Новый переводъ О. Чюминой съ предисловіемъ проф. Л. Ю. Шепелевича

Достигъ съ закатомъ дней я высшаго наитья

На все бросаютъ тѣнь грядущія событья.

Кэмпбеллъ.

"Пророчество Данте" -- одно изъ прекраснѣйшихъ произведеній политическаго характера, написанныхъ Байрономъ,-- относится къ періоду пребыванія поэта въ Равеннѣ и его увлеченія, въ близкой ему средѣ семьи Гамба, идеями освобожденія и объединенія Италіи. Возлюбленная поэта, графиня Тереза Гвиччіоли, несмотря насвою юность, свѣтскость, страсть къ нарядамъ и забавамъ, была не только ревностной патріоткой, мечтавшей объ освобожденіи дорогой родины изъ-подъ власти тирановъ, но и большой любительницей итальянской поэзіи. Особенно увлекалась она произведеніями Данте и Тассо; "Божественную Комедію" она знала чуть не наизусть, и декламація красавицы производила чарующее впечатлѣніе. Подъ вліяніемъ Терезы Байронъ еще болѣе укрѣпился въ своихъ симпатіяхъ къ итальянскому языку и литературѣ. Языкомъ онъ успѣлъ овладѣть въ совершенствѣ, a итальянскіе поэты, въ особенности Данте и Тассо, стали для него какъ бы родными. Написавъ "Жалобу Тассо", онъ перевелъ на англійскій языкъ первыя двѣ пѣсни герои-комической поэмы Пульчи "Могgante Maggiore" и извѣстный эпизодъ изъ "Божественной Комедіи" о Франческѣ Риминійской, то и другое -- размѣромъ подлинника и съ соблюденіемъ почти буквальной точности. Въ апрѣлѣ 1819 г., уѣзжая изъ Венеціи, графиня Гвиччіоли взяла съ Байрона обѣщаніе непремѣнно пріѣхать въ Равенну. "Могила Данте, классическая сосновая роща" и проч. послужили предлогомъ для этого приглашенія. Байронъ, однако, замедлилъ пріѣздомъ и явился въ Равенну, только узнавъ о томъ, что Тереза "при смерти",-- въ день праздника "Тѣла Господня", который въ 1819 г. приходился на 10 іюня. Свои книги онъ оставилъ въ Венеціи; въ свободное время ему нечего было дѣлать -- и онъ придумалъ, по совѣту графини, написать "что-нибудь на сюжетъ изъ Данте". Такимъ образомъ и возникло "Пророчество Данте",-- произведеніе, которымъ самъ поэтъ былъ очень доволенъ и о которомъ онъ писалъ Муррею: "Это -- лучшая вещь изъ всего, мною написаннаго,--если только она не непонятна".

Въ виду тогдашнихъ итальянскихъ симпатій и отношеній Байрона представляется вполнѣ естественнымъ его желаніе связать, такъ или иначе, свое имя съ именемъ "великаго Алигіери", которое въ ту пору, можно сказать, носилось въ окружавшей нашего поэта атмосферѣ. Фридрихъ Шлегель еще въ 1814 году, въ прочитанной въ Вѣнѣ публичной лекціи, замѣтилъ, что "величайшій и наиболѣе національный изъ всѣхъ итальянскихъ поэтовъ никогда не былъ такъ любимъ своими соотечественниками, какъ въ наше время". И дѣйствительно, въ концѣ второго десятилѣтія XIX вѣка въ Римѣ, Флоренціи, Болоньѣ появляются превосходныя изданія "Божественной Комедіи", сопровождаемыя цѣлымъ рядомъ изслѣдованій о жизни и произведеніяхъ Данте. Гобгоузъ, въ одномъ изъ своихъ историческихъ примѣчаній къ 4-й пѣснѣ "Чайльдъ-Гарольда", говоритъ, что современное поколѣніе "боготворитъ" Данте и что увлеченіе имъ сѣверныхъ итальянцевъ болѣе скромные тосканцы считаютъ даже чрезмѣрнымъ. Самъ Байронъ записалъ въ своемъ дневникѣ, подъ 29 января 1821: "Они, итальянцы, говорятъ о Данте, пишутъ о Данте, думаютъ о немъ наяву и во снѣ; можно было бы сказать, что они увлечены имъ до смѣшного, если бы онъ дѣйствительно этого не стоилъ".

