и творчествомъ... Тамъ, гдѣ поэтомъ овладѣвалъ трагизмъ сюжета, дѣйствіе развивается съ неудержимою силой. Первая сцена между Фаліеро и Бертуччіо, сцена появленія дожа среди заговорщиковъ, сцена суда надъ Бертуччіо и Календаро, и на театральныхъ подмосткахъ едва ли оказались бы менѣе эффектными (въ лучшемъ смыслѣ этого слова), чѣмъ въ чтеніи. Превосходнымъ заключеніемъ трагедіи и лучшей эпитафіей для ея героя служитъ говоръ народа въ ожиданіи казни Фаліеро.
.......Они дерзнули умертвить
Того, кто датъ хотѣлъ намъ всѣмъ свободу;
Онъ былъ всегда къ намъ добръ и милосердъ
..........Еслибъ мы
Предвидѣли ихъ замыслъ, то пришлибъ
Съ оружіемъ, чтобы разбить замки.
И подъ шумъ этихъ словъ, оправдывающихъ или, по меньшей мѣрѣ, извиняющихъ замыселъ Фаліеро окровавленная голова казненнаго дожа скатывается съ лѣстницы гигантовъ.
Какъ драматиченъ сюжетъ, избранный Байрономъ -- объ этомъ можно судить по числу авторовъ, послѣдовавшихъ однажды данному примѣру. Уже въ 1829 г. появилась трагедія Казиміра Делавиня: "Марино Фаліеро", мѣстами очень близкая къ байроновской, но уступающая ей на столько, на сколько талантъ французскаго стихослагателя ниже дарованія англійскаго поэта
Изъ нѣмецкихъ писателей трудились надъ той же темой Генрихъ Крузе, Отто Людвигъ Альбертъ Линднеръ, Францъ фонъ-Вернеръ (подъ псевдонимомъ: Мурадъ Эфенди), Мартинъ Грейфъ и Вильгельмъ Валлотъ, изъ англійскихъ -- Свинбернъ {На тотъ же сюжетъ написана опера Доницетти.}. Францъ Краузе въ подробномъ критическомъ этюдѣ {"Byron's Marino Faliero. Ein Beitrag zur vortrleichenden Literaturgeschichte". Бреславль, 1897 и 1898.}, посвященномъ этимъ произведеніямъ, приходитъ къ выводу, что ни одно изъ нихъ не выдерживаетъ сравненія съ трагедіей Байрона -- и всѣ приводимые имъ отрывки, какъ и все сообщаемое имъ о ходѣ дѣйствія, подтверждаютъ такой выводъ. Между твореніями Байрона "Марино Фаліеро" не занимаетъ, конечно, одного изъ первыхъ мѣстъ -- но не потому, чтобы слабыми сторонами трагедіи перевѣшивались сильныя, а потому, что не въ ней геній автора достигаетъ высшихъ точекъ своего полета.
К. Арсеньевъ.
-----
Dux inquioti turbidus Adriae.-- Горацій.
Заговоръ дожа Марино Фаліеро,-- одно изъ самыхъ замѣчательныхъ событій въ анналахъ самаго своеобразнаго правительства, города и народа въ новой исторіи. Событіе это относится къ 1355 году. Все въ Венеціи необычайно -- или во всякомъ случаѣ было необычайно; ея внѣшній обликъ кажется сновидѣніемъ, и исторія ея похожа на поэму. Исторія Марино Фаліеро разсказана во всѣхъ хроникахъ и особенно подробно въ "Жизнеописаніи дожей" Марина Сануто, которое я привожу въ приложеніи. Она передана просто и ясно и, быть можетъ, болѣе драматична сама по себѣ, чѣмъ всякая драма, которую можно написать на этотъ сюжетъ.
