ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СТИХОТВОРЕНІЙ

НИКОЛАЯ ГЕРБЕЛЯ

ТОМЪ ПЕРВЫЙ

САНКТПЕТЕРБУРГЪ.

1882.

ПОЭМА ВЪ ТРЁХЪ ПѢСНЯХЪ

СЪ АНГЛІЙСКАГО.

ПѢСНЬ ПЕРВАЯ.

.....nessun maggior dolore,

Che ricordarsi del tempo felice

Nella raiserii...

DANTE.

I.

1.

"Мы носимся бурей по синимъ волнамъ!

Какъ морю, предѣла нѣтъ нашимъ мечтамъ!

Гдѣ вѣтеръ бушуетъ, гдѣ цѣнятся волны.

Тамъ только мы дома и счастія полны!

2.

"Вотъ наши владѣнья -- и нѣтъ имъ границъ!

Лишь флагъ нашъ завидятъ -- всѣ надаютъ ницъ.

Къ покою пиратъ отъ труда переходитъ --

И въ томъ, и въ другомъ своё счастье находитъ.

3.

"Тебѣ ли, рабъ роскоши, это понять,

Чьё сердце волна заставляетъ дрожать,

Кто лишь наслажденія праздности любитъ,

Кого ни блаженство, ни сонъ не голубитъ!

4.

"Тотъ это поймётъ лишь, кто крѣпнетъ душой

При видѣ простора пучины морской!

Лишь онъ вамъ разскажетъ, съ восторгомъ во взорѣ,

Какъ любо носиться надъ безднами моря.

5.

"Разскажетъ, что жаждемъ мы битвъ роковыхъ,

Что любо намъ то, что пугаетъ другихъ,

И то, что иного заставитъ пасть духомъ,

Къ тому мы стремимся и сердцемъ, и слухомъ.

6.

"Намъ смерть не страшна: лишь погибъ бы нашъ врагъ

Въ бездѣйствіи робкомъ не болѣе благъ!

Не мыслимъ мы, мчася путёмъ наслажденья,

Умрёмъ ли мы дома, падёмъ ли въ сраженьи.

7.

"Пусть другъ разрушенья, червякъ-человѣкъ,

Влачитъ измозжонный недугомъ свой вѣкъ

И стонетъ, на смертномъ одрѣ умирая:

Намъ нуженъ не одръ, а трава полевая.

8.

"Въ то время, какъ духъ его тихо, съ тоской,

Изъ тѣла выходитъ -- нашъ мчится стрѣлой.

Пусть трупъ его склепомъ и урной гордится,

Пусть недругъ притворно надъ ней прослезится:

9.

"Насъ море покроетъ своей пеленой,

Любовь подаритъ неподкупной слезой,

А дружба товарищей чашей помянетъ,

Когда обходить ихъ вспѣнённая станетъ --

10.

"И скажутъ, добычу дѣля межь собой,

Добытую сталью, рѣшающей бой,

Съ горящими тихой печалью очами:

"Погибшіе братья, зачѣмъ вы не съ нами?"

II.

Таковъ былъ пѣсни смыслъ -- смыслъ словъ ея живыхъ --

Сидѣвшихъ вкругъ костра разбойниковъ морскихъ.

И звуки тѣ, что вкругъ лились и отдавались,

Для грубыхъ ихъ ушей мелодіей казались.

На группы раздѣлясь, прилёгши на песокъ,

Кто чистилъ ятаганъ, кто смазывалъ курокъ,

Кто длинный свой кинжалъ разсматривалъ съ любовью,

Покрытый кое-гдѣ запёкшеюся кровью;

Тѣ ладили ладьи -- прямые моряки;

Тѣ прикрѣпляли руль, тѣ ставили силки

На перелётныхъ птицъ, тѣ море озирали,

И каждое пятно за парусъ принимали,

Межъ-тѣмъ какъ кто-нибудь разсказывалъ о томъ,

Какъ сторожилъ врага во мракѣ онъ ночномъ

И спрашивалъ, когда имъ вновь идти придётся?

То знаетъ атаманъ, добыча же найдётся;

Они же всё должны хорошимъ находить --

И замыселъ и призъ -- и всѣмъ довольны быть.

Но кто жъ ихъ атаманъ? Страшась, его всѣ знаютъ

И всѣ ему за-то охотно довѣряютъ.

Для шайки -- онъ лишь вождь: вѣрна его рука,

Надеженъ взглядъ его и рѣчь его кратка.