Но, помимо этого чисто-литературнаго увлеченія "Божественной Комедіей", существовала, какъ уже замѣчено выше, еще и другая причина, побудившая Байрона написать "стихотвореніе на сюжетъ изъ Данте": это было если еще не ясное предвидѣніе, то по крайней мѣрѣ ожиданіе перемѣны въ политическомъ положеніи Италіи,-- ожиданіе освобожденія отъ власти Бурбоновъ, отъ тиранніи иноземнаго правительства. "Данте былъ поэтомъ свободы", говорилъ Байронъ Медвину: "ни преслѣдованія, ни изгнаніе, ни страхъ умереть на чужбинѣ не могли поколебать его убѣжденій". Байронъ писалъ свою поэму для итальянцевъ, желая показать имъ прекрасное видѣніе свободы и политическаго воскресенія родины. Отдаленное прошлое должно было оживить воспоминаніями былой славы заснувшій подъ игомъ неволи народъ; великій Алигіери долженъ былъ явиться пророкомъ свободы, руководителемъ новыхъ поколѣній,-- чуть не вождемъ карбонаріевъ. Вѣщій во многихъ случаяхъ авторъ "Божественной Комедіи" какъ нельзя лучше подходилъ къ роли прорицателя, умѣющаго разглядѣть будущее за непроницаемой пеленой настоящаго.

Судя по одному письму къ Муррею, гдѣ Байронъ говоритъ: "Посылаю вамъ первыя четыре пѣсни Пророчества", надо думать, что поэтъ имѣлъ намѣреніе продолжать поэму; но, по всей вѣроятности, отвлеченный разными обстоятельствами -- личными и политическими, оставилъ эту мысль и уже не возвращался къ ней впослѣдствіи. По крайней мѣрѣ, въ его рукописяхъ не оказалось никакого продолженія "Пророчества". Эти четыре пѣсни были присланы издателю 14 марта 1820 г., но печатаніе ихъ, несмотря на нетерпѣливыя настоянія поэта, указывавшаго на то, что "теперь какъ разъ время издать Данте, потому что Италія находится наканунѣ великихъ событій", замедлилось до слѣдующаго года. Поэма была напечатана въ одной книжкѣ съ трагедіей "Марино Фаліери", вышедшей въ свѣтъ 21 апрѣля 1821 г.

"Пророчестно Данте" раздѣляется на четыре пѣсни.

Въ первой Данте жалуется на неблагодарность своей родины -- Флоренціи. Онъ не можетъ простить ей жестокихъ обидъ, ему нанесенныхъ, и лишь воспоминаніе о красотѣ Беатриче, родившейся въ стѣнахъ этого города, смягчаетъ суровость поэта.

Вторая пѣснь рисуетъ положеніе Италіи и перспективу безконечныхъ бѣдствій, ее ожидающихъ. Подобно всѣмъ итальянскимъ патріотамъ, Данте восклицаетъ обращаясь къ Италіи: "Объединенье -- вотъ спаситель твой!".

Въ третьей пѣснѣ мы находимъ рядъ пророчествъ Данте о своихъ преемникахъ -- поэтахъ, которые прославятъ имя Италіи. Особенно хороши характеристики Аріосто и Тассо. Прекрасны и глубокомысленны замѣчанія Данте относительно трудности призванія поэта.

Четвертая пѣсня изображаетъ художественное возрожденіе Рима трудами такихъ великихъ представителей искусства, какъ Микель Анжело. Весьма замѣчательны и здѣсь строфы, посвященныя призванію поэта.

Пѣсня кончается новымъ обращеніемъ Данте къ неблагодарной Флоренціи.

Уже немедленно послѣ своего выхода въ свѣтъ поэма Байрона, переведенная на итальянскій языкъ, была понята въ качествѣ лозунга и призыва къ возстанію. Власти призывали къ конфискаціи этого изданія, и автору грозила-бы серьезная опасность, еслибы его не охраняло званіе лорда и англійскаго подданнаго.