Марино Фаліеро, повидимому, былъ очень талантливъ и храбръ. Онъ предводительствовалъ венеціанскими войсками при осадѣ Зары и побѣдилъ венгерскаго короля съ его восьмитысячной арміей, убилъ восемь тысячъ воиновъ и въ то же время продолжалъ вести осаду; я не знаю ничего равнаго этому подвигу въ исторіи, за исключеніемъ дѣйствій Цезаря подъ Алезіей или принца Евгенія подъ Бѣлградомъ. Въ той же войнѣ Марино Фаліеро былъ послѣ того начальникомъ флота и взялъ Капо д'Истрія. Онъ былъ посланникомъ въ Генуѣ и Римѣ и въ Римѣ получилъ извѣстіе о своемъ избраніи въ дожи. Тотъ фактъ, что онъ былъ избранъ заочно, доказываетъ, что онъ не велъ интригъ съ цѣлью быть избраннымъ, потому что узналъ одновременно о смерти своего предшественника и о своемъ избраніи. Но у него былъ, какъ видно, необузданный характеръ. Сануто разсказываетъ, что за нѣсколько лѣтъ до того, когда Фаліеро былъ подестой и капитаномъ въ Тревизо, онъ далъ пощечину епископу, который слишкомъ долго не выносилъ причастія. Сануто осуждаетъ за это Фаліеро, но не говоритъ, получилъ ли онъ порицаніе отъ сената, и былъ-ли наказанъ за свою дерзость. Кажется, что онъ былъ впослѣдствіи въ хорошихъ отношеніяхъ съ церковью, такъ какъ назначенъ былъ посланникомъ въ Римъ и получилъ въ лэнъ ВальдиМарино въ маркѣ Тревизо, а также титулъ графа отъ Лоренцо архіепископа ченедскаго. Эти факты я почерпнулъ изъ такихъ авторитетныхъ источниковъ какъ Сануто, Веторъ Санди, Андреа Навагеро, а также изъ отчета объ осадѣ Зары, впервые напечатаннаго неутомимымъ аббатомъ Морелли въ его "Monument! Veneziani di varia Letteratura" (1796); все это я прочелъ въ оригиналѣ. Современные историки, Дарю, Сисмонди и Ложье, приблизительно сходятся со старыми лѣтописцами. Сисмонди приписываетъ заговоръ р_е_в_н_о_с_т_и Фаліеро, но это не подтверждается свидѣтельствами національныхъ историковъ. Веторъ Санди говоритъ, правда, что: "иные писали, будто-бы... изъ-за своей ревнивой подозрительности (Микэль Стэно) дожъ рѣшился на свой поступокъ и т. д, но это далеко не общее мнѣніе и на это нѣтъ намека ни у Сануто, ни у Навагеро; Санди самъ прибавляетъ также, что, "судя по другимъ венеціанскимъ преданіямъ, не только жажда мести вовлекла его въ заговоръ, но также его врожденное честолюбіе, внушавшее ему желаніе стать независимымъ правителемъ". Первымъ поводомъ послужило, повидимому, оскорбленіе, нанесенное дожу Микэлемъ Стэно, который написалъ на герцогскомъ престолѣ грубыя слова, и тотъ фактъ, что къ обидчику слишкомъ снисходительно отнесся судившій его "Совѣтъ сорока", въ виду того, что Стэно былъ однимъ изъ его tre Capi. Ухаживанія Стэно, повидимому, относились къ одной изъ придворныхъ дамъ, а не къ Самой "догарессѣ", репутація которой была безупречной, хотя ее славили за ея красоту и за ея молодость. Я не нахожу нигдѣ указаній (если не считать таковымъ намекъ Санди) на то, что дожъ дѣйствовалъ подъ вліяніемъ ревности къ женѣ; напротивъ того, онъ высоко чтилъ ее и отстаивалъ свою честь во имя прежнихъ заслугъ и своего высокаго положенія.
