Предисловие редактора
Гете говорилъ, что съ нѣкотораго времени въ литературныхъ произведеніяхъ порочными стали изображаться преимущественно лица высшихъ сословій. Это замѣчаніе относится еще къ такъ называемой мѣщанской драмѣ сентиментальнаго направленія. Жестокость и безсердечіе сильныхъ міра и глухое забитое горе слабыхъ -- вотъ, что стремились вызвать въ сознаніи драмы Дидро, Лессинга и множества другихъ вплоть до Гольдони съ одной стороны и Шиллера съ другой. Ужаснуть застарѣлой испорченностью и грубымъ насиліемъ однихъ и разжалобить добродѣтелью и страданіями другихъ -- такова была поэтика драматическаго творчества временъ революціи.
Нѣсколько иной характеръ носятъ поэтическія произведенія, продолжающія въ ту же самую эпоху старую традицію разбойничьихъ романовъ. Тутъ та же диллемма становится сложнѣе. Да, сильные міра сего, эти благородные, какъ выражается Габоръ въ разбираемой драмѣ Байрона, "тысячами способовъ доѣзжаютъ бѣдняковъ", но на ихъ сторонѣ показная мораль; они считаются почтенными; ихъ жизнь проходитъ ровно и пороки ихъ скрыты, затушеванные блескомъ внѣшняго великолѣпія. A добродѣтель настоящая, возставая противъ сильныхъ міра сплошь да рядомъ должна пробиваться тернистымъ путемъ нарушенія законовъ. И вотъ, въ воображеніи поэтовъ начинаютъ возникать сильные люди, которыхъ, какъ "Корсара" Байрона, жизнь послала "въ школу разочарованія"; они "слишкомъ мудры въ рѣчахъ и слишкомъ сумасбродны въ дѣлахъ"; "слишкомъ тверды, чтобы идти на уступки и слишкомъ горды, чтобы подчиняться", они "проклинаютъ всѣ эти добродѣтели, какъ основную причину зла". Ихъ поэтическіе подвиги начались съ "Разбойниковъ" Шиллера. Съ этого времени разсказъ о благородномъ разбойникѣ, не трогающемъ бѣднаго, но безжалостномъ къ богатымъ, этотъ образъ когда-то, когда создавались баллады о Робинъ Гудѣ, имѣвшій строго соціальное значеніе, пріобрѣтаетъ скорѣе смыслъ моральнаго дерзанія и политическаго протеста. Оттого и интересъ сосредоточивается уже не на самыхъ похожденіяхъ, не на изворотливости и ловкости благороднаго разбойника вродѣ тѣхъ, съ кѣмъ встрѣтился Донъ Кихотъ въ извѣстной сценѣ освобожденія партіи каторжныхъ или вродѣ француза Картуша; интересъ теперь чисто психологическій. Воображеніе поэта привлекается самымъ обликомъ благороднаго разбойника, самой его трагической судьбой.
И эта частью моральная, частью политическая проблемма въ концѣ концовъ даже заслоняетъ собою соціальную. Покрывая его золотомъ своего воображенія, поэтъ, самъ воспитанный въ предразсудкахъ "благороднаго сословія", и своего героя начинаетъ видѣть уже вовсе не сыномъ народа, кровью отъ крови угнетенныхъ, какимъ былъ лихой вольный стрѣлокъ Робинъ Гудъ, и не представителемъ безправныхъ искателей приключеній, какъ герои испанскихъ романовъ пикареско, кеннингъ-катчеровъ Роберта Грина, или болѣе современныхъ Картушей,--поэтъ представляетъ себѣ своего героя отпрыскомъ древняго рода. Мы видимъ его при встрѣчахъ съ людьми сразу обнаруживающимъ, какъ Вернеръ, "рѣчь превосходящую его положеніе".
Такой герой не могъ не нравиться Байрону -- онъ вполнѣ въ духѣ всѣхъ его болѣе раннихъ произведеній. Моральный и политическій протестъ недюжинной личности, мрачное презрѣніе къ людямъ, питающееся разочарованіемъ, противорѣчіе сословной гордыни и увлеченій давними доблестями высшаго сословія и тяготѣніе къ демократической доктринѣ, преслѣдуемой наступившей во всей Европѣ реакціей, вотъ -- основныя темы Байрона. Такова-же по облику ея главныхъ героевъ и его драма "Вернеръ".
