САНКТПЕТЕРБУРГЪ.
1882.
I.
То часъ, когда въ тѣни вѣтвей
Поётъ влюблённый соловей,
Когда звучатъ любви обѣты,
Огнёмъ живительнымъ согрѣты
И вѣтра шумъ и плескъ волны
Какой-то музыки полны;
Когда цвѣтокъ блеститъ росою,
Сіяютъ звѣзды безъ лучей,
И синева воды темнѣй,
И сводъ небесъ сіяетъ тою
Прозрачной, нѣжной темнотою,
Когда, спѣша къ закату, день
Встрѣчаетъ хмурой ночи тѣнь
И сумракъ ночи предъ луною
Блѣднѣетъ, точно предъ зарёю.
II.
Не водопада шумъ глухой
Послушать вышла Паризина;
Не для пея небесъ равнина
Горитъ звѣздами и луной.
Она идётъ во тьмѣ ночной,
Но не за тѣмъ, чтобъ любоваться
Цвѣткомъ любви, иль наслаждаться
Любовной пѣснью соловья,
Хотя и ждётъ душа е я
Такого-жь сладостнаго внука.
И вотъ сквозь мракъ густыхъ вѣтвей
Шаги послышалися ей:
Блѣднѣютъ щёки, въ сердцѣ -- мука;
Но чей-то голосъ прозвучалъ --
И вновь румянецъ заигралъ
Въ ея ланитахъ -- запылалъ;
Ещё мгновенье -- и настанетъ
Блаженный мигъ, который манитъ,
Томитъ сердца. Онъ миновалъ --
И онъ къ ногамъ ея припалъ.
III.
И что для нихъ весь міръ безгранной,
Съ его движеньемъ, ночью, днёмъ?
Всё, что живётъ и дышетъ въ нёмъ --
Земля и небо -- всё въ туманной
Пучинѣ кануло для нихъ.
Какъ мертвецамъ, имъ нѣту нужды
Ни до чего: они всѣмъ чужды,
Имъ нѣту дѣла до другихъ.
И даже вздохи ихъ такою
Дышали радостью святою,
Что будь ихъ счастье безъ конца,
Восторгъ разбилъ бы ихъ сердца.
Но былъ ли чуждъ ихъ разумъ власти
Тяжолой мысли о винѣ
Въ тревожномъ, сладкомъ этомъ снѣ?
Но кто изъ тѣхъ, кто вѣдалъ страсти,
Остановился бъ въ этотъ мигъ,
Иль ужасъ въ грудь его проникъ,
Или подумалъ, что. какъ счастье,
Мгновенья эти пробѣгутъ?
И безъ того они пройдутъ
И мы -- увы -- должны проснуться,
Чтобы узнать -- напрасный `трудъ --
Что тѣ минуты не вернутся.
IV.
Прощаясь взорами, они
Пріютъ преступный покидаютъ;
Хотя клянутся, но вздыхаютъ,
Какъ-будто рокъ ихъ не на дни --
На годы, вѣки разлучаетъ.
Вотъ поцалуй, вотъ тихій вздохъ --
И въ этотъ мигъ лицо прекрасной
Горитъ сіяньемъ тверди ясной,
Гдѣ грозный судъ -- правдивъ и строгъ --
Ужь уготованъ для несчастной:
Какъ-будто каждая звѣзда
Была свидѣтельницей ясной
Ея проступка и стыда.
Ихъ поцалуй, вздохи длятся:
Имъ такъ привольно въ тьмѣ ночной.
Но время!-- имъ пора разстаться
Съ боязнью, скорбью ледяной,
Что неуклонно въ слѣдъ стремятся
За преступленьемъ, за виной.
V.
Къ своей постелѣ одинокой
Идётъ любовникъ молодой,
Чтобъ помечтать въ тиши глубокой
О красотѣ жены чужой;
Она жь виновной головою
Склонилась къ мужу на плечо.
Встревоженъ сонъ ея мечтою;
Ея дыханье горячо.
Она и млѣетъ, и сгораетъ,
И произноситъ имя то,
Отъ ней которое никто
Не слышалъ днёмъ и принимаетъ
Супруга къ сердцу своему,
Что жило, билось для другова.