Общіе пріемы произведенія заимствованы Байрономъ y Мильтона; но поэма во многомъ выиграла-бы, еслибъ оказалась болѣе краткой и не раздѣленной на четыре части. Равнымъ образомъ, слишкомъ пространныя отступленія въ область исторіи задерживаютъ вниманіе читателя на интересныхъ, но второстепенныхъ эпизодахъ. Высоты паѳоса поэтъ достигаетъ въ обличительныхъ частяхъ своей поэмы, особенно тамъ, гдѣ онъ говоритъ о наказаніи, которое ожидаетъ Флоренцію за ея преступное бездѣйствіе.

Представляетъ нѣкоторый интересъ уясненіе вопроса о томъ, насколько Байронъ усвоилъ себѣ стиль "Божеств,енной Комедіи" и политическія воззрѣнія Данте. Не подлежитъ сомнѣнію, что въ формальномъ отношеніи англійскій поэтъ въ совершенствѣ проникся стилемъ Данте и съумѣлъ вполнѣ овладѣть его стихомъ. Но въ то время какъ итальянскій поэтъ сурово и безпощадно, съ сарказмомъ и ироніей, коритъ неблагодарную родину, голосъ англійскаго поэта звучитъ жалобой. Въ XXVI пѣсни "Ада" Данте такъ язвитъ свою родину:

Ликуй, Флоренція! Моря и землю

Покрыла ты подъ сѣнью крылъ своихъ,

И о тебѣ въ аду вездѣ я внемлю.

Въ числѣ татей я встрѣтилъ пять такихъ

Твоихъ гражданъ, что долженъ ихъ стыдиться,

Да и тебѣ немного чести въ нихъ.

Но если намъ предъ утромъ правда снится,

Почувствуешь ты скоро то, чему

Какъ онъ ни малъ, самъ Пратъ возвеселится.

Теперь пора исполниться всему

Коль быть бѣдамъ, грозой пусть грянуть скорой:

Вѣдь въ старости я къ сердцу ихъ приму.

Нигдѣ, сколько извѣстно, Данте не унижается до жалобъ на свою судьбу изгнанника; любовь къ родному городу не проглядываетъ въ его суровыхъ стихахъ: ее смѣнили гнѣвъ и презрѣніе. Нигдѣ Данте не высказался-бы аналогично слѣдующимъ стихамъ Байрона:

Флоренція! Хоть судъ жестокій твой

Разрушилъ кровъ мой, -- все жъ любилъ тебя я,

Но мстительный мой стихъ, твоихъ обидъ

Неправыхъ горечь вѣчно вспоминая,

Переживетъ все то, чѣмъ дорожитъ

Моя отчизна,-- силу, честь, свободу

И даже то, чѣмъ злобный адъ грозитъ

Всего страшнѣй несчастному народу,--

Тирановъ мелкихъ ненавистный рой!

"Пророчество Данте" должно считаться однимъ изъ наиболѣе патетическихъ произведеній Байрона, обязанныхъ своимъ происхожденіемъ политической атмосферѣ того времени и значительной начитанности поэта въ "Божественной Комедіи" и произведеніяхъ болѣе позднихъ поэтовъ. Личныхъ автобіографическихъ моментовъ поэма отражаетъ сравнительно немного.

Л. Шепелевичъ.

ПОСВЯЩЕНІЕ.

Для той страны, прелестное созданье,

Гдѣ я рожденъ, но не найду конца,

Я строю лиру -- пѣснѣ подражанье

Великаго Италіи пѣвца,

Но копіей простой -- очарованья,

Всей прелести безсмертной образца

Не передамъ; и жду я оправданья

Въ твоемъ лишь сердцѣ нѣжномъ для творца.

Въ своей красѣ и юности -- лишь слово

Ты молвила, и сердце вмигъ готово

Исполнить все; на свѣтломъ югѣ намъ

Изъ устъ прекрасныхъ рѣчь звучитъ такая,

Цвѣтетъ такая прелесть, взоръ лаская:

Къ какимъ не вдохновятъ они трудамъ?

Равенна, 21 іюня, 1819 г.

ПРОРОЧЕСТВО ДАНТЕ.