Не чествуетъ пировъ онъ пѣснею привѣта,

Но, какъ вождю, ему они прощаютъ это.

А пищу, что Конрадъ за трапезой вкушалъ,

Никто бъ изъ шайки всей и въ морѣ ѣсть не сталъ*

Лишь чёрствый чорный хлѣбъ и разные коренья,

Да изрѣдка плоды, природы украшенье --

Вотъ всё, что съ первыхъ дней, въ теченьи многихъ лѣтъ,

Являлось передъ нимъ, какъ завтракъ и обѣдъ.

Не падая во прахъ предъ страсти обаяньемъ,

Онъ смѣлый духъ питалъ тѣмъ гордымъ воздержаньемъ.

"Плывите къ берегамъ!" -- и храбрые плыло;

"3а мной!" -- и мчались въ бой и брали корабли.

Такъ онъ соединялъ повсюду слово съ дѣломъ --

И соглашались всѣ съ его рѣшеньемъ смѣлымъ;

А если и звучалъ вопросъ или укоръ,

То имъ отвѣтомъ былъ его суровый взоръ.

III.

Вотъ парусъ! Вотъ она, добыча дорогая!

Откуда ты и гдѣ страна твоя родная?

Но бригъ вооружонъ -- летитъ, какъ вѣстникъ благъ:

Надъ парусомъ крутымъ кровавый вѣетъ флагъ.

Да, это ихъ корабль! Такъ дуй же, вѣтеръ, въ очи!

Неси его въ заливъ и дай причалить къ ночи!

Вотъ мысъ онъ обогнулъ и -- веселъ и игривъ --

Дѣля гребни валовъ, идётъ въ родной заливъ.

Какъ гордо онъ плывётъ! Его льняныя крылья

Несутъ его домой покорно, безъ усилья:

По пѣнистымъ волнамъ скользитъ онъ, какъ живой --

И точно выдти мнитъ съ стихіями на бой.

О, кто бы для его царя и населенья

Охотно не пошолъ на битвы и крушенья?

IV.

Опущенный канатъ за бортомъ шевелится --

И, накренясь, корабль на якорь становится.

И видитъ сотня глазъ, собравшихся толпой,

Какъ лодка внизъ скользитъ съ кормы его крутой.

Но вотъ её гребцы проворно наполняютъ,

Врѣзаются въ песокъ и на берегъ вступаютъ.

Чу! клики раздались -- и слышны ужь вокругъ",

Сквозь громкій разговоръ, пожатья сильныхъ рукъ,

Вопросы на лету и быстрые отвѣты,

И смѣхъ, и шумъ шаговъ, и жаркіе привѣты.

V.

Вѣсть мчится -- и кружокъ становится толпой,

И слышится вокругъ и шумъ, и смѣхъ мужской,

И женскихъ голосовъ звукъ болѣ нѣжный, стройный,

Взывавшихъ въ милымъ имъ въ тревогѣ безпокойной:

"Мы спрашиваемъ васъ о милыхъ о своихъ!

Увидимъ ли мы ихъ? услышимъ ли мы ихъ?

Мы знаемъ, что они всѣ славою покрылись,

Что побѣдили всѣхъ; но всѣ ли возвратились?

Пусть поспѣшатъ сойти и успокоить насъ,

И поцалуемъ снять сомнѣнье съ нашихъ глазъ."

VI.

"Гдѣ атаманъ? Есть вѣсть тревожная для насъ!

И радость, и восторгъ, съ какими вы сейчасъ

Привѣтствовали насъ такъ искренно, сердечно,

Падутъ передъ бѣдой и будутъ скоротечны;

Но если радость та и будетъ коротка,

Всё жь искренность ея намъ сладка и близка

Идёмъ, идёмъ, Жуанъ! Веди насъ въ атаману!

А тамъ -- опять за пиръ, вновь къ пѣснямъ и стакану!"

И вотъ они идутъ тропинкою крутой,

Изсѣченной въ скалѣ надъ бездною морской,

Къ вершинѣ той скалы, гдѣ башня надъ заливомъ

Стоитъ среди кустовъ гигантомъ горделивымъ.

Прохладой вѣетъ вкругъ отъ множества ключей,

Журчащихъ подъ горой межъ треснувшихъ камнёй.

Но кто тамъ на скалѣ стоитъ и смотритъ въ море,

Съ печалью на челѣ и пламенемъ во взорѣ,

Опёршись рукой на грозный мечъ, который

Служилъ ему не разъ и не одной опорой?