Вернеръ, какъ называетъ себя центральный герой драмы графъ Зигедорфъ -- потомокъ славныхъ богемскихъ рыцарей, и всѣ его стремленія сводятся только къ тому, чтобы вернуть себѣ наслѣдіе отцовъ. Но жизнь его почти вся цѣликомъ прошла въ бѣдности. Онъ потерялъ расположеніе своего суроваго отца и былъ изгнанъ изъ дома отчасти вслѣдствіе какого-то молодого увлеченія, но главнымъ образомъ потому, что онъ женился на итальянкѣ, дочери зажиточнаго тосканскаго горожанина, и отецъ его этотъ бракъ считалъ неравнымъ. Вернеръ такимъ образомъ одновременно и жертва высшихъ сословій съ ихъ предразсудками и прирожденной жестокостью, олицетворяющихся особенно въ коварномъ Штраленгеймѣ, и носитель тѣхъ чувствъ и понятій, какія распространены среди знати. Равнымъ образомъ и сынъ Вернера съ одной стороны достойный потомокъ рыцарства, а съ другой -- неукротимый врагъ власть имущихъ; онъ "лѣсовикъ", и ему "вольно дышится лишь на вершинахъ горъ", и оттого его "духъ не убаюкиваютъ пиршества, обширныя залы замковъ и свѣтскія развлеченія". Его тянетъ къ "черной бандѣ" разбойниковъ, еще снующихъ по Богеміи, этихъ послѣднихъ пережитковъ воинства, создавшагося въ тридцатилѣтнюю войну и теперь, когда насталъ миръ, не находящихъ себѣ мѣста въ тихой и будничной обстановкѣ. Послѣдователенъ и единообразенъ съ точки зрѣнія той демократической струи, какая пронизываетъ нашу драму особенно въ первыхъ двухъ актахъ, только Габоръ, неизвѣстный венгерецъ, увлекшійся молодымъ Ульрихомъ и самъ также принадлежащій къ "черной бандѣ", но принадлежащій къ ней исключительно какъ старый солдатъ и врагъ установленнаго порядка, т.-е. произвола и своевластья знатныхъ.
Совершенно параллельно съ противорѣчіями въ соціальномъ положеніи отца и сына Зигедорфовъ -- и ихъ нравственныя особенности, также осложненныя и запутанныя. Вернеръ въ первыхъ сценахъ представляется гордымъ бѣднякомъ, несправедливо гонимымъ и твердымъ въ своихъ принципахъ. Однако, когда черезъ потаенный ходъ, случайно найденный имъ въ толстой стѣнѣ замка, онъ проникаетъ въ комнату уснувшаго съ дороги Штраленгейма, онъ, не рѣшившись убить своего врага, все-таки крадетъ у него горсть червонцевъ. Онъ надѣялся при помощи этого золота спастись отъ бдительности своего преслѣдователя, теперь вновь случайно получившаго возможность наложить на него свою тяжелую руку. И въ этомъ гадкомъ и низкомъ преступленіи ему приходится сознаться передъ сыномъ въ первую же минуту ихъ встрѣчи послѣ долгихъ лѣтъ разлуки. Благородный Вернеръ, отказавшійся изъ гордости отъ помощи Габора, не рѣшившійся предательски умертвить человѣка, такъ подло и съ корыстной цѣлью преслѣдующаго его всю жизнь, оказывается преступникомъ. Онъ нравственно палъ. Его съ этого времени мучаютъ угрызенія совѣсти и украденное золото жжетъ его руку даже нѣсколько лѣтъ спустя -- тогда, когда онъ жертвуетъ его на богоугодное дѣло. Вернеръ оказывается такимъ образомъ, человѣкомъ съ пошатнувшейся подъ вліяніемъ тяжелыхъ жизненныхъ обстоятельствъ нравственностью, но съ живымъ и ясно сохранившимся нравственнымъ сознаніемъ. Отсюда и его отношеніе къ Габору, котораго онъ спасаетъ отъ гнѣва своего сына въ послѣднемъ актѣ. По своему двойственъ и Ульрихъ. Кража отца вызываетъ въ немъ гадливое чувство и онъ не можетъ отъ него отдѣлаться до самаго конца. Но совѣсть мучаетъ также и его и не даетъ ему жениться на Идѣ Штраленгеймъ, потому что онъ убійца ея отца. Въ немъ также сильно развито и сыновнее чувство. Но въ то же время онъ предводитель "черной банды* и говоря о кражѣ отца онъ разсуждаетъ, какъ настоящій разбойникъ: убить и ограбить ему кажется дѣломъ чуть ли не благороднымъ. И особенно закоснѣлымъ оказывается Ульрихъ, когда такъ хладнокровно убиваетъ Штраленгейма по чисто практическимъ, утилитарнымъ соображеніямъ и еще болѣе когда по такимъ же соображеніямъ онъ хочетъ предательски умертвить и Габора. Его слова, что Штраленгейма онъ спасъ изъ разлившагося Одера и потому жизнь его принадлежитъ ему, Ульриху, конечно, не болѣе какъ преступная казуистика. Напротивъ, и въ нравственномъ отношеніи чистъ и благороденъ Габоръ. Подозрѣваніе его въ кражѣ денегъ приводитъ его въ неистовство. Зарѣзать человѣка, пробравшись въ его спальню, онъ также не способенъ и уже вполнѣ благородно поступаетъ онъ, когда соглашается скрыть извѣстное ему преступленіе Ульриха. Габоръ такимъ образомъ единственный типичный благородный разбойникъ всей драмы.
Я постарался охарактеризовать этихъ трехъ дѣйствующихъ лицъ драмы -- Вернера, Ульриха и Габора преимущественно съ точки зрѣнія тѣхъ чертъ, которыя должны были привлекать къ нимъ Байрона. Байроническимъ духомъ проникнута трагедія этихъ трехъ людей: Вернера, по самимъ условіямъ своей многострадальной жизни поглубже вдумавшагося въ психологію преступленія и поэтому немного больше знающаго о добрѣ и злѣ, чѣмъ обыкновенные люди; Ульриха, открыто вызывающаго на борьбу чуть ли не весь міръ, съ отвагой и дерзаніемъ въ сердцѣ и съ презрѣніемъ къ современной мирной жизни, гдѣ знать утратила рыцарскія свойства духа, чтобы замѣнить ихъ напыщенностью и своекорыстіемъ, и не останавливающагося и предъ настоящимъ злодѣяніемъ; и наконецъ Габора -- этого болѣе блѣднаго, но болѣе послѣдовательнаго "благороднаго разбойника".