Онъ пробудился -- и ни слова,
Счастливый мыслью, что ему
Посвящены тѣ воздыханья
И тѣ горячія лобзанья,
Что прежде онъ благословлялъ.
И былъ готовъ пролить онъ слёзы
Надъ той, чей сонной даже грёзы
Себя предметомъ онъ считалъ.
VI.
Онъ страстно къ спящей припадаетъ
И жадно шопоту внимаетъ --
И слышитъ... Онъ затрепеталъ,
Какъ-будто звуки услыхалъ
Трубы архангела святого.
И нравъ онъ: можетъ-быть такого
Онъ приговора рокового
И въ день послѣдняго суда
Не услыхалъ бы никогда,
Возставъ на судъ всего земного.
И правъ онъ! Миръ его земной
Единымъ звукомъ тѣмъ разрушенъ.
Невнятнымъ звукомъ рѣчи той
Ея проступокъ обнаруженъ --
И миръ души его нарушенъ.
Чьё жь имя это? Словно ревъ
Волны губительной, какъ гнѣвъ,
На брегъ кидающей несчастныхъ,
Обломки мечущей волны,
Восторгъ рѣчей тѣхъ сладострастныхъ
Потрясъ его до глубины.
Чьё жь имя это? Имя Уга,
Въ кого онъ вѣрилъ, какъ въ себя,
Чья мать -- любви его подруга --
Его довѣрчиво любя,
Сгубить позволила себя,
Въ надеждѣ видѣть въ нёмъ супруга.
VII.
Рукой могучей извлечёнъ,
Кинжалъ выходитъ изъ нож о нъ;
Но вотъ проносится мгновенье --
И -- безучастна, холодна --
Сталь вновь въ ножны опущены.
Да, жить на свѣтѣ -- нѣтъ сомнѣнья --
Она не можетъ -- не должна,
Но онъ прекрасною такою
Её не хочетъ умертвить,
Когда она, живя мечтою,
Вкушаетъ счастье можетъ-быть.
Онъ даже спящую не будитъ:
Ихъ утро вставшее разсудитъ!
Онъ взоръ на ней остановилъ --
И этотъ взоръ такъ страшенъ былъ,
Что если бъ жертва пробудилась
И встрѣтить взоръ его рѣшилась --
Её бы онъ оледенилъ
На вѣчный сонъ, на сонъ могилъ.
Лампады свѣтъ ложится гнётомъ
На лобъ его, покрытый потомъ;
Ея жь покой лелѣютъ сны;
Но дни ея ужь сочтены.
VIII.
Съ возвратомъ дня вѣстей позорныхъ
Спѣшитъ улики онъ собрать --
И узнаётъ онъ отъ придворныхъ
Всё, что боялся онъ узнать:
Проступокъ ихъ, своё несчастье.
Стараясь скрыть своё участье,
Придворныхъ дамъ послушный хоръ
Спѣшитъ и вару, и позоръ
Сложить на жертву сладострастья,
На Паризину. Чтобъ яснѣй
Была правдивость ихъ разсказа,
Раскрыто всё до мелочей --
И узнавать ужь сердцу Азо
Не остаётся ничего:
Всё стало ясно для него.
XI.
Могучій Азо былъ далёко
Не изъ такихъ, чтобъ перенесть
Отсрочку тамъ, гдѣ дышеть месть.
Владыка Зстовъ, такъ высоко
Стоящихъ въ сонмищѣ родовъ
Итальи славныхъ городовъ,
Сидитъ на тронѣ въ пышномъ залѣ;
Вокругъ вельможи, а подалѣ
Аркада стражей занят а
Предъ нимъ преступная чета.
Такъ оба молоды, прекрасны!
Одна -- какъ свѣтлая мечта;
Другой -- угрюмъ, какъ день ненастный.
Возможно ль, чтобы сынъ родной
Передъ отцомъ -- о Боже мой!--
Стоялъ въ цѣпяхъ, какъ предъ судьёй?
Но такъ стоять предъ властелиномъ
Онъ долженъ -- узникомъ, не сыномъ --
Чтобъ встрѣтить съ твёрдостью позоръ
И свой услышать приговоръ.
Онъ полнъ былъ мужества былова,
Хотя, борясь, до-этихъ-поръ
Не проронилъ ещё ни слова.
X.