Во время одного посѣщенія Равенны, лѣтомъ 1819 года, автору подали мысль написать послѣ того, какъ онъ вдохновился заточеніемъ Тассо, и что нибудь на сюжетъ изгнанія Данте, гробница котораго составляетъ главную достопримѣчательность Равенны и въ глазахъ жителей города, и для пріѣзжающихъ туда иностранцевъ.

Я послѣдовалъ этому совѣту и результатомъ является нижеслѣдующая поэма изъ четырехъ пѣсней, написанныхъ терцинами. Если эти пѣсни будутъ поняты и заслужатъ одобреніе, то я предполагаю продолжить поэму дальнѣйшими пѣснями и довести ее до естественнаго конца, т. е. до событій нашего вѣка. Читателю предлагается предположить, что Данте обращается къ нему въ промежутокъ времени между окончаніемъ Божественной Комедіи и своей смертью -- незадолго до нея, и пророчествуетъ о судьбахъ Италіи въ слѣдующіе вѣка. Составляя этотъ планъ, я имѣлъ въ виду Кассандру Ликофрона и пророчество Нерея y Горація, также какъ и пророчество Священнаго писанія. Поэма написана стихомъ Данте, terza rima, кажется еще никѣмъ не введенннымъ въ нашъ языкъ, за исключеніемъ быть можетъ мра Гэлея (Haylay); но я видѣлъ только одинъ отрывокъ его перевода, приведенный въ примѣчаніяхъ къ Калифу Ватеку. Такимъ образомъ, если я не ошибаюсь, эта поэма представляетъ собой метрическій экспериментъ. Пѣсни коротки; онѣ приблизительно такой же длины, какъ пѣсни поэта, отъ имени котораго я говорю -- по всей вѣроятности напрасно заимствовавъ y него его имя.

Одна изъ непріятностей, выпадающихъ на долю современныхъ авторовъ, заключается въ томъ, что трудно для поэта, составившаго себѣ нѣкоторое имя -- хорошее или дурное -- избѣжать переводовъ на другой языкъ. Я имѣлъ счастье видѣть четвертую пѣснь Чайльдъ-Гарольда переведенную на итальянскій языкъ стихомъ, называемымъ versi sciolti; это значитъ, что поэма, написанная спенсеровскими строфами, переведена была бѣлыми стихами съ полнымъ пренебреженіемъ къ естественному распредѣленію стиховъ по смыслу. Если бы и настоящая поэма, въ виду ея итальянскаго сюжета, подверглась той же участи, я бы попросилъ итальянскаго читателя помнить, что если мое подражаніе великому "Padre Alighier" и не удалось, то вѣдь я подражалъ тому, что всѣ изучаютъ, но не многіе понимаютъ. До сихъ поръ не установлено, что собственно означаетъ аллегорія первой пѣсни Inferno, если не считать, что вопросъ окончательно разрѣшенъ остроумнымъ и вполнѣ правдоподобнымъ толкованіемъ графа Маркети.

Итальянскій читатель уже потому можетъ простить мнѣ неудачу моей поэмы, что вѣроятно не былъ бы доволенъ моимъ успѣхомъ; вѣдь итальянцы изъ вполнѣ понятнаго національнаго чувства очень ревниво оберегаютъ единственное, что y нихъ осталось отъ прежняго величія -- свою литературу; въ теперешней ожесточенной борьбѣ между классиками и романтиками они очень неохотно разрѣшаютъ иностранцу даже преклоняться или подражать имъ, и стараются опорочить его ультрамонтанскую дерзость. Я вполнѣ это понимаю, зная, что сказали бы въ Англіи объ итальянскомъ подражателѣ Мильтону или если бы переводъ Монти, Пиндемонте или Ариччи ставился бы въ примѣръ молодому поколѣнію, какъ образецъ для ихъ будущаго поэтическаго творчества. Но я вижу, что отклонился въ сторону и обращаюсь къ итальянскому писателю, когда мнѣ слѣдуетъ имѣть въ виду англійскихъ. Но будетъ ли ихъ много или мало, a я долженъ имъ откланяться.

ПРОРОЧЕСТВО ДАНТЕ.

ПѢСНЬ ПЕРВАЯ.