Однако исторія Вернера и его сына принадлежитъ воображенію не самого Байрона. Она заимствована имъ изъ "Повѣсти нѣмца или Крюицнера" госпожи Гарріэтъ Ли, напечатанной въ четвертомъ томѣ издававшихся обѣими сестрами Ли, Гарріэтъ и Софіей, "Кэнтерберійскихъ разсказовъ" (1797--1805) { Harriet et Sophia Lee, Canterbury Taies. London. 1797--185 vol I--V; the German's tale of Kruitzner, vol IV (1801).}. Еще за семь лѣтъ до выхода "Вернера" (1822), въ 1815 году Байронъ рѣшилъ передѣлать этотъ разсказъ въ драму, и до насъ дошелъ набросокъ первой редакціи, обнимающій еще только одинъ первый актъ. Передѣлывая разсказъ въ драму, Байронъ замѣнилъ собственныя имена, назвавъ Крюицнера Вернеромъ, можетъ быть потому, что это послѣднее имя напоминало гетевскаго Вертера, Конрада -- Ульрихомъ, a безыменнаго венгерца -- Габоромъ. Онъ кое что прибавилъ отъ себя и въ самомъ дѣйствіи. Весь четвертый актъ, гдѣ развивается передъ нами сумрачный характеръ Ульриха, и его романъ съ Идой Штраленгеймъ созданъ самимъ Байрономъ; въ разсказѣ этотъ любовный мотивъ совершенно отсутствуетъ, а психологія Ульриха несравненно проще и грубѣе. Надъ Байрономъ тяготѣлъ однако самый остовъ разсказа и потому сквозь "Вернера" Байрона мѣстами такъ ярко сквозитъ "Крюицнеръ" г-жи Ли, что черты ихъ, сливаясь и сбиваясь, даютъ подчасъ нѣчто расплывчатое и неопредѣленное. И если "Вернеръ" долженъ быть причисленъ къ болѣе слабымъ произведеніямъ Байрона, то это и объясняется именно странной мыслью переложить въ стихи и придать драматическую форму такому сухому и даже почти плоскому разсказу, какъ "Крюицнеръ". Лишь введя романъ съ Идой Штраленгеймъ и накинувъ плащъ байронизма на Ульриха, поэтъ прибавилъ многое, если не почти все, что въ этомъ произведеніи заключается поэтически цѣннаго; на всемъ остальномъ висятъ лохмотья жалкаго и вымученнаго творчества г-жи Ли.
Центральнымъ моментомъ всего повѣствованія какъ у Байрона, такъ и у г-жи Ли надо, конечно, признать сцену встрѣчи отца и сына, тотъ ужасный моментъ, когда Вернеръ-Крюицнеръ говоритъ Конраду-Ульриху: "этотъ преступникъ -- твой отецъ!" Воображеніе Байрона было поражено этими словами, и онъ сохранилъ ихъ буквально. Но именно, исходя изъ этого драматическаго положенія, и видно всего яснѣе различіе обоихъ преемственныхъ произведеній.
Г-жа Ли использовала столкновеніе отца съ сыномъ исключительно въ морализирующемъ смыслѣ. Сынъ пораженъ своимъ открытіемъ. Онъ споритъ съ отцомъ, слышитъ его казуистическую защиту своего преступленія, узнаетъ, что за человѣкъ Штраленгеймъ, каково его отношеніе къ несчастьямъ отца, и въ душѣ его, пошатнувшейся уже въ своей первоначальной чистотѣ, подъ вліяніемъ сыновняго чувства съ одной стороны и солидарности своихъ собственныхъ интересовъ съ интересами отца -- съ другой, зарождается тогда еще большая преступность. Если отецъ его сталъ воромъ, то онъ, сынъ, станетъ убійцей и предателемъ. Конрадъ зарѣжетъ Штраленгейма, броситъ подозрѣніе въ кражѣ, совершенной его отцомъ, на венгерца, а потомъ постарается убить и этого венгерца, все по тѣмъ же побужденіямъ самозащиты и преслѣдованія своихъ интересовъ. "Коготокъ увязъ, всей птичкѣ пропасть", такъ гласитъ мораль "Разсказа нѣмца", Одно преступленіе, даже казалось бы извинительное, влечетъ за собой другое -- большее, и гибель зіяетъ рано или поздно передъ тѣмъ, кто хоть разъ шагнулъ въ сторону отъ прямого пути -- вотъ что хочетъ внушить г-жа Ли. И сообразно этому и развивается ея повѣствованіе до самого конца. Когда наконецъ венгерецъ открываетъ передъ его отцомъ преступленіе Конрада и старый Зигедорфъ спасаетъ его отъ руки сына, Конрадъ окончательно бѣжитъ въ "черную банду", чтобы погибнуть въ стычкѣ съ регулярнымъ войскомъ, а Зигедорфъ умираетъ съ горя, не оставивъ послѣ себя потомства. Домъ Зигедорфовъ палъ и стерся цѣпью преступленій съ лица земли. Зигедорфъ-Крюицнеръ наказанъ и въ себѣ самомъ, и въ сынѣ, и въ своемъ чувствѣ главы древняго рода, который онъ хотѣлъ спасти, ставши на шаткій путь преступленія.