"Да, это онъ -- Конрадъ, одинъ, какъ и всегда!

Иди, Жуанъ -- скажи, что мы пришли сюда.

Онъ смотритъ на корабль. Скажи, что мы съ вѣстями,

Что мы ихъ передать должны немедля сами;

На встрѣчу жь не пойдёмъ: ты знаешь самъ, каковъ

Онъ, ежели къ нему приходятъ не на зовъ."

VII.

Приблизившись, Жуанъ сказалъ про ихъ желанье

И, взглядомъ получивъ согласье на свиданье,

Позвалъ ихъ. Подошли. На тёплый ихъ привѣтъ

Онъ, молча, головой склонился имъ въ отвѣтъ.

-- "Вотъ письма, атаманъ, отъ грека изъ Корона,

Пирата-торговца и нашего шпіона...

Но чтобъ онъ ни писалъ и чтобъ ни предлагалъ..."

-- "Довольно! "атаманъ сурово ихъ прервалъ.

Сказалъ -- и всѣ толпой въ смущеньи отступаютъ,

И шопотомъ свои сомнѣнья выражаютъ;

И всѣ ему въ глаза, смущённые глядятъ,

Какъ-будто въ нихъ прочесть смыслъ словъ его хотятъ.

И -- точно угадавъ ихъ скрытое желанье,

Иль изъ желанья скрыть своё негодованье --

Онъ отвратилъ лицо, поспѣшно прочиталъ

Вручённое письмо и такъ послу сказалъ:

"Но гдѣ жь Гонзальво нашъ?"

-- "На кораблѣ остался."

Жуанъ, скажи ему, чтобъ онъ не отлучался.

Смотри, чтобъ предъ зарёй всѣ были по мѣстамъ:

Сегодня ночью въ бой васъ поведу я самъ!"

--"Сегодня, атаманъ?"

-- "Сегодня до заката:

Безмолвный часъ ночной -- надежный другъ пирата!

Дай плащъ! Вечерній мракъ на морѣ встрѣчу я!

Да не забудь, Жуанъ, чтобы курокъ ружья --

Что вѣрно служитъ мнѣ -- отъ ржавчины свободный,

Не измѣнилъ моей надеждѣ благородной.

Да слесарю вели у сабли боевой

Расширить рукоять; а то въ послѣдній бой

Она, сильнѣй врага, мнѣ руку утомила.

Смотри, чтобъ данный часъ намъ пушка возвѣстила!

VIII.

Отдавъ ему поклонъ, спѣшатъ они уйти,

Чтобъ мчаться вновь стрѣлой по водному пути.

Лишь вёлъ бы ихъ Конрадъ -- и мѣста нѣтъ сомнѣньямъ:

И кто бъ посмѣлъ идти въ разрѣзъ его рѣшеньямъ?

Да, этотъ роковой и грозный человѣкъ,

Улыбки чьей никто не встрѣтилъ бы во вѣкъ,

Чей взоръ наводитъ страхъ на самыхъ изступлённыхъ

И нудитъ ихъ блѣднѣть, въ злодѣйствахъ закалённыхъ,

Надъ мракомъ ихъ души такъ властвовать умѣлъ

Той силою ума и превосходствомъ дѣлъ,

Которыя слѣпятъ, влекутъ и удивляютъ

Людей неразвитыхъ и, вмѣстѣ съ тѣмъ, пугаютъ.

Такъ гдѣ же тотъ благой, тотъ чудный талисманъ,

Который, несмотря на зависть и обманъ

И свойственныя имъ сомнѣнье и утайку,

Склоняться передъ нимъ лихую нудятъ шайку?

Что жь угнетало ихъ, смиряло ихъ въ тиши?

Власть мысли -- сила, мощь чарующей души!

Когда въ насъ мысль успѣхъ искусно подкрѣпляетъ,

Она своимъ страстямъ слабѣйшихъ подчиняетъ

И, правя волей ихъ, незримо для другихъ,

Считаетъ за свои дѣла благія ихъ.

Такъ было до-сихъ-поръ и будетъ -- безконечно!

Такъ всѣ для одного трудиться будутъ вѣчно!

Таковъ законъ судебъ. Пусть бѣдный не клянётъ

Того, кто, не трудясь, трудомъ его живётъ!

Цѣпь роскоши тяжка! О, еслибъ люди знали,

На сколько легче ихъ вседневныя печали!

