Новый перев. Ю. Балтрушайтиса съ предисл. прив.-доц. Евг. Tapлe

Едва ли нуждалось бы въ особыхъ объясненіяхъ Байроновское "Видѣніе Суда", если-бы мы даже ничего не знали о ядовитой личной полемикѣ и пререканіяхъ между Соути и Байрономъ. У этой сатиры есть два центра, два объекта,-- и изъ нихъ Георгъ III больше приковываетъ къ себѣ вниманіе Байрона, нежели "поэтъ-лауреатъ", несмотря на личное противъ него раздраженіе автора сатиры, несмотря также на то, что самая сатира непосредственно вызвана безтактностью и грубою, низкопоклонною лестью Соути.

Нельзя сказать, чтобы Байронъ когда-либо склоненъ былъ причислять Георга III къ числу тѣхъ "историческихъ злодѣевъ", для которыхъ его муза оказывалась столь безпощадною: слишкомъ мелка, слишкомъ несамостоятельна была для этого фигура третьяго представителя Ганноверскаго дома. Но въ глазахъ не только Байрона, a и всей передовой части современнаго ему поколѣнія, сошедшій въ могилу король, по справедливости, могъ казаться и казался на самомъ дѣлѣ -- олицетвореніемъ стараго, отживающаго режима, какъ разъ въ эту эпоху, въ концѣ второго и началѣ третьяго десятилѣтія XIX в. обнаружившаго всюду, не исключая Англіи, неожиданно сильную живучесть. Старый, помѣшанный, ослѣпшій король давно уже былъ не похороненнымъ трупомъ, задолго до смерти онъ пересталъ оказывать какое бы то ни было вліяніе на дѣла,-- но когда онъ умеръ, когда внезапно оживился интересъ къ нему, когда и реакціонеры, и прогрессисты безпрестанно обращались къ воспоминаніямъ и подводили итоги шестидесятилѣтняго царствованія,-- личность Георга въ этой "некрологической* литературѣ стала все болѣе и болѣе принимать характеръ олицетворенія или, вѣрнѣе, эмблемы стараго вѣка и старыхъ порядковъ. Именно въ эти годы, до самоубійства главнаго столпа реакціи лорда Кэстльри (12 августа 1822 года) и. до занятія министерскаго поста Каннингомъ, реакція носила особенно агрессивный, вызывающій характеръ. "Пѣвецъ свободы" при такихъ условіяхъ не могъ не чувствовать, что люди, превозносящіе память Георга III, дѣлаютъ это вовсе не затѣмъ только, чтобы воздать покойному хвалу. Ихъ, главнымъ образомъ, интересовали пропаганда и возвеличеніе старыхъ принциповъ, которые при Георгѣ процвѣтали почти безраздѣльно, a теперь, въ 1820--22 г.г., вынуждены были вести отчаянную борьбу за существованіе противъ приверженцевъ парламентской реформы, эмансипаціи католиковъ и тому подобныхъ ненавистныхъ покойному королю стремленій.