"Разсказъ нѣмца или Крюицнеръ" такимъ образомъ не можетъ быть въ сущности даже названъ разбойничьимъ разсказомъ. Разбойничій сюжетъ тутъ только подробность. Авторъ лишь пользуется имъ. Морально-соціальное значеніе подобныхъ разсказовъ чуждо его замыслу. Мы находимъ въ немъ скорѣе нѣчто другое. Какъ въ "Предкѣ" Грильпарцера, этой характернѣйшей трагедіи театра, слѣдующаго непосредственно за шиллеровскимъ, мы видимъ тутъ дѣйствіе справедливаго рока, тяготѣющаго надъ домомъ Зигедорфовъ. Этотъ родъ долженъ погибнуть. Гордость отца Зигедорфа-Крюицнера довела послѣдняго до преступленія, а это преступленіе разростается въ кровавой преступности его сына Конрада Зигедорфа.
И этотъ-то замыселъ, осложняя дѣйствіе и сбивая психологію, остался тяготѣть и надъ Байрономъ. Можетъ быть именно потому, что Байройъ не отдалъ себѣ отчета въ глубокомъ различіи пониманія героевъ его самого и г-жи Ли, и надо видѣть коренныя причины неудачности Вернера. Въ самомъ дѣлѣ. Все это заподозриваніе Габора въ кражѣ денегъ Штраленгейма, наполняющее собою второй актъ, и довѣріе Штраленгейма къ Ульриху, дѣлающее послѣдняго такъ неестественно какимъ-то сыщикомъ, все это вѣдь совершенно ненужно, все это -- наростъ, пережитокъ коварнаго плана Конрада набросить подозрѣніе на венгерца, чтобы спасти отца. Совершенно ненужны и ничѣмъ не вызваны и слова Зигедорфа-Вернера, которыми заканчивается драма. Вѣдь до сихъ поръ мы ничего не слышали о тяготѣніи надъ нимъ проклятія отца. Это проклятіе было поводомъ цѣлаго ряда драматическихъ сцѣпленій, но вовсе не должно было играть рѣшающаго значенія. Исходя изъ словъ: "этотъ преступникъ -- твой отецъ", къ которымъ стремятся событія перваго акта, Байронъ самъ по себѣ шелъ по совершенно другому направленію. Онъ имѣлъ въ виду противоположеніе двухъ преступностей, а вовсе не ихъ преемственную связь. Его интересовало презрѣніе Ульриха къ жалкому и гадкому преступленію его отца, тѣсно связанное съ болѣе дерзающей, размашистой, гордой и, какъ явно хочетъ это представить Байронъ, красивой преступностью самого Ульриха.
Именно въ этомъ-то противоположеніи и заключается весь драматизмъ, созданный самимъ Байрономъ.
Зигедорфъ-Вернеръ страдаетъ до конца драмы отъ отчужденности сына. Онъ нашелъ сына, но въ то же время утратилъ его любовь и уваженіе. Рядомъ съ этимъ Зигедорфъ-Вернеръ терзается угрызеніями совѣсти. Онъ не убилъ Штраленгейма, но смутно чувствуетъ его кровь на своихъ рукахъ. Оттого, когда во время праздника мира въ Прагѣ на высотѣ своего наслѣдственнаго величія, уже казалось непоколебимаго, онъ встрѣчаетъ на себѣ взглядъ Габора, онъ терзается именно сомнѣніемъ о смерти Штраленгейма, и его тянетъ узнать всю правду отъ Габора. Оттого онъ хочетъ также женить сына на Идѣ Штраленгеймъ, которую онъ пригрѣлъ въ своемъ домѣ какъ родную дочь, несмотря на то, что она вѣдь дочь его злѣйшаго врага. Зигедорфъ-Вернеръ вообще существо скорѣе слабое, подверженное рефлексіи, колеблющееся, дерзающее какъ-то робко, какъ-то подневольно. Совсѣмъ другое дѣло Ульрихъ. Разъ дерзнувъ, онъ всталъ смѣло на путь протеста. Его чело сумрачно и въ душѣ его борьба, но кромѣ него никто не долженъ знать этого. Онъ перенесетъ, взлелѣетъ и возвеличитъ свое дерзновеніе. Онъ презираетъ людей и не боится ихъ. "Меня никто не ведетъ", заявляетъ онъ. Онъ самъ прокладываетъ свой собственный страшный путь жизни и еще увлекаетъ за собой такихъ же смѣльчаковъ, такихъ же дерзновенныхъ. Сообразно этому драма Байрона и обрывается на уходѣ Ульриха. Онъ сталъ открыто въ ряды "черной банды" и мы можемъ думать, что съ этого момента его жизнь будетъ жизнью, схожей съ похожденіями Корсара того-же Байрона. Будь Байронъ послѣдователенъ въ передѣлкѣ "Разсказа нѣмца", онъ долженъ бы былъ поэтому измѣнить и самое заглавіе. "Ульрихъ", а не "Вернеръ" должна была бъ называться эта разбойничья драма и тогда она могла бы стать строго байронической.