Опять я въ мірѣ этомъ, что на время

Я покидалъ; и снова удрученъ,

Я чувствую земного праха бремя,

Безсмертнаго видѣнія лишенъ,

Что вознесло къ Творцу меня въ селенья

Изъ бездны той, гдѣ слышенъ грѣшныхъ стонъ,

Откуда нѣтъ возврата и спасенья,

И изъ другого мѣста меньшихъ мукъ,

Гдѣ всѣ проходятъ пламень очищенья

И въ ангельскій затѣмъ вступаютъ кругъ,

Приблизясь къ Беатриче совершенной,

Чей дивный свѣтъ мой озаряетъ духъ

И къ Троицѣ Предвѣчной, всеблаженной:

Въ ней -- истинный и тріединый Богъ.

Земному гостю ты, душа вселенной,

Была вождемъ, чтобъ славой онъ не могъ

Быть опаленъ, хотя черезъ свѣтила

Онъ восходилъ къ Всевышнему въ чертогъ.

О, ты, чье тѣло нѣжное могила

Скрывала долго, чистый серафимъ

Святой любви, что сердце охватила

Съ дней юности: и сталъ неуязвимъ

Въ ея лучахъ я для всего земного.

То, безъ чего мой духъ, тоской томимъ,

Кружилъ, какъ голубь изъ ковчега -- снова

Съ тобой успѣлъ я въ небѣ обрѣсти:

Нѣтъ полноты блаженства неземного

Безъ свѣта твоего. Лѣтъ десяти

Я былъ, когда ты сутью помышленій

И жизни стала. Я не зналъ любви,

Но я любилъ; среди борьбы, гоненій,

Изгнанія -- струилъ я слезъ ручьи

Лишь по тебѣ, безчувственъ для мученій,

И радуютъ мой взоръ лучи твои.

Сломить меня -- безсиленъ гнетъ тирана,

Хотя напрасно я года свои

Влачилъ въ борьбѣ, и лишь сквозь мглу тумана

Чрезъ Аппенины мой духовный взоръ

Въ отчизну проникаетъ невозбранно,

Гдѣ прежде мной гордились. Изъ-за горъ

И въ смертный часъ мнѣ нѣтъ туда возврата,

Но твердъ мой духъ въ изгнаньѣ до сихъ поръ.

Тучъ не страшилось солнце, но заката

Пришла пора, пришелъ мой день къ концу.

Дѣлами, созерцаніемъ богата

Была душа, встрѣчалъ лицомъ къ лицу

Во всѣхъ его я видахъ разрушенье;

Міръ до сихъ поръ немилостивъ къ пѣвцу,

Но до конца избѣгъ я оскверненья

И низостью я не купилъ похвалъ.

Несправедливость -- въ мірѣ, но отмщенье --

За будущимъ; быть можетъ пьедесталъ

Оно воздвигнетъ мнѣ, хотя желанья

Клонились не къ тому, чтобы попалъ

Я въ списокъ тѣхъ людей, что въ лжесіяньѣ

Купаются, и гонитъ ихъ суда

Не вѣтеръ, устъ измѣнчивыхъ дыханье.

Ихъ цѣль одна: межъ тѣхъ, кто города

Оружьемъ бралъ и судъ чинилъ неправый --

Прославиться на многіе года

Исторіи страницею кровавой.

Флоренція, о если бъ я узрѣлъ

Свободною тебя, вѣнчанной славой!

Съ Іерусалимомъ сходенъ твой удѣлъ,

Гдѣ плакалъ Онъ о гибнущей столицѣ,

"Не хочешь ты!" какъ онъ не захотѣлъ.

Укрылъ бы я подобно голубицѣ

Птенцовъ твоихъ, но ядомъ воздала,

Какъ лютый змѣй, ты за любовь сторицей.

Имущество отнявъ, ты обрекла

Мой прахъ огню. Страны родной проклятья,

Вы горьки тѣмъ, кому она мила!

Для родины готовъ былъ жизнь отдать я,

Но тяжко умереть черезъ нее,

Любя ее душой. Есть вѣроятье:

Въ грядущемъ заблужденіе свое

Пойметъ она, и мнѣ, кому судила

Чрезъ палача покончить бытіе --

Откроется въ ея стѣнахъ могила.