Въ самомъ дѣлѣ, за все царствованіе Георга III общественныя условія сказывались такъ, что личнымъ -- всегда реакціоннымъ -- тенденціямъ короля былъ предоставленъ полнѣйшій просторъ. Виги по традиціи всегда являлись въ XVIII в. "династическою* партіей, неизмѣнно вѣрной ганноверскому дому -- и только къ самому концу XVIII столѣтія стало замѣчаться среди нѣкоторыхъ элементовъ этой партіи желаніе кое въ чемъ подчеркнуть освободительный характеръ основного своего политическаго символа вѣры. Но и ихъ французскій терроръ 1793--1794 г.г. отбросилъ въ реакцію. Что же касается торіевъ,-- то они при первыхъ Георгахъ еще пребывали въ нѣкоторой (чисто-династической) оппозиціи, или, точнѣе, нѣсколько будировали противъ "германскихъ выходцевъ" и вздыхали по Стюартамъ, по претенденту Карлу-Эдуарду, скитавшемуся заграницей. Но послѣ неудачной попытки претендента овладѣть престоломъ всякія надежды на изгнаніе ганноверской династіи, конечно, рухнули навсегда и съ этихъ поръ, т. е. съ конца 1740 г., торіи быстро превращаются въ то, чѣмъ они и должны были стать во имя своей политической программы. При Георгѣ III не съ ихъ стороны, разумѣется, могъ быть услышанъ протестъ противъ застоя или реакціи. Таковы были обѣ большія партіи, между которыми дѣлился англійскій правящій классъ. Широкіе круги буржуазіи, не принимавшіе непосредственнаго участія въ парламентской жизни, могли лишь къ самому концу царствованія Георга III выступить сколько-нибудь рѣшительно на путь агитаціи въ пользу парламентской реформы. Но и тутъ революціонныя и наполеоновскія войны на четверть вѣка отдалили въ Англіи всякую возможность широкаго всенароднаго движенія въ защиту этой, требуемой буржуазнымъ классомъ и вмѣстѣ съ тѣмъ желательной демократическимъ слоямъ націи -- реформы парламентскаго избирательнаго закона.

При подобныхъ благопріятно для реакціи складывавшихся обстоятельствахъ протекло долгое царствованіе Георга III,-- и только этимъ можно объяснить, что личная иниціатива короля имѣла полную возможность проявляться почти безпрепятственно. По характеру своему Георгъ мало кому изъ знавшихъ его былъ симпатиченъ. Онъ былъ упрямъ, грубъ, всегда рѣзокъ въ своихъ сужденіяхъ о другихъ, полонъ нелѣпыхъ предразсудковъ и суевѣрій, безспорно эгоистиченъ и совершенно равнодушенъ къ чужимъ страданіямъ. Никакіе высшіе моральные критеріи не имѣли надъ нимъ никогда ни малѣйшей власти. Свои капризы, свои предразсудки, свои интересы, соображенія объ упроченіи и усиленіи своего могущества и вліянія, свои ханжескія суевѣрія касательно всѣхъ несогласныхъ съ англиканствомъ религій -- Георгъ III всегда ставилъ выше всего и съ ними только считался. Онъ былъ, какъ вѣрно говоритъ лучшій историкъ этой эпохи (Лекки), "невѣжественъ, узокъ, склоненъ къ произволу", обладалъ необычайнымъ самомнѣніемъ, всѣми способами стремился заставить своихъ министровъ сдѣлаться послушными пѣшками въ его рукахъ, a если они не соглашались, тогда онъ не щадилъ усилій, чтобы всячески затруднить ихъ положеніе и принудить ихъ къ отставкѣ. И въ извѣстномъ смыслѣ Байронъ еще снисходителенъ къ Георгу, когда обвиняетъ его, главнымъ образомъ, не въ тиранствѣ, a въ защитѣ тирановъ. Если "тиранами" были нѣкоторые министры и парламентская олигархія,-- то король всею душою за нихъ стоялъ; если среди министровъ и парламентскаго большинства (въ рѣдкія минуты) замѣчалась тенденція къ болѣе гуманному, справедливому рѣшенію кое-какихъ государственныхъ вопросовъ,-- король пускалъ въ ходъ все свое вліяніе, чтобы этому противодѣйствовать.