Я не встрѣчалъ указаній на всѣ эти историческіе факты у англійскихъ писателей, за исключеніемъ того, что говоритъ д-ръ Муръ въ "View of Italy". Его передача невѣрна и непродумана, переполнена пошлыми шутками о старыхъ мужьяхъ и молодыхъ женахъ, и онъ удивляется тому, что такія мелкія причины привели къ такимъ важнымъ послѣдствіямъ. Не понимаю, какъ это можетъ удивлять такого глубокаго и тонкаго знатока людей, какъ авторъ "Зелуко". Онъ вѣдь зналъ, что герцогъ Мальборо получилъ отставку изъ-за того, что пролилъ кувшинъ воды на платье м-ссъ Машамъ, и что это привело къ позорному утрехтскому миру,-- что Людовикъ ХІѴ-й впутался въ несчастныя войны изъ-за того, что его министръ обидѣлся, когда онъ высказалъ неудовольствіе по поводу какого-то окна, и король хотѣлъ занять его чѣмъ-нибудь, чтобы заставить забыть обиду. Извѣстно, что Елена погубила Трою, что Лукреція была причиной изгнанія Тарквиніевъ изъ Рима, что Кава привела мавровъ въ Испанію, что галловъ повелъ въ Клузіумъ и оттуда въ Римъ оскорбленный мужъ, что одинъ насмѣшливый стихъ Фридриха Иго Прусскаго по адресу аббата Берни и шутка надъ мадамъ де-Помпадуръ были причиной битвы при Росбахѣ, что бѣгство Дирборгили съ Макъ Мурхадомъ привело къ порабощенію Ирландіи Англіей, что личная ссора между Маріей Антуанетой и герцогомъ Орлеанскимъ ускорила первое изгнаніе Бурбоновъ и -- чтобы не нагромождать еще примѣровъ что Коммодъ, Домиціанъ и Калигула пали жертвами не своей тиранніи, а личной мести, и что приказъ Кромвелю сойти съ корабля, на которомъ онъ хотѣлъ отплыть въ Америку, погубилъ и короля и республику. Какъ же въ виду всѣхъ этихъ примѣровъ д-ръ Муръ удивляется тому, что человѣкъ, привыкшій повелѣвать, занимавшій самые отвѣтственные посты, долго служившій родинѣ, можетъ глубоко возмутиться тѣмъ, что ему безнаказанно нанесли самое грубое оскорбленіе, какое только можно нанести человѣку, будь то владѣтельный князь или крестьянинъ. Къ тому же Фаліеро былъ въ то время старикомъ, а -- какъ говоритъ поэтъ -- "гнѣвъ юноши горитъ какъ солома, но раскаленной стали подобенъ гнѣвъ старика... Юноши легко наносятъ обиды и забываютъ о нихъ, но старость медлительна и въ томъ и въ другомъ".
Разсужденія Ложье болѣе философскія; "таковъ былъ позорный конецъ человѣка, котораго его рожденіе, его возрастъ, его характеръ должны были оградить отъ страстей, ведущихъ къ тяжкимъ преступленіямъ. Его таланты, проявлявшіеся въ теченіе долгихъ лѣтъ въ самыхъ важныхъ дѣлахъ, опытъ и умъ, которые онъ выказалъ въ управленіи государствомъ и какъ посланникъ, снискали ему уваженіе и довѣріе гражданъ и объединили всѣ голоса въ выборѣ его главой республики. Когда онъ поднялся на высоту, почетно завершавшую его жизнь, ничтожная обида влила въ его сердце такой ядъ, что всѣ его прежнія доблести исчезли, и онъ закончилъ жизнь позорной смертью предателя. Этотъ печальный прмѣръ показываетъ, ч_т_о н_ѣ_т_ъ в_о_з_р_а_с_т_а, в_ъ к_о_т_о_р_о_м_ъ р_а_з_у_м_ъ ч_е_л_о_в_ѣ_ч_е_с_к_і_й б_ы_л_ъ-б_ы в_ъ б_е_з_о_п_а_с_н_о_с_т_и, и ч_т_о в_ъ ч_е_л_о_в_ѣ_к_ѣ в_с_е_г_д_а о_с_т_а_ю_т_с_я с_т_р_а_с_т_и, к_о_т_о_р_ы_я м_о_г_у_т_ъ в_в_е_р_г_н_у_т_ь е_г_о в_ъ п_о_з_о_р_ъ, е_с_л_и о_н_ъ н_е_д_о_с_т_а_т_о_ч_н_о в_л_а_д_ѣ_е_т_ъ с_о_б_о_й.
