РОМАНЪ ВЪ СТИХАХЪ ЛОРДА БАЙРОНА
(посвящается П. А. Плетневу)
Вселенная -- нѣчто вродѣ книги, которой вы прочли одну первую страницу, если видѣли только свою страну. Я перелистовалъ довольно много страницъ и всѣ нашолъ довольно плохими. Этотъ пересмотръ былъ для меня не безплоденъ. Я ненавидѣлъ свою родину. Мерзости разныхъ народовъ, посреди которыхъ я жилъ, меня съ ней помирили. Еслибы я не извлекъ никакой другой пользы изъ моихъ путешествій кромѣ этой, я все-таки не пожалѣлъ бы ни объ издержкахъ, ни объ усталости. Le cosmopolite.
КЪ ЯНТѢ (1)
Ни въ тѣхъ странахъ, гдѣ я блуждалъ мечтая,
Хоть тамъ краса давно слыветъ чудесной;
Ни въ грезахъ сна, хоть образъ безтѣлесной
Порою въ мірѣ видимомъ, вздыхая,
Повсюду ищетъ сердце,-- никогда я
Не зрѣлъ тебѣ подобной! Тщетно я бы
Подвижность чертъ передавать словами
Хотѣлъ. Слова для видѣвшаго слабы
И звукъ пустой дли тѣхъ, кто не видали сами.
О если бъ та же цѣлый вѣкъ была ты"
Необманувъ надеждъ весны прекрасной:
Краса съ душою чистою, хоть страстной,
Любви кумиръ земной, но не крылатый,
Сіяющій невинностію ясной...
О! вѣрно та, кто съ нѣжностью лелѣетъ
Расцвѣтъ красы твоей, его мерцаньемъ
Любуется какъ радуги сіяньемъ,
Которое весь мракъ земныхъ скорбей разсѣетъ.
О пери запада младая! Счастье,
Что вдвое старше я тебя лѣтами:
Я созерцаю тихими очами
Расцвѣтъ красы -- и не сгораю страстью.
Блаженъ, что не узрю я увяданья;
Еще блаженнѣй, что когда младыя
Сердца испепелятся отъ сіянья
Твоихъ очей,-- избѣгну злой судьбы а
Нераздѣлимаго съ любовію страданья!
О пусть они, твои газельи глазки,
Которые то кротко покоряютъ
Блуждающимъ привѣтомъ тихой ласки,
То гордо прямо свѣтомъ ослѣпляютъ,--
Пусть пробѣгутъ страницы этой сказки
Съ улыбкой -- не любви, во дружбы нѣжной!
Не спрашивай зачѣмъ я посвящаю
Тебѣ, столь юной, пѣснь мою: вплетаю
Въ вѣнецъ мой я цвѣтокъ лилеи бѣлоснѣжной.
И съ пѣснью о Гарольдѣ можетъ-статься
Навѣкъ отнынѣ имя Янты слито;
То первое, что будетъ въ ней читаться,
Послѣднее, что будетъ позабыто.
Когда же дни мои сочтутся въ мірѣ,
Перстами феи прикоснись порою
Къ замолкшей, твой расцвѣтъ воспѣвшей лирѣ!
Я не хочу забытымъ быть тобою:
У дружбы, есть права надъ памятью людскою.
(1) Леди Чарлоттѣ Гэрлей, дочери графа Оксфорда, которой въ эту эпоху (въ 1812 году) былъ еще только одинадцатый годъ.
ПѢСНЬ ПЕРВАЯ
I
О ты, чей родъ съ небесъ вела Эллада,--
О муза, бредъ иль вымыселъ пѣвцовъ,
Всѣхъ жалкихъ лмръ истертая отрада!
Я не зову тебя съ твоихъ верховъ...
И я скитался вдоль рѣки хваленной,
Вздыхалъ у запустѣвшихъ алтарей,
Гдѣ кромѣ водъ все полно жизнью сонной
И ни одной изъ девяти, ей-ей!
Для сказки я пустой не разбужу моей.
II
Жилъ въ Альбіонѣ юноша когда-то,
Который въ добродѣтели стезяхъ
Не обрѣталъ отрадъ! Дѣламъ разврата
День посвящалъ, пугливой ночи страхъ
Внушалъ онъ буйствомъ. Долженъ откровенно
Увы! сказать я: по уши въ грѣхахъ
Погрязъ онъ, негодяй былъ совершенно;
И въ сей юдоли лишь одно любилъ:
Наложницъ, оргій шумъ -- да всѣхъ сортовъ кутилъ.
III
Звался онъ Чайльдъ-Гарольдомъ. Но отколѣ
То имя, и отколѣ велъ онъ родъ --
Я не скажу вамъ. Имя то народъ,
Въ вѣка былые чтилъ: чего-жъ вамъ болѣ?
Но имя сколь ни славно будь, порой
Однимъ пятномъ сквернится. Никакой
Старинный гербъ, ни лживыя хваленья
Въ стихахъ продажныхъ, въ прозѣ заказной
Не могутъ срама скрыть, очистить преступленья.