Байронъ, между прочимъ, упоминаетъ объ Америкѣ: въ дѣлѣ сѣвероамериканскихъ колоній душою и вдохновителемъ той политики, которая привела къ возстанію колонистовъ, былъ именно король, a не лордъ Норсъ или кто иной. Конечно, возстаніе обусловлено было (какъ и самая возможность именно такой королевской политики) сложными общими причинами, -- но насколько отъ англійскаго короля зависѣло, все было сдѣлано, чтобы вывести колоніи изъ послѣдняго терпѣнія. Что касается Франціи, освободительныхъ,гуманныхъ идей, шедшихъ оттуда, то король Георгъ всегда былъ изступленнымъ и слѣпымъ врагомъ "французской заразы", врагомъ всего того чистаго, великаго и вѣчнаго, что дала міру французская революція. И Байронъ правъ, когда говоритъ, что кто только ни произносилъ слово "свобода",-- перваго противника встрѣчалъ всегда въ Георгѣ III. Былъ далѣе одинъ вопросъ серьезнѣйшей государственной важности, вопросъ, рѣшеніе котораго въ весьма большой степени затормозилось яростнымъ противодѣйствіемъ короля. Освобожденіе католиковъ отъ дѣйствія исключительнаго закона, лишавшаго ихъ всѣхъ политическихъ правъ, встрѣтило въ волѣ короля Георга III непреодолимое препятствіе. Мелочный деспотизмъ, ханжество, нелюбовь къ какимъ бы то ни было новшествамъ -- все это соединилось въ раздражительномъ, упрямомъ и ограниченномъ человѣкѣ, чтобы создать изъ него убѣжденнѣйшаго врага всѣхъ проектовъ эмансипаціи католиковъ. Даже воля Вильяма Питта ничего не могла тутъ подѣлать; даже отчаянное ирландское возстаніе 1798 года, приведшее къ уничтоженію ирландскаго парламента, не заставило короля согласиться на допущеніе католиковъ въ парламентъ англійскій, хотя именно это было обѣщано ирландцамъ, чтобы заставить ихъ примириться съ утратой законодательной автономіи. Байронъ и эту сторону дѣятельности Георга III оттѣнилъ въ своей сатирѣ.

Всѣ народы во владѣніяхъ Англіи и внѣ ея владѣній могутъ, по мнѣнію поэта, порицать и обвинять покойнаго короля за его политику; частныя же добродѣтели авторъ иронически оставляетъ за Георгомъ, подчеркивая, что до этихъ добродѣтелей, въ сущности, никому нѣтъ никакого дѣла.

Среди дефилирующихъ предъ читателемъ обвинителей короля Георга III особенно рѣзко выдѣляется поэтомъ фигура Юнія, знаменитаго автора "Юніевыхъ писемъ". Едва-ли въ исторіи памфлетической литературы возможно указать на другое произведеніе, посвященное злобамъ политическаго дня, которое имѣло бы столь громкій и блестящій успѣхъ, какъ "Юніевы письма". Съ 21 ноября 1768 года по 21 января 1772 года появлялись эти письма, подписанныя "Юніемъ" и содержавшія самую желчную, рѣзкую и остроумную критику дѣятельности короля, его министровъ и приближенныхъ. Кто скрывался подъ этимъ псевдонимомъ? Псевдонимъ никогда не былъ раскрытъ самимъ авторомъ и, хотя большинство изслѣдователей отождествляютъ автора писемъ съ сэромъ Фрэнсисомъ,-- но до сихъ поръ это мнѣніе встрѣчаетъ кое-какія возраженія и не можетъ считаться вполнѣ безраздѣльно господствующимъ. Было множество лицъ, которыхъ подозрѣвали въ написаніи "Юніевыхъ писемъ"; Байронъ склонялся въ пользу мнѣнія, отождествлявшаго Юнія съ Фрэнсисомъ, но называетъ въ своей сатирѣ еще двухъ лицъ -- Борка и Джона Горна-Тука,-- которымъ (въ числѣ другихъ пяти десятковъ людей слишкомъ) молва также приписывала составленіе этихъ писемъ. Вообще, подобно знаменитому средневѣковому религіозному памфлету "De tribus impostoribus", Юніевы письма долго относились на счетъ самыхъ разнообразныхъ дѣятелей науки, политики и литературы.