Откуда д-ръ Муръ взялъ, что Марино Фаліеро просилъ пощадить его жизнь? Я справлялся во всѣхъ хроникахъ и нигдѣ ничего подобнаго не нашелъ. Правда только, что онъ во всемъ сознался. Его повели на мѣсто пытки, но нигдѣ не упоминается о томъ, что онъ просилъ о помилованіи; и то обстоятельство, что его пытали, менѣе всего указываетъ на недостаточную его твердость; если бы онъ выказалъ малодушіе, то объ этомъ, навѣрное, упомянули-бы хронисты, которые очень далеки отъ доброжелательнаго къ нему отношенія. Малодушіе совершенно не въ характерѣ такого воина, такъ же, какъ и не въ характерѣ времени, въ которое онъ жилъ и въ которое умеръ,-- это обвиненіе противорѣчитъ къ тому же исторической правдѣ. Я считаю непростительнымъ клевету на историческія личности чрезъ сколько бы ни было времени. О мертвыхъ и несчастныхъ слѣдуетъ говорить правду, а тѣ, кто умерли на эшафотѣ, въ большинствѣ случаевъ достаточно виновны и безъ того; не слѣдуетъ поэтому взводить на нихъ обвиненія, совершенно невѣроятныя уже въ виду опасностей, которымъ они подвергались, совершая погубившія ихъ преступленія. Черное покрывало, нарисованное на мѣстѣ портрета Марино Фаліеро въ галлереѣ венеціанскаго дворца дожей, и Лѣстница Гигантовъ, гдѣ онъ былъ коронованъ, развѣнчанъ и обезглавленъ, произвели сильное впечатлѣніе на мое воображеніе, такъ же, какъ его властный характеръ и странная исторія. Въ 1819-мъ году я нѣсколько разъ ходилъ въ церковь San Giovanni e San Paolo искать его могилы. Когда я стоялъ подлѣ усыпальницы другой семьи, ко мнѣ подошелъ одинъ священникъ и сказалъ: я могу вамъ показать болѣе прекрасные памятники, чѣмъ этотъ. Я сказалъ ему, что ищу гробницу семьи Фаліеро, и въ частности дожа Марино. Я вамъ покажу ее,-- сказалъ онъ, вывелъ меня изъ церкви и указалъ на саркофагъ въ стѣнѣ съ неразборчивой надписью. По его словамъ, гробница эта находилась прежде въ прилегающемъ монастырѣ, но была удалена оттуда, когда пришли французы, и поставлена на свое теперешнее мѣсто. Онъ сказалъ, что присутствовалъ при открытіи могилы, когда переносили останки дожа, и что тамъ осталась груда костей, но ясныхъ признаковъ обезглавленія не было. Конная статуя передъ церковью, о которой я упоминаю въ третьемъ актѣ, изображаетъ не Фаліеро, а какого-то другого, забытаго теперь воина позднѣйшаго времени. Было еще два другихъ дожа изъ этой семьи до Марино. Орделафо, павшій въ 1117 г. въ битвѣ при Зарѣ (гдѣ его потомокъ впослѣдствіи побѣдилъ гунновъ), и Виталь Фаліеро, правившій въ 1082 г. Семья эта, родомъ изъ Фано, была одна изъ самыхъ знатныхъ по крови и богатству въ городѣ самыхъ богатыхъ и до сихъ поръ самыхъ древнихъ семей въ Европѣ. Подробности, которыя я привожу, доказываютъ, насколько меня заинтересовалъ Фаліеро. Удалась-ли мнѣ, или нѣтъ моя трагедія, но во всякомъ случаѣ я передалъ на англійскомъ языкѣ достопамятный историческій фактъ.