Но этому не быть. Пускай лежитъ

Мой прахъ -- гдѣ палъ. Въ землѣ, что подарила

Мнѣ жизнь и нынѣ въ ярости казнитъ,

Хотя бъ съ отмѣной приговора злого --

Не будетъ прахъ разгнѣванный зарытъ.

Тамъ, гдѣ лишенъ былъ моего я крова --

Не надлежитъ моей могилѣ быть.

Отталкивала грудь она сурово,

Готовую кровь для нея пролить,

И духъ, противоставшій искушеньямъ,

И гражданина, что привыкъ служить

Ей каждымъ сердца вѣрнаго біеньемъ.

Но Гвельфъ въ законъ тамъ смерть мою возвелъ,

Воспользовавшись быстрымъ возвышеньемъ.

Забудется ль подобный произволъ?

Флоренціи скорѣй грозитъ забвенье.

О, нѣтъ, ударъ былъ черезчуръ тяжелъ

И черезчуръ истощено терпѣнье,

Чтобъ сдѣлалася менѣе тяжка

Ея вина и легче мнѣ -- прощенье.

И все жъ моя любовь къ ней глубока.

Изъ-за нея и Беатриче ради --

Не мщу странѣ, что мнѣ была близка..

Прахъ Беатриче молитъ о пощадѣ,

Съ тѣхъ поръ какъ онъ туда перенесенъ --

Охраною онъ грѣшнымъ въ цѣломъ градѣ.

Хотя порой я гнѣвомъ распаленъ,

Какъ Марій средь развалинъ Карѳагена,

И чудится мнѣ гнусный врагъ -- сраженъ;

Онъ корчится, изъ устъ клубится пѣна,

И торжествомъ сіяю я, но -- нѣтъ.

Такая мысль, что я гоню мгновенно --

Не-человѣческихъ мученій слѣдъ;

Намъ служитъ Месть замѣной изголовью,

Она -- съ неутоленной жаждой бѣдъ

Переворотомъ бредитъ лишь и кровью:

Когда мы всѣхъ затопчемъ въ свой чередъ,

Кто насъ топталъ, глумяся надъ любовью --

Вновь по главамъ склоненнымъ смерть пройдетъ.

Не мнѣ, Господь, Тебѣ -- свершенье кары.

Пусть всемогущій жезлъ на тѣхъ падетъ,

Кто мнѣ нанесъ жестокіе удары.

Будь мнѣ щитомъ, какъ былъ Ты въ городахъ,

Гдѣ царствовалъ духъ возмущенья ярый,

Въ опасностяхъ и въ боевыхъ трудахъ --

Изъ-за отчизны тщетно понесенныхъ.

Къ Тебѣ, не къ ней взываю я въ мольбахъ,

Къ Тебѣ, кого средь сонмовъ преклоненныхъ

Я созерцалъ въ той славѣ безъ конца,

Что я одинъ изъ плотью облеченныхъ

Узрѣлъ при жизни -- волею Творца.

Увы! Опять къ земному возвращенье

Гнететъ чело мнѣ тяжелѣй свинца.

Страсть ѣдкая, тупыя ощущенья,

Подъ нравственною пыткой сердца стукъ,

День безъ конца и ночь безъ сна, видѣнья

Полъ-вѣка крови полнаго и мукъ,

Остатокъ дней -- сѣдыхъ и безнадежныхъ,

Но выносимыхъ легче: пусть вокругъ

Нѣтъ никого. Добычей волнъ мятежныхъ --

Одинъ такъ долго былъ я на скалѣ

Отчаянья, въ виду пучинъ безбрежныхъ,

Что не могу мечтать о кораблѣ,

Минующемъ утесъ мой обнаженный.

И кто услышитъ голосъ мой во мглѣ?

Мнѣ чуждъ народъ и вѣкъ мой развращенный,

Но въ пѣснѣ повѣсть дней я разверну

Междоусобной смуты изступленной.

Никто бъ ея страницу ни одну

Не прочиталъ, когда бъ въ моей поэмѣ

Предательства людского глубину

Стихомъ не обезсмертилъ я. Со всѣми,

Кто мнѣ подобенъ -- я дѣлю судьбу:

При жизни выносить страданій бремя,

Томиться сердцемъ и вести борьбу,

Чтобъ умереть въ уединеньи полномъ.