И не запоздалымъ, не совершенно неумѣстнымъ воспоминаніемъ о проклятіи отца Зигедорфа-Вернера должна была бы оканчиваться эта драма, а скорѣе словами Ульриха. Уходъ Ульриха -- вотъ настоящая развязка. Байрону слѣдовало-бы снова выдвинуть на первый планъ соціальные мотивы и политическій протестъ, заключающійся въ первыхъ двухъ актахъ, слѣдовало-бы заставить падать занавѣсъ на восклицаніи Ульриха, теряющемъ лучшую часть своего смысла именно потому, что ропотъ противъ Штраленгейма и ему подобныхъ забытъ, остался за воротами замка Зигедорфа.
Но если такъ, то зачѣмъ это преслѣдованіе Габора Ульрихомъ? При болѣе продуманномъ развитіи замысла самого Байрона его могла бы оправдать лишь измѣна Габора и самому Ульриху и всей "черной бандѣ"! Габоръ, этотъ вполнѣ законченный типъ "благороднаго разбойника", не сталъ другомъ Ульриха и, конечно, оттого, что Ульрихъ недостаточно вылупился изъ Конрада и байронизмъ не окончательно восторжествовалъ надъ морализированіемъ жалкаго "Разсказа нѣмца" г-жи Ли.
-----
"Вернеръ", напечатанъ Мурреемъ въ самомъ концѣ 1822 года, а въ 1823 году по желанію Байрона продавался въ пользу греческаго возстанія. Впервые драма была поставлена на сцену только въ 1826 году и то лишь въ Нью-Іоркѣ. Въ Англіи онъ въ первый разъ былъ игранъ въ театрѣ Дрюри Ленъ 15 декабря 1830 года. Въ 1833 году драма была возобновлена и послѣ этого она нѣсколько разъ вновь появляется на театральныхъ афишахъ съ большими промежутками въ 40-ыхъ и 50-ыхъ годахъ. Но послѣ 1860 года наступаетъ болѣе долгій промежутокъ вплоть до 1887 года, когда на дневномъ представленіи "Лайсіума" 1-го іюня въ роли Вернера выступилъ знаменитый Ирвингъ; Элленъ Терри беретъ на себя роль Жозефины, а Алезандеръ роль Ульриха. Съ этого времени однако "Вернера" вновь забываютъ.
Сравнительная неудачность, какъ литературная, такъ и драматическая "Вернера" повела даже къ тому, что авторство Байрона стали отрицать. Въ "Nineteenth Century" (августъ 1899 года) появилась статья Левесона Гауэра, увѣрявшаго, что передѣланъ разсказъ г-жи Ли въ драму вовсе не Байрономъ, а бабушкой автора статьи Джорджіаной герцогиней Девонширской (1757--1806). Ея драма была, какъ полагаетъ авторъ, написана еще въ 1801--1806 годахъ, около 1813 года она попала въ руки Байрона, который и издалъ ее подъ своимъ именемъ, при чемъ побужденіемъ къ этому плагіату было желаніе собрать деньги на греческое возстаніе. Что герцогиня Девонширская дѣйствительно передѣлала въ драму "Крюицнера" -- повидимому несомнѣнно. Но это конечно доказываетъ только популярность взятой Байрономъ темы среди высшаго англійскаго общества. Вѣдь чтобы заподозрить авторство Байрона, надо еще найти доказательства для тожества драмы герцогини Девонширской и драмы Байрона. Прямыхъ доказательствъ этому однако нѣтъ и Левесонъ Гауэръ не могъ даже установить и того, что произведеніе герцогини попало въ руки Байрона. Между тѣмъ Шелли подъ 21 декабря 1821 года отмѣчаетъ, что Байронъ началъ трагедію на сюжетъ "Нѣмецкаго разсказа" г-жи Ли и проработалъ надъ ней весь день. Далѣе 8 января 1822 Шелли пишетъ: "Мэри прочитала намъ первые два акта "Вернера" лорда Байрона", а эта послѣдняя замѣтка въ свою очередь иллюстрируется данными одного еще не изданнаго документа, гдѣ говорится, что г-жа Шелли отъ 17 до 25 января 1822 переписывала это новое произведеніе знаменитаго друга ея мужа. Упоминаетъ о "Вернерѣ" и Медвинъ въ своихъ "Разговорахъ съ Байрономъ и Шелли". По его словамъ, Байронъ кончилъ свою драму въ 22 дня. Исторія и время написанія "Вернера" такимъ образомъ намъ вполнѣ извѣстны; она совершалась на глазахъ литературныхъ друзей Байрона. Авторство Байрона показываетъ и сопоставленіе цѣлаго ряда отдѣльныхъ мѣстъ "Вернера" съ другими созданіями Байрона. Такъ, напримѣръ, въ "Марино Фальеро" (актъ II стр. 2 строка 115) выраженіе "шелковичный червь" употребляется въ презрительномъ смыслѣ, что навѣяно итальянскимъ значеніемъ этого слова. Тотъ же итальянизмъ встрѣчается и въ "Вернерѣ* (актъ II сц. 2).
Евгеній Аничковъ.
ЗНАМЕНИТОМУ ГЕТЕ
ПОСВЯЩАЕТЪ ЭТУ ТРАГЕДІЮ
ОДИНЪ ИЗЪ ЕГО ПОЧТИТЕЛЬНЪЙШИХЪ ПОКЛОННИКОВЪ.