IV
Гарольдъ, на вешнемъ солнышкѣ кружась,
Какъ всякій мотылекъ порхалъ, не зная,
Что краткій день его въ единый часъ
Способна отравить судьбина злая.
Но Чайльдъ и трети дня не пережилъ,
Какъ вѣдать сталъ горчайшее мученье
Изъ всѣхъ земныхъ мученій: пресыщенье!
И сталъ ему родимый край постылъ,
Пустыннѣй и мрачнѣй, чѣмъ кельи заточенье.
V
Весь лабиринтъ грѣха онъ изслѣдилъ,
Охоты къ исправленью не имѣя;
Вздыхалъ предъ всѣми, хоть одну любилъ,
И ту -- увы!-- не могъ назвать своею...
И счастье, что судьба не отдала
Ее тому, чьи ласки -- оскверненье,
Кѣмъ для блудницъ бы кинута была,
Кто буйно-бъ расточилъ ея
Чуждъ мирныхъ радостей домашняго угла!
VI
И сердце Чайльда страшно утомилось:
Ему бѣжать хотѣлось отъ пировъ;
Слеза бы, говорятъ, порой скатилась
Изъ глазъ его, когда бы ихъ зрачковъ
Не леденила гордость. Мрачнымъ горемъ
Объятый, одинокій онъ бродилъ --
И край родной покинуть вдругъ рѣшилъ
Для жаркихъ странъ за дальнимъ синимъ моремъ.
Отъ скуки звать бѣду, плыть въ адъ готовъ онъ былъ.
VII
Домъ предковъ Чайльдъ, назадъ небросивъ взора,
Покинулъ. Замокъ мрачный былъ тотъ домъ,
Столь ветхій, что казалось рухнетъ скоро,
Но массы сводовъ крѣпки были въ немъ.
Почтенный монастырь! Ему, въ которомъ
Гнѣздилось суевѣріе,-- внимать
Пафосскихъ дѣвъ нескромнымъ разговорамъ
Пришлось и, если сказкамъ довѣрять,
Былую жизнь своихъ монаховъ повторять.
VIII
Но часто средь разгула, буйства, шуна
Чело Гарольда странною тоской
Мрачилося. Была ли это дума
Вражды смертельной, страсти роковой --
Никто не зналъ и не мечталъ дознаться;
Душа Гарольда не была одной
Изъ мягкихъ душъ, привыкшихъ изливаться;
Совѣтовъ не искалъ онъ въ мукѣ злой
И дружбы не хотѣлъ участьемъ утѣшаться.
IX
И не любилъ никто его, хотя
И ближніе и дальніе бывало
На пиршествахъ его, постыдно льстя,
Бездушные толпились объѣдалы.
Никто!.. И ни одна изъ всѣхъ красотъ
Продажныхъ! Роскошь -- ихъ одна забота.
Блескъ пышности влечетъ всегда Эрота,
И женщина какъ муха къ свѣту льнетъ:
Что ангелу не взять, Маммонъ всегда возьметъ.
X
У Чайльдъ-Гарольда мать была. Ее
Онъ не забылъ, но съ нею не простился;
Была сестра, но въ странствія свои
Неповидавшись съ нею онъ пустился;
Друзей, коль были, безъ прощанья онъ
Покинулъ тоже; но не заключайте,
Что съ грудью онъ стальною былъ рожденъ.
О! если вамъ что мило въ свѣтѣ, знайте
Прощанье для души не лучше похоронъ.
XI
Свой домъ, я теплый уголъ, и владѣнье,
И дѣвъ, способныхъ прелестью своей,
Очей лазурью, роскошью кудрей.
Плечъ бѣлизною снѣжной въ искушенье
Ввести........., пылъ юной крови въ немъ
Дразнившихъ долго; кубка драгоцѣннымъ
Наполненные дѣдовскимъ виномъ:
Безъ вздоха все оставилъ онъ, влекомъ
Желаньемъ плыть къ странамъ востока отдаленнымъ.
XII
Вѣтръ паруса наполнялъ, словно радъ
Нести его отъ родины. Теряясь
Вдали, утесовъ бѣлыхъ меркнетъ рядъ,
Для взора съ пѣною валовъ сливаясь.
И Чайльдъ быть-можетъ ощутилъ тогда
Раскаянье, но въ сердцѣ запертая
Затихла дума, и его уста
Для жалобъ нѣмы пребыли, когда
Кругомъ всѣ въ ужасѣ металися стеная.
XIII
Но лишь спустилось въ море солнце, вдругъ
Онъ лютню взялъ, изъ коей временами
Онъ, неучась, умѣлъ глубокій звукъ
Извлечь своими гибкими перстами.
И пробѣжали пальцы по струнамъ,
Средь сумерекъ, прелюдіей прощанья.
Корабль стрѣлою несся по волнамъ
И берегъ все тусклѣй мелькалъ очамъ,
А онъ морскимъ валамъ пѣлъ пѣсню разставанья.