Я задумалъ эту трагедію четыре года тому назадъ и прежде, чѣмъ изучилъ въ достаточной степени источники, склоненъ былъ объяснять заговоръ ревностью Фаліеро. Но, не найдя подтвержденія этому въ источникахъ, а также въ виду того, что чувство ревности слишкомъ использовано драматургами, я рѣшилъ держаться исторической правды. Это совѣтовалъ мнѣ также покойный Мэтью Льюисъ, когда я говорилъ съ нимъ о моемъ замыслѣ въ Венеціи въ 1817 году.-- "Если вы изобразите его ревнивцемъ, сказалъ онъ, то вѣдь вамъ придется соперничать съ авторитетными писателями, даже помимо Шекспира, и разрабатывать исчерпанный сюжетъ. Остановитесь же на историческомъ характерѣ стараго мятежнаго дожа -- онъ вывезетъ васъ, если вы его очертите какъ слѣдуетъ -- и постарайтесь соблюдать правильную конструкцію въ вашей драмѣ". Сэръ Вильямъ Друмондъ далъ мнѣ приблизительно такой-же совѣтъ. Насколько я исполнилъ ихъ указанія и оказались-ли мнѣ полезными ихъ совѣты -- объ этомъ не мнѣ судить. Я не имѣлъ въ виду сцены; положеніе современнаго театра не таково, чтобы онъ давалъ удовлетвореніе честолюбію, а я тѣмъ болѣе слишкомъ хорошо знаю закулисныя условія, чтобы сцена могла когда-либо соблазнить меня. И я не могу представить себѣ, чтобы человѣкъ съ горячимъ характеромъ могъ отдать себя на судъ театральной публики. Надсмѣхающійся читатель, бранящійся критикъ и рѣзкіе отзывы въ прессѣ -- все это бѣдствія довольно отдаленныя и не сразу обрушивающіяся на автора. Но шиканіе понимающей или невѣжественной публики произведенію, которое -- хорошо ли оно, или дурно -- стоило автору большого умственнаго напряженія,-- слишкомъ осязательное и непосредственное страданіе, усиленное еще сомнѣніями въ компетентности зрителей и сознаніемъ своей неосторожности въ выборѣ ихъ своими судьями. Если бы я смогъ написать пьесу, которую бы приняли для представленія на сценѣ, успѣхъ не обрадовалъ бы меня, а неудача сильно бы огорчила. Вотъ почему, даже когда я состоялъ нѣсколько времени членомъ одной театральной дирекціи, я никогда не пытался писать для театра и не буду пытаться и впредь. Несомнѣнно, однако, что драматическое творчество существуетъ тамъ, гдѣ есть такія силы какъ Іоанна Бэли, Мильманъ и Джонъ Вильсонъ. "City of Plague* и "Fall of Jerusalem" представляютъ наилучшій "матеріалъ" для трагедіи со времени Гораса Вальполя, за исключеніемъ отдѣльныхъ мѣстъ въ "Этвальдѣ" и "Де-Монфорѣ". У насъ не цѣнятъ Гораса Вальполя, во-первыхъ, потому что онъ былъ аристократомъ, а во-вторыхъ, потому что онъ былъ джентльмэномъ. Но, не говоря о его несравненныхъ письмахъ и о "Castle of Otranto", онъ "Ultimus Romancrum" авторъ "Mystericus Mother" трагедіи высшаго порядка, а не слезливой любовной драмы. Онъ создалъ первый стихотворный романъ и послѣднюю трагедію на нашемъ языкѣ и несомнѣнно стоитъ выше всѣхъ современныхъ авторовъ, кто бы они ни были.