Когда жъ ихъ прахъ уже истлѣлъ въ гробу --

Паломники спѣшатъ, подобно волнамъ,

Чтобъ поклониться каменнымъ гробамъ

И славу расточать -- глухимъ, безмолвнымъ

И безучастнымъ къ ней ихъ именамъ.

За славу я платилъ цѣной громадной.

Что смерть! Ho в жизни къ низменнымъ путямъ

Пустыхъ людей склоняя безпощадно

Высокій разумъ, взору пошляковъ

Являться въ пошломъ видѣ заурядно;

Скитальцемъ быть, когда и y волковъ

Есть логово, и сладости общенья

Лишеннымъ быть въ теченіе годовъ

Съ родными, домомъ, всѣми, кто мученья

Смягчить бы могъ. Какъ царь, живу одинъ,

Но власти -- нѣтъ, въ которой возмещенье

За свой вѣнецъ находитъ властелинъ.

Завидую я крыльямъ голубицы,

Что мчатъ ее чрезъ выси Аппенинъ

Къ волнамъ Арно, къ предѣламъ той столицы

Неумолимой, гдѣ съ дѣтьми она

Осталася, чьей злобѣ нѣтъ границы --

Мнѣ гибель въ даръ принесшая жена.

И видѣть, знать въ отчаяньѣ безплодномъ,

Что жизнь мою направила судьба

Путемъ непоправимо-безысходнымъ --

Мнѣ тяжело, но ведена борьба

Достойно мной, остался я свободнымъ:

Изгнанника не превратятъ въ раба.

ПѢСНЬ ВТОРАЯ.

Духъ полныхъ вѣры стародавнихъ дней,

Когда слова сбывались, и, сверкая,

Мысль озаряла будущность людей,

Изъ хаоса событій вызывая

Тѣхъ образовъ незавершенныхъ рядъ,

Которымъ жизнь назначена земная;

Я вижу все, что зрѣлъ пророковъ взглядъ

Въ Израилѣ; ихъ духъ -- на мнѣ отнынѣ.

Пусть какъ въ быломъ -- Кассандрѣ, не хотятъ

Внимать и мнѣ, пусть вопію въ пустынѣ --

На нихъ вина, награда же моя

Во мнѣ самомъ. Италія, въ кручинѣ

Не вижу ли, что льется кровь твоя

И будетъ литься? Мрачныя видѣнья

При тускломъ свѣтѣ факеловъ! И я

Въ ихъ ужасѣ забылъ мои мученья.

Отчизна -- лишь одна, мой прахъ земной

Въ ея груди найдетъ успокоенье,

И духъ мой въ рѣчи оживетъ родной,

Угасшей съ римской славою могучей.

Но я взамѣнъ создамъ языкъ иной --

Такой же гордый, болѣе пѣвучій.

Пылъ мужества съ любовнымъ забытьемъ --

Все передастъ онъ прелестью созвучій,

Подобныхъ краскамъ на небѣ твоемъ;

Осуществитъ онъ гордый сонъ поэта

И станешь ты Европы соловьемъ.

Предъ нимъ языкъ другихъ народовъ свѣта --

Покажется чириканьемъ. Одинъ

Я совершу -- тобой гонимый -- это:

Тосканскій бардъ, изгнанникъ гибеллинъ.

Грядущаго разверзлось покрывало

Тысячелѣтья, какъ просторъ пучинъ

Лежащія, пока не взволновало

Ихъ грозно бурь дыханье -- предо мной

Изъ вѣчности плывутъ, но не настала

Еще пора, нѣтъ тучи грозовой,

Въ утробѣ спитъ землетрясенья сила;

Не наступаетъ хаосъ роковой,

Но жребій твой судьба уже рѣшила.

Лишь слова одного стихіи ждутъ:

-- Да будетъ мракъ!-- и будешь ты -- могила.

Италія прекрасная, падетъ

Мечъ на тебя! Красой ты схожа съ раемъ,

Что намъ въ тебѣ здѣсь на землѣ цвѣтетъ.

Ужель его мы дважды потеряемъ?

Лучъ солнечный тамъ золото полей