I
Прости, прощай, мой край родной!
Въ волнахъ ужь берегъ тонетъ;
Свиститъ и воетъ вѣтръ ночной
И чайка дико стонетъ.
Уходятъ солнце въ дальній край"
Стремянъ свой бѣгъ за нимъ мы.
Прощай же солнце и прощай"
Прости мой край родимый!
II
Заутра вновь оно взойдетъ,
Разсѣявъ тьму ночную;
Увяжу море, неба сводъ,
Но не страну родную.
Покинутъ мной домъ старый мой,
Въ немъ плѣсень все покроетъ;
Дворъ поростетъ густой травой,
Песъ у воротъ завоетъ.
III
Поди ко мнѣ ты, пажикъ мой!
О чемъ твое рыданье?
Иль страшенъ вѣтра дикій вой
Да бездны колыханье?
Отри ты слезы: крѣпокъ нашъ
Корабль; онъ не потонетъ
И мчится быстро; насъ, мой пажъ,
И соколъ не догонитъ.
IV
"Пусть воетъ вѣтръ и волны пусть
"Бушуютъ -- нѣтъ мнѣ дѣла 1
"Но не дивись, сэръ Чайльдъ, что грусть
"Мнѣ душу одолѣла.
"Съ роднымъ отцомъ разстался я
"Да съ матерью любимой:
"Они одни моя друзья,
"Да ты... да Богъ незримой.
V
"Безъ жалобъ смогъ отецъ мнѣ дать
"На путь благословенье,
"Но матери не осушать
"Очей до возвращенья!"
Ну будетъ, будетъ, пажикъ мой!
Понятны слезы... Боже!
Съ такой невинною душой
И я бы плакалъ тоже.
VI
Приближься, вѣрный мой слуга!
Ты блѣденъ: что съ тобою?
Боишься ль Франка ты врага,
Или валовъ прибою?
"Не думай ты, сэръ Чайльдъ, что я
"За жизнь свою робѣю...
"Но лишь придетъ на умъ семья,
"Невольно я блѣднѣю.
VII
"Жену съ дѣтьми въ родной странѣ
"Я бросилъ уѣзжая...
"Коль дѣти спросятъ обо мнѣ,
"Что скажетъ имъ родная?"
Слуга мой вѣрный, правъ ты, правъ!
И чту твою печаль я;
Но у меня знать легче нравъ:
Смѣясь пускаюсь въ даль я.
VIII
Жены ли, любовницы ли чьей
Не много стоитъ горе,
И слезы голубыхъ очей
Другой осушитъ вскорѣ.
Не жаль мнѣ ровно никого
И въ томъ мое проклятье,
Что нѣтъ на свѣтѣ ничего,
О чемъ бы сталъ вздыхать я.
IX
И вотъ одинъ на свѣтѣ я
Въ широкомъ, вольномъ морѣ...
Кому печаль судьба моя?
Что мнѣ чужое горе?
Пусть воетъ песъ! Его чужой
Накормитъ, приласкаетъ...
Когда вернуся я домой,
Онъ на меня залаетъ.
X
Лети, корабль, и глубину
Ты разсѣкай морскую:
Неси въ любую сторону,
Лишь не въ мою родную!
Привѣтъ, привѣтъ, о волны, вамъ!
Когда же голубая
Наскучитъ зыбь,-- привѣтъ степямъ!
Прощай, страна родная!
XIV
Корабль же все летитъ. Земля давно
Ушла изъ глазъ, а глубина бурлива
Безсоннаго Бискайскаго залива.
Четыре дня прошло тяжолыхъ, но
На пятый взорамъ новый брегъ мелькаетъ,
Вотъ горы Синтры, вотъ и Тагъ въ заливъ
Струй золотыхъ обычну дань ввергаетъ,
И лузитанскій кормчій ужь встрѣчаетъ
Корабль, несущійся средь пажитей и нивъ.
XV
Владыка-боже! посмотрѣть отрадно,
Какъ щедро небомъ край благословленъ!
Что за плоды въ тѣни деревъ прохладной,
Что на холмахъ за видъ со всѣхъ сторонъ!
Но всѣ дары осквернены людскою
Рукою нечестивой, и когда
Всевышній громомъ грянетъ въ день суда,--
Громъ разразится местію тройною
Надъ гальской, племенамъ враждебною ордою (1).
(1) Чайльдъ-Гарольдъ -- (кромѣ послѣдней пѣсни) писанъ во время владычества Наполеона, борьбы съ нимъ Англіи и Героической національной войны Испаніи. Почти всѣ послѣдующія строфы содержатъ въ себѣ намеки на событія того времени.
XVI
Въ какой красѣ предъ взоромъ Лиссабонъ
Раскинутъ! Какъ онъ весело глядится
Въ потокъ, который золотомъ струится
Въ мечтахъ пѣвцовъ! Державный Альбіонъ
Судами Тагъ своими наполняетъ
И лузитанскій берегъ охраняетъ
Могучею рукою; а народъ