Говоря о моей трагедіи "Марино Фаліеро", я забылъ упомянуть, что хотѣлъ если и не вполнѣ соблюсти въ ней правило единствъ, то во всякомъ случаѣ избѣжать той неправильности, въ которой упрекаютъ англійскій театръ. Поэтому у меня заговоръ представленъ уже составленнымъ, и дожъ только примыкаетъ къ нему; въ дѣйствительности же заговоръ былъ задуманъ самимъ Фаліеро и Израэлемъ Бертуччіо. Другія дѣйствующія лица (за исключеніемъ догарессы), отдѣльные эпизоды и даже быстрота, съ которой совершаются событія, вполнѣ соотвѣтствуютъ исторической правдѣ, за исключеніемъ того, что всѣ совѣщанія въ дѣйствительности происходили во дворцѣ. Если бы я и въ этомъ отношеніи слѣдовалъ истинѣ, то единство мѣста было бы еще болѣе полнымъ, но мнѣ хотѣлось представить дожа въ присутствіи всѣхъ заговорщиковъ, вмѣсто однообразной передачи его діалоговъ съ одними и тѣми же лицами.
Желающихъ ознакомиться съ фактической подкладкой я отсылаю къ приложенію.
Дѣйствующія лица:
Мужчины.
Марино Фаль(і)еро, дожъ Венеціи.
Бертуччіо Фаль(і)еро, его племянникъ.
Ліони, патрицій и сенаторъ.
Бенинтенде, предсѣдатель Совѣта Десяти.
Мик(а)эль Стено, одинъ изъ трехъ предсѣдателей Совѣта Сорока.
Израэль Бертуччіо, начальникъ арсенала.
Филиппъ Календаро, Дaголино, Бертрамъ -- заговорщики.
Винченцо, Пьетро, Батиста -- офицеры при дворѣ дожа.
Начальникъ ночной стражи (Signore di notte).
Первый гражданинъ.
Второй гражданинъ
Третій гражданинъ.
Секретарь Совѣта Десяти.
Стража, заговорщики, граждане, члены Совѣта
Десяти, свита дожа и догарессы.
Женщины.
Анджіолина, жена дожа.
Маріанна, ея подруга.
Женская прислуга и прочія.
Мѣсто дѣйствія Венеція, время -- 1355 годъ.
ДѢЙСТВІЕ ПЕРВОЕ.
ПЕРВАЯ СЦЕНА.
Передняя во дворцѣ дожа.
Входятъ Пьетро и Батиста.
ПЬЕТРО.
Вернулся ль нашъ посланникъ?
БАТИСТА.
Нѣтъ. Его
Я посылалъ не разъ, какъ вы велѣли,
Но синьорія все еще сидитъ
И судитъ дѣло Микаэля Стено.
ПЬЕТРО.
Нельзя сказать, чтобы они спѣшили.
Такъ думаетъ, по крайней мѣрѣ, дожъ.
БАТИСТА.
А какъ себя онъ держитъ въ ожиданьи?
ПЬЕТРО.
Съ замѣтнымъ нетерпѣньемъ. Правда, онъ
Сидитъ предъ герцогскимъ столомъ, за грудой
Бумагъ, депешъ, рапортовъ, просьбъ и актовъ,
И съ виду занятъ дѣломъ, но едва
Послышится внезапно шорохъ, скрипъ,
Походки звукъ, иль просто тихій шопотъ,
Онъ вскакиваетъ съ мѣста, и затѣмъ
Опять вперяетъ взоръ въ свои бумаги,
Хотя я видѣлъ самъ, что вотъ ужъ часъ
Листа не повернулъ онъ предъ собою.
БАТИСТА.
Онъ, говорятъ, ужасно раздраженъ;
Да и сказать, поступокъ Стено точно
Должны признать мы гнуснымъ.
ПЬЕТРО.
Да!-- когда бы
Онъ былъ простой бѣднякъ; но Стено знатенъ,
Красивъ собою, молодъ и патрицій.
БАТИСТА.
Вы, значитъ, думаете, что его
Судить не будутъ строго?
ПЬЕТРО.