ПРЕДИСЛОВІЕ АВТОРА
Нижеслѣдующая драма заимствована цѣликомъ изъ книги "Крюицнеръ, повѣсть нѣмца", опубликованной много лѣтъ тому назадъ въ "Кентерберійскихъ повѣстяхъ" Ли. Какъ кажется, эти повѣсти написаны двумя сестрами, изъ которыхъ одной принадлежитъ "Крюицнеръ" и еще одинъ разсказъ, при чемъ обѣ эти вещи считаются лучшими изъ всего этого сборника. Я заимствовалъ оттуда дѣйствующихъ лицъ, общій планъ, а мѣстами даже самый текстъ. Характеры нѣкоторыхъ лицъ болѣе или менѣе измѣнены, вмѣсто нѣкоторыхъ именъ поставлены другія, a одно дѣйствующее лицо (Лда Штраленгеймъ) добавлено мною; въ остальномъ же я слѣдовалъ главнымъ образомъ оригиналу. Я въ первый разъ прочелъ эту повѣсть въ ранней молодости (мнѣ было, кажется, около 14 лѣтъ); она произвела на меня глубокое впечатлѣніе, и, право, я могу сказать, что она содержитъ въ себѣ зародышъ многихъ изъ моихъ произведеній. Не знаю въ точности, имѣла ли она когда либо крупный успѣхъ, и если имѣла, то успѣхъ этотъ съ тѣхъ поръ былъ во всякомъ случаѣ превзойденъ другими великими писателями въ томъ же родѣ; но я всегда убѣждался, что тѣ, которые прочли ее, соглашались со мною, цѣня въ этой повѣсти необыкновенную силу мысли и воображенія. Я именно сказалъ бы "мысли", а не выполненія, такъ какъ сюжетъ, вѣроятно, можно было бы развить удачнѣе. Среди тѣхъ, которые соглашались со мною относительно этой повѣсти, я могъ бы назвать нѣсколько весьма знаменитыхъ именъ, но въ этомъ нѣтъ необходимости, да оно и безполезно, такъ какъ каждый долженъ судить по своимъ собственнымъ впечатлѣніямъ. Я ссылаюсь на оригиналъ только для того, чтобы читатель могъ судить, насколько я изъ него заимствовалъ, и нисколько не обижусь, если чтеніе повѣсти доставитъ ему больше удовольствія, чѣмъ чтеніе драмы, основанной на ея содержаніи.
Я началъ писать драму на мотивъ этой повѣсти еще въ 1815 году; то была первая моя попытка въ драматическомъ родѣ, если не считать написанной мною въ четырнадцатилѣтнемъ возрастѣ драмы "Ульрихъ и Ильвина", которую я имѣлъ благоразуміе сжечь. Я тогда уже окончилъ одинъ актъ, но обстоятельства заставили меня прервать работу. Это начало находится гдѣ-то въ Англіи среди моихъ бумагъ; но такъ какъ его нельзя было найти, то я вновь написалъ первый актъ и прибавилъ остальные.
Пьесу эту я не имѣлъ намѣренія ставить на сцену, къ которой она вовсе и не приспособлена.
Пиза, февраль 1822 г.
Дѣйствующія лица:
Мужчины.
Вернеръ.
Ульрихъ.
Штраленгеймъ.
Иденштейнъ.
Габоръ.
Фрицъ.
Генрихъ.
Эрихъ.
Арнгеймъ.
Mейстеръ.
Рудольфъ.
Людвигъ.
Женщины.
Жозефнна
Идa Штраленгеймъ.
Дѣйствіе происходитъ частію на границахъ Силезіи, частію въ замкѣ Зигедорфъ, близъ Праги. Время дѣйствія въ концѣ тридцатилѣтней войны.
ДѢЙCТВІЕ ПЕРВОЕ.
СЦЕНА ПЕРВАЯ.
Зала въ обветшаломъ замкѣ, поблизости небольшого города на сѣверной границѣ Силезіи. Бурная ночь. Вернеръ и жена его Жозефина.
ЖОЗЕФИНА.
Мой милый, успокойся!
ВЕРНЕРЪ.
Я спокоенъ.
ЖОЗЕФИНА.
По внѣшности, но вовсе не въ душѣ.
Твои шаги поспѣшны и неровны;
Никто не ходитъ быстро такъ, какъ ты,
По комнатѣ такой, какъ эта зала,
Когда спокойно сердце у него.
Будь то въ саду,-- могла бы я подумать,
Что веселъ ты и что твои движенья
Подобны бойкой суетнѣ пчелы,
Летающей съ цвѣточка на цвѣточекъ;
Но здѣсь!
ВЕРНЕРЪ.
Здѣсь очень холодно: обои
Колеблются отъ вѣтра, пропуская
Его сюда. Застыла кровь моя.
ЖОЗЕФИНА.
О, нѣтъ!
ВЕРНЕРЪ (улыбаясь).
Но ты бъ хотѣла, чтобъ такъ было?
ЖОЗЕФИНА.
Хотѣла бъ я, чтобъ кровь твоя текла
Спокойною, здоровою струею.
ВЕРНЕРЪ.
Пускай себѣ струится какъ нибудь,
Пока не станетъ или не прольется;
Когда,-- мнѣ это, право, безразлично.