IX.

Не сходствуя ни въ чёмъ съ могучими бойцами,

Плѣнявшими лицомъ -- не добрыми дѣлами,

Конрадъ не поражалъ наружностью своей,

Хотя огонь блисталъ изъ-подъ его бровей.

Сложенный хорошо, съ высокимъ, гибкимъ станомъ

И мощною рукой, онъ не былъ великаномъ;

Но каждый, кто бъ свой взглядъ остановилъ на нёмъ,

Конечно бъ увидалъ поболѣ, чѣмъ въ другомъ

И, увидавъ, сказалъ, что всё въ нёмъ поражаетъ,

Но какъ и почему -- того и самъ не знаетъ.

Щека его смугла; вкругъ блѣднаго чела

Волна густыхъ кудрей причудливо легла;

Дрожащая губа волненье обличаетъ,

Которое она напрасно подавляетъ.

Хотя онъ недвижимъ и голосъ чуть звучитъ,

Но видно, что въ душѣ онъ что-то хочетъ скрыть.

Румянецъ на щекахъ, что блёкъ и вновь являлся,

Для видѣвшихъ его загадкою казался.

Казалось, злая мысль въ душѣ его таилась,

Но высказаться вслухъ пока ещё страшилась.

Казалось такъ -- никто навѣрное не зналъ,

Затѣмъ, что взоръ его слѣдить не позволялъ

И мало бы нашлось людей, на всё готовыхъ,

Снести способныхъ взглядъ очей его суровыхъ.

Когда лукавый взглядъ въ душѣ его хотѣлъ

Прочесть огонь лица, онъ отгадать умѣлъ

Нескромнаго ловца нескромное желанье

И заставлялъ его переносить вниманье

На самого себя, чтобъ не открыть Конраду

Своихъ завѣтныхъ думъ, души своей отраду.

Въ его улыбкѣ злой мелькало т о порой,

Что наполняетъ грудъ и страхомъ, и враждой.

Куда онъ взоръ кидалъ, чело своё нахмуря,

Тамъ воцарялся мракъ, грозой ревѣла буря.

X.

Дурную мысль лицо едва лишь отражаетъ:

Она внутри -- въ душѣ живётъ и созрѣваетъ.

Любовь горитъ въ лицѣ -- въ игрѣ его живой;

Коварство жь выдаётъ себя улыбкой злой.

Дрожащая губа, морщина небольшая,

Да блѣдность, по лицу внезапно разлитая,

Однѣ лишь о страстяхъ могучихъ говорятъ;

Но чтобъ судить о нихъ, понять тотъ страшный адъ,

Что царствуетъ внутри, невидимымъ быть надо:

Тогда -- тревожный шагъ, зловѣщій пламень взгляда,

Біенье вздутыхъ жилъ, сжиманіе руки,

Прислушиванье, страхъ, чтобъ близкіе шаги

Взволнованнымъ его и блѣднымъ не застали,

Покажутъ сторону обратную медали.

И вотъ -- черты лица являются рабами

Взволнованной души и рѣзкими чертами

Усиливаютъ ихъ; всѣ чувства возстаютъ,

Хладѣютъ и кипятъ, трепещутъ и ведутъ

Борьбу между собой, горятъ въ щекахъ огнями,

Или со лба текутъ холодными струями.

Тогда взгляни, слѣпецъ -- когда не задрожишь --

На тотъ души покой, который -- какъ ты мнишь --

Вкушаетъ онъ! Замѣть, какъ этотъ духъ, въ невзгодахъ

Повитый, точетъ мысль о прожитыхъ имъ годахъ!

Замѣть! Но кто изъ насъ встрѣчалъ людей съ душой

Свободною отъ тайнъ, тревожащихъ покой?

XI.

Природа создал а не для того Конрада,

Чтобъ быть ему вождёмъ убійцъ -- исчадій ада.

Душа его грѣхомъ опутана была

Гораздо прежде, чѣмъ преступныя дѣла

Заставили его возстать на человѣка.

Достойный ученикъ тлетворной школы вѣка.

Онъ былъ умёнъ въ рѣчахъ и простъ въ своихъ дѣлахъ;

Но, слишкомъ твёрдый, чтобъ ходить на помочахъ,

Обманутый людьми въ благихъ своихъ мечтахъ,

Онъ проклиналъ добро, какъ золъ своихъ причину,

А не плутовъ и ихъ презрѣнную личину