Тиха, безмолвна и блѣдна
Ждётъ приговора Паризина.
Какъ измѣнилась она
Съ тѣхъ-поръ какъ -- царственно-ясна --
Она, какъ ароматъ жасмина,
Душой прекрасное любя,
Распространяла вкругъ себя
Весёлость въ царственныхъ палатахъ.
Гдѣ сонмъ вельможъ её встрѣчалъ,
Надменныхъ, знатныхъ и богатыхъ.
Гдѣ рой красавицъ подражалъ
Ея походкѣ горделивой,
Ея улыбкѣ прихотливой
И словъ журчаніе подмѣчалъ
Въ ея бесѣдѣ говорливой.
Ещё вчера -- заплачь она --
Была бы сотня не одна
Стальныхъ мечей обнажена,
Чтобъ быть ей вѣрною защитой;
А нынѣ, что для нихъ она
И что для ней они -- убитой?
Возможно ль ей повелѣвать,
А имъ велѣнья исполнять?
И холодны, и безучастны,
Съ руками сжатыми крестомъ,
Съ челомъ нахмуреннымъ, безгласны,
Съ презрѣньемъ сдержаннымъ, кругомъ
Стоитъ толпа ея придворныхъ;
А онъ, кто рядомъ съ ней стоялъ,
Одинъ изъ самыхъ ей покорныхъ,
Который спасъ бы, или палъ,
Но не отрёкся бъ отъ несчастной,
Будь онъ свободенъ, будь кинжалъ.
Онъ, другъ жены отца прекрасной,
Не видѣлъ, какъ ея глаза
Порой туманила слеза;
Не зналъ, что слёзы тѣ подруга
Не за себя лила -- за друга;
Что вѣки нѣжныя ея,
По коимъ жилки, какъ ручья
Струи извилистыя, вились,
Красой своихъ лиловыхъ струй
Маня уста на поцалуй,
Теперь распухли, опустились
Тяжолой ношей на глаза,
Кругомъ бродившіе съ тоскою
И изъ которыхъ за слезою
Бѣжала свѣтлая слеза.
XI.
И онъ бы плакалъ о несчастной,
Когда бъ не видъ толпы безстрастной.
Далёкъ отъ горя своего,
Суровъ и прямъ былъ взоръ его.
Какъ ни скорбѣлъ больной душою,
Себя онъ выдать не хотѣлъ
Передъ бездушною толпою --
И на неё взглянуть не смѣлъ.
И прежнихъ дней воспоминанья
Предъ нимъ вставали: и она,
И пылъ любви, и ихъ свиданья.
И гнѣвъ отца, и ихъ вина,
И судъ, и ужасъ наказанья,
И участь сверженныхъ во прахъ
И на землѣ, и въ небесахъ.
И кинуть взгляда онъ не смѣетъ
На это блѣдное чело;
Но пусть лицо ея зардѣетъ --
И онъ за сдѣланное зло
Прощенье выпросить сч,умѣетъ.
XII.
И Азо началъ: "Я вчера
Ещё и сыномъ, и женою
Гордился; нынче же, съ зарёю,
Сонъ отлетѣлъ -- и д о утра
У Азо, Зстовъ властелина,
Не будетъ ни жены, ни сына
И стану жизнь мою влачить
Одинъ до дня своей кончины.
Да будетъ такъ! Сильны при чипы --
И всякъ такъ долженъ поступить!
Но узы порваны не мною:
Да будетъ такъ! Топоръ готовъ;
Священникъ ждётъ тебя -- и кровь
Твоя смѣшается съ землёю.
Иди -- молися небесамъ,
Пока не вспыхнули звѣздами!
Быть-можетъ, сынъ, прощаютъ тамъ;
Быть-можетъ тамъ, надъ небесами,
Есть отпущеніе грѣхамъ;
Но въ этомъ бренномъ мірѣ, Уго,
Нѣтъ мѣста болѣе для насъ,
Гдѣ бъ мы, живя другъ подлѣ друга,
Могли дышать единый часъ.
Прощай! Свой санъ я не унижу:
Твоей я казни не увижу;
Но ты, презрѣнная змѣя,
Её увидишь: въ этомъ я
Тебѣ клянуся! Прочь отсюда!
Иди, развратная жена!
Не я -- виновна ты одна