ЖОЗЕФИНА.
Такъ я -- ничто для сердца твоего?
ВЕРНЕРЪ.
Все, все.
ЖОЗЕФИНА.
Тогда не долженъ ты желать
Того, что мнѣ навѣкъ разбило бъ сердце.
ВЕРНЕРЪ (медленно приближаясь къ ней).
Лишь для тебя я былъ... чѣмъ,-- все равно,
Но и добро и зло во мнѣ таилось;
Что я теперь,-- ты знаешь; чѣмъ быть могъ бы,--
Не знаешь ты; но я тебя люблю
И насъ ничто не разлучитъ.
(Снова начинаетъ быстро ходить и опять приближается къ Жозефинѣ).
Шумъ бури
Меня тревожитъ, можетъ быть; я слишкомъ
Сталъ ко всему чувствителенъ; притомъ
Недавно былъ я боленъ, какъ ты знаешь,
Мой другъ; ходя за мной, страдала ты,
Увы, сильнѣй, чѣмъ я!
ЖОЗЕФИНА.
Тебя вновь видѣть
Здоровымъ -- было счастьемъ для меня;
Тебя счастливымъ видѣть...
ВЕРНЕРЪ.
Гдѣ жъ счастливыхъ
Ты видѣла? Пусть буду я несчастенъ,
Какъ прочіе.
ЖОЗЕФИНА.
Но вспомни, напримѣръ,
Какъ много есть такихъ, что въ эту бурю
Дрожатъ подъ вѣтромъ яростнымъ, подъ ливнемъ,
Который каждой каплею тяжелой
Какъ будто пригибаетъ ихъ къ землѣ;
У бѣдняковъ иного нѣтъ пріюта,
Какъ только тотъ, что будетъ подъ землей.
ВЕРНЕРЪ.
Что жъ, тотъ пріютъ не плохъ; къ чему забота
О комнатахъ? Покой, вѣдь, это -- все.
Да, бѣдняки, которыхъ сердобольно
Ты вспомнила, страдаютъ; вѣтеръ воетъ
Вкругъ нихъ, и капли тяжкія дождя
Холодныя имъ въ кости проникаютъ,
Сжимая мозгъ. Я самъ солдатомъ былъ,
Охотникомъ и странникомъ; теперь же
Я нищій. То, о чемъ ты говоришь,
По опыту, конечно, знать я долженъ.
ЖОЗЕФИНА.
Но ты теперь отъ этихъ бѣдъ укрытъ.
ВЕРНЕРЪ.
Укрытъ отъ нихъ -- и только.
ЖОЗЕФИНА.
Но и это,
Вѣдь, кое что.
ВЕРНЕРЪ.
О, да: для мужика.
ЖОЗЕФИНА.
Ужели жъ тѣ, кто знатенъ по рожденью,
Неблагодарны быть должны судьбѣ
За тотъ пріютъ, который, по привычкѣ
Къ излишеству былому, имъ, пожалуй,
Еще нужнѣй, чѣмъ даже мужику,
Когда отливъ измѣнчивой фортуны
Внезапно ихъ оставитъ на мели?
ВЕРНЕРЪ.
Не то, не то; ты этого не знаешь.
Несчастья мы сносили,-- не скажу,
Чтобъ очень терпѣливо, исключая
Тебя,-- но все жъ сносили ихъ.
ЖОЗЕФИНА.
Такъ что же?
ВЕРНЕРЪ.
Есть кое что помимо бѣдствій внѣшнихъ
(Хотя довольно было бъ ихъ однихъ,
Чтобъ душу намъ измучить), что терзало
Меня давно и, можетъ быть, теперь
Терзаетъ даже болѣе, чѣмъ прежде.
Вѣдь еслибъ не досадная болѣзнь,
Которая здѣсь, на границѣ этой
Несчастной, такъ некстати задержала
Меня, лишивъ не только силъ, но средствъ,--
То, можетъ быть... нѣтъ, это выше силъ!
Быть можетъ, я свое вернулъ бы счастье,
Тебя счастливой сдѣлать могъ бы я,
Блескъ сана поддержалъ бы, возвратилъ бы
Себѣ я имя моего отца,
И даже больше...
ЖОЗЕФИНА (прерывисто).
Сынъ мой... сынъ нашъ... Ульрихъ!
Его бъ я вновь въ объятья заключила,
Такъ долго не видавшія его,
И утолила бъ жажду материнства!
Двѣнадцать лѣтъ, какъ мы разстались съ нимъ!
Ему тогда, вѣдь, было только восемь.
Какъ онъ хорошъ былъ, какъ теперь прекрасенъ
Онъ долженъ быть, безцѣнный Ульрихъ мой!
ВЕРНЕРЪ.
Игрушкою судьбины слишкомъ часто
Я былъ; теперь настигнутъ ею я
И выхода мнѣ нѣтъ: я боленъ, бѣденъ
И одинокъ.
ЖОЗЕФИНА.
Ты одинокъ? Супругъ мой!
ВЕРНЕРЪ.
Иль даже хуже: всѣхъ, кого люблю,
Я вовлекалъ въ бѣду. Ужъ лучше было бъ
Мнѣ одинокимъ быть: будь я одинъ,--
Я умеръ бы, и разомъ все бы скрылось
Въ могилѣ безыменной.