Лишь бы только
Судили справедливо. Впрочемъ, намъ
Не слѣдуетъ предсказывать впередъ
Рѣшенія верховнаго Совѣта.
Входитъ Винченцо.
БАТИСТА.
Вотъ, кажется, несутъ его. Ну что,
Винченцо, новаго?
ВИНЧЕНЦО.
Сейчасъ рѣшили!
Не знаю чѣмъ еще, но видѣлъ самъ,
Какъ президентъ прикладывалъ печать
Къ пергаменту, который сообщитъ
Рѣшенье Сорока немедля дожу.
Я посланъ доложить ему о томъ.
(Уходитъ).
ВТОРАЯ СЦЕНА.
Комната во дворцѣ.
Дожъ и Бертуччіо Фальеро.
БЕРТУЧЧІО.
Чтобъ ни было, повѣрьте, что они
Окажутъ правосудье вамъ.
ДОЖЪ.
Не то ли,
Что оказали мнѣ Авагадори,
Пославъ мое прошенье въ тотъ совѣтъ,
Гдѣ? засѣдаетъ съ ними самъ преступникъ?
БЕРТУЧЧІО.
Онъ этимъ не спасется: оправданье
Подобныхъ дѣлъ могло бы повести
Къ презрѣнью всякой власти.
ДОЖЪ.
Или ты
Не знаешь дѣлъ Венеціи? не знаешь
Совѣта Сорока? Мы, впрочемъ, скоро
Узнаемъ все.
Входитъ Винченцо.
БЕРТУЧЧІО.
Ну что? какія вѣсти?
ВИНЧЕНЦО.
Меня прислали доложить Его
Высочеству, что судъ окончилъ дѣло
И тотчасъ же, по исполненьи всѣхъ
Формальностей, пришлетъ рѣшенье дожу.
При этомъ "Сорокъ" шлютъ свое почтенье
Главѣ республики и просятъ вѣрить
Ихъ преданности дѣлу.
ДОЖЪ.
Знаю я
Ихъ преданность равно какъ и почтенье.
Сказалъ ты -- дѣло кончено?
ВИНЧЕНЦО.
Да, Ваше
Высочество. Глава совѣта былъ
Готовъ ужъ приложить печать къ рѣшенью.,
Когда меня послали, чтобъ минута
Отсрочки не заставила прождать
Просителя и вмѣстѣ съ тѣмъ главу
Республики, соединенныхъ вмѣстѣ
На этотъ разъ въ одномъ лицѣ.
БЕРТУЧЧІО.
Успѣлъ ли
Подмѣтить ты, какого рода можемъ
Мы ждать рѣшенья?
ВИНЧЕНЦО.
Нѣтъ, синьоръ: вѣдь вамъ
Извѣстно, какъ умѣетъ облекать
Венеція свои рѣшенья тайной.
БЕРТУЧЧІО.
Да, это такъ; но ловкій наблюдатель
Съумѣетъ зоркимъ взглядомъ подглядѣть
Вездѣ что надо. Шорохъ, шопотъ, слово,
Торжественность рѣчей или небрежность,
Съ какою произносятъ ихъ въ судѣ --
Все знаки для него: вѣдь ихъ совѣтъ
Составленъ изъ людей же! Всѣ они,
Я знаю, мудры, хитры, осторожны,
И, какъ въ гробу, умѣютъ сохранять
До срока тайну приговора; но
Тотъ, кто вглядѣлся бъ ближе въ выраженье
Лица судей Совѣта, а тѣмъ больше
Тѣхъ, кто изъ нихъ моложе, прочиталъ бы
Навѣрно суть рѣшенья -- и твои
Глаза, увѣренъ я, узнали это.
ВИНЧЕНЦО.
Я вамъ сказалъ уже, синьоръ, что долженъ
Былъ выйти прежде времени и, значитъ,
Не могъ замѣтить ровно ничего
Изъ преній засѣданья, даже мелькомъ;
Да сверхъ того мой постъ вѣдь былъ на стражѣ
Судившагося Стено...