ЖОЗЕФИНА..
Пережить
Тебя я не могла бы. Но мужайся;
Вѣдь долго мы боролись: тотъ, кто бодро
Ведетъ борьбу съ судьбою, наконецъ
Беретъ надъ нею верхъ, иль утомляетъ
Ее своимъ упорствомъ; то, къ чему
Стремился, онъ находитъ, или вовсе
Перестаетъ лишенья ощущать
Крѣпись же: сына мы найдемъ, быть можетъ.
ВЕРНЕРЪ.
Такъ близко быть отъ сына, отъ всего,
Что насъ вознаградило бъ за страданья,--
И обмануться такъ!
ЖОЗЕФИНА.
Но мы еще
Не обманулись.
ВЕРНЕРЪ.
Развѣ мы съ тобою
Не нищіе?
ЖОЗЕФИНА.
Богаты никогда
Мы не были.
ВЕРНЕРЪ.
Я былъ рожденъ въ богатствѣ,
Для знатности рожденъ я былъ, для власти;
Я ихъ имѣлъ, я ихъ любилъ... Увы!
Во зло я ихъ употребилъ, въ избыткѣ
Силъ юности; и вотъ, отцовскій гнѣвъ
Меня всего лишилъ... Но долгой скорбью
Я всѣ свои проступки искупилъ
И смерть отца мнѣ снова путь открыла,
Но западней грозитъ мнѣ этотъ путь.
Холодный, подлый родственникъ, который
Слѣдилъ за мною долго, какъ змѣя
За пташкою безпечной,-- въ это время
Предупредилъ меня; мои права
Онъ захватилъ и завладѣлъ дарами,
Благодаря которымъ онъ по власти
И по владѣньямъ равенъ принцамъ сталъ!
ЖОЗЕФИНА.
Какъ знать? Быть можетъ, сынъ нашъ возвратился
Въ имѣнья дѣда и твои права
Онъ защититъ.
ВЕРНЕРЪ.
На это нѣтъ надежды.
Съ тѣхъ поръ, какъ странно онъ исчезъ, покинувъ
Домъ моего отца,-- мои пороки
Наслѣдовавъ, быть можетъ,-- нѣтъ вѣстей
О томъ, куда и какъ онъ путь направилъ.
Когда я съ нимъ разстался, оставляя
Его у дѣда,-- тотъ мнѣ обѣщалъ,
Что мстить не будетъ въ третьемъ поколѣньи;
Но кажется, что Небо здѣсь вмѣшалось
Своею грозной волей, отягчивъ
И юношу отцовскими грѣхами.
ЖОЗЕФИНА.
Я все-таки на лучшее надѣюсь;
По крайней мѣрѣ мы до этихъ поръ
Избѣгли злой погони Штраленгейма,
ВЕРНЕРЪ,
Избѣгли бы, когда бы не болѣзнь
Проклятая,-- гораздо хуже смерти:
Она не жизнь отнять грозитъ, а то,
Что въ жизни мнѣ единымъ утѣшеньемъ
Являлось! Я ужъ чувствую невольно
Себя въ тенетахъ жаднаго врага,
Который насъ ужъ выслѣдилъ, быть можетъ.
ЖОЗЕФИНА.
Но лично, вѣдь не знаетъ онъ тебя;
Шпіоны же, которые такъ долго
Слѣдили за тобой, теперь остались
Тамъ, въ Гамбургѣ. Нежданный нашъ отъѣздъ
И перемѣна имени помогутъ
Отъ всякой намъ погони убѣжать.
И здѣсь никто не приметъ насъ, конечно,
Ни за кого, какъ лишь за тѣхъ, кѣмъ мы
Хотимъ казаться.
ВЕРНЕРЪ.
Мы -- "хотимъ казаться*!
Но кажемся мы тѣмъ, что мы теперь
На дѣлѣ: просто нищими! Ха, ха!
ЖОЗЕФИНА.
Какъ смѣхъ твой горекъ!
ВЕРНЕРЪ.
Въ этомъ жалкомъ тѣлѣ
Кто заподозритъ духъ высокій сына
Фамиліи старинной, въ этомъ платьѣ --
Наслѣдника тѣхъ княжескихъ земель?
Кто въ этомъ чахломъ и потухшемъ взорѣ
Увидитъ гордость древности и знати?
Кто, видя эти сморщенныя щеки,
Изсохшее отъ голода лицо,--
Узнаетъ въ нихъ владѣльца залъ роскошныхъ,
Который каждый день давалъ пиры
Для тысячи вассаловъ?
ЖОЗЕФИНА.
Милый Вернеръ,
Не такъ цѣнилъ ты прелесть благъ мірскихъ,
Когда себѣ ты выбрать удостоилъ
Въ невѣсты дочь изгнанника скитальца.
ВЕРНЕРЪ.
Бракъ дочери изгнанника -- и сына,
Лишеннаго наслѣдства -- былъ какъ разъ
Бракъ равный. Впрочемъ, я имѣлъ надежду
Тебя возвысить въ санъ иной, достойный
Обоихъ насъ. Домъ твоего отца
Былъ благороденъ, хоть пришелъ въ упадокъ;
Твой родъ тягаться могъ бы съ нашимъ родомъ.
ЖОЗЕФИНА.
Но твой отецъ иного мнѣнья былъ.