ДОЖЪ (быстро и перебивая ею).
Ну, а онъ
Какъ велъ себя? скажи скорѣй!
ВИНЧЕНЦО.
Спокойно
И безъ отчаянья. Онъ ждалъ рѣшенья
Съ достоинствомъ, и какъ-бы покоряясь
Всему. чѣмъ дѣло кончится. Но вотъ
Идетъ сюда посланецъ для прочтенья
Того, что рѣшено.
Входить секретарь Совѣта Сорока.
СЕКРЕТАРЬ.
Судъ "Сорока"
Привѣтствуетъ властительнаго дожа,
Главу Венеціи, и повергаетъ
Ему на утвержденье приговоръ
По обвиненію Микаэля Стено,
Патриція. Вина и наказанье
Изложены пространно въ протоколѣ,
Который представляется при этомъ.
ДОЖЪ.
Ступай и дожидайся за дверями.
(Секретаръ и Винченцо уходятъ).
Прочти бумагу. Буквы исчезаютъ
Въ моихъ глазахъ: я не могу читать ихъ.
БЕРТУЧЧІО.
Терпѣнье, добрый дядя! для чего
Такъ безпокоиться? Повѣрьте, дѣло
Устроится, какъ можно лишь желать.
ДОЖЪ.
Читай!
БЕРТУЧЧІО (читаетъ).
"Совѣтъ рѣшилъ единогласно,
Что Стено, обвинившій самъ себя
Признаніемъ, что имъ, въ день карнавала,
Написаны на спинкѣ креселъ дожа
Слова...
ДОЖЪ.
Иль ты ихъ хочешь повторить?
Ты? самъ Фальеро? хочешь обезславить
Еще нашъ домъ, такъ тяжко оскорбленный
Въ лицѣ его главы и государства!
Скорѣй къ рѣшенью дѣла!
БЕРТУЧЧІО.
Извините!
Сейчасъ прочту конецъ рѣшенья я,
( Читаетъ).
"Рѣшили заключить Микэля Стено
На тридцать дней въ темницу!"
ДОЖЪ.
Продолжай!
БЕРТУЧЧІО.
Тутъ все, мой повелитель.
ДОЖЪ.
Все? ты бредишь
Или я сплю? Подай бумагу мнѣ!
(Вырываетъ бумагу и читаетъ).
"Рѣшили заключить Микэля Стено...
Дай руку мнѣ, племянникъ! (Шатается).
БЕРТУЧЧІО.
Успокойтесь,
Прошу, синьоръ! сердиться пользы нѣтъ!
Эй, кто-нибудь!
ДОЖЪ (оправляясь).
Молчи! Прошло! Ни слова!
БЕРТУЧЧІО.
Я съ вами соглашаюсь самъ, что кара
Чрезъ-чуръ мала сравнительно съ виной.
Совѣтъ безчестно дѣйствовалъ, назначивъ
Ничтожное возмездье за проступокъ,
Которымъ долженъ былъ бы оскорбиться,
Въ лицѣ своихъ всѣхъ членовъ съ вами, самъ
Какъ подданный; но есть еще возможность
Исправить все: верните протоколъ
Назадъ въ Совѣтъ иль просто обратитесь
Опять къ Авагадори. Увидавъ,
Что судъ нарушилъ правду -- просьбу вашу,
Хотя и отклоненную сперва,
Они навѣрно примутъ и накажутъ
Виновника достойно. Что на это
Вы скажете? Но бы молчите! взоръ
Вашъ устремленъ въ пространство неподвижно.
Иль вы меня не слушаете, дядя?
ДОЖЪ
(сорвавъ съ себя дожескую шапку и бросивъ на
полъ, хочетъ наступитъ на нее ногой, но
племянникъ его удерживаетъ).
О, если бъ сарацины ворвались
Въ соборъ святого Марка, чтобъ за это
Я могъ сказать спасибо имъ!
БЕРТУЧЧЮ.