Письма поразили и захватили вниманіе общества не только блестящими литературными своими качествами, но и точнымъ и глубокимъ знаніемъ цѣлой массы весьма существенныхъ тайнъ тогдашняго правительственнаго механизма и тонкимъ пониманіемъ главныхъ фигуръ, вращавшихся въ тѣ года на политической авансценѣ. Ненависть автора къ королю Георгу III, ничѣмъ не сдерживаемая и не смягчаемая, брызжетъ изъ-подъ его пера. Онъ называетъ Георга самымъ низкимъ и гнуснымъ человѣкомъ во всей Англіи, обвиняетъ его въ подлости и трусости, пишетъ о немъ такъ, что не все рѣшались печатать издатели. Многіе изъ современниковъ (а еще больше изъ потомковъ) обвиняли Юнія въ слишкомъ ужъ большой несдержанности языка, въ слишкомъ бурной страстности, побуждавшей его иногда къ преувеличеніямъ и къ сгущенію красокъ. Но Байронъ не примыкаетъ къ этому обвиненію. Когда архангелъ Михаилъ спрашиваетъ Юнія, не можетъ ли онъ покаяться въ преувеличеніяхъ, въ томъ, что имъ слишкомъ завладѣла страсть и побудила его кое-гдѣ извратить истину,-- Юній отвѣчаетъ: "я любилъ свою страну и я ненавидѣлъ -- его". Мощныя строфы, посвященныя въ сатирѣ появленію Юнія, особенно выдѣляются послѣ предшествующаго имъ шутливаго эпизода съ Уильксомъ. Уильксъ еще лѣтъ за пять до "Юніевыхъ писемъ" произвелъ большую сенсацію, напечатавши въ 45-мъ No своего органа "North Briton" за 1763 годъ чрезвычайно рѣзкую статью противъ внѣшней и внутренней политики короля Георга III; но при всѣхъ нападкахъ Уильксъ въ своей статьѣ старался не обидѣть лично Георга III, отдавалъ честь его характеру, достоинствамъ и т. д., называлъ его имя священнымъ и все сваливалъ на министровъ. За эту статью Уилькса судили, но оправдали; въ дальнѣйшей своей литературной карьерѣ этотъ талантливый журналистъ не разъ обращалъ еще на себя вниманіе публики, но его личная нравственность и политическая честность въ глазахъ многихъ стояли подъ нѣкоторымъ сомнѣніемъ. Легко замѣтить изъ относящихся къ нему строфъ, что и Байронъ весьма далекъ отъ того, чтобы отнестись къ нему такъ серьезно, какъ къ Юнію.

Естественно и умѣло отъ журналистовъ-обвинителей короля авторъ сатиры переходитъ къ литератору-панегиристу, къ "поэту-лауреату" -- Соути. Прогрессивные круги англійскаго общества въ періодъ предреформенной агитаціи относились къ Соути не только враждебно, но и явно презрительно. Они видѣли въ немъ не зауряднаго "laudatorem temporis acti", но ренегата, который такимъ "хвалителемъ минувшаго времени" сдѣлался, по распространенному тогда мнѣнію, изъ-за почестей, денегъ, личныхъ выгодъ и т. д. Передовая публицистика не переставала указывать на разительныя противорѣчія между руководящими идеями и мотивами въ поэзіи Соути до и послѣ его "обращенія". Его любили иронически называть бунтовщикомъ, демагогомъ, Уотомъ Тайлоромъ (вождь крестьянскаго возстанія начала 1380 г.г.),-- намекая на тѣ тенденціи и "революціонныя" темы, которыми было отмѣчено начало его литературной дѣятельности. Вспоминали при этомъ охотно также объ одномъ изъ стихотвореній Соути, въ которомъ онъ, во дни своей юности, сочувственно говорилъ о цареубійцахъ. Панегиристъ цареубійцъ, обратившійся въ панегириста короля Георга III -- эта метаморфоза опредѣляла отношеніе къ Соути его политическихъ противниковъ.

Гордый революціонный духъ Байрона въ такую эпоху обостренныхъ-общественныхъ противорѣчій, какъ годы между Ватерлоо и смертью Кэстльри, совершенно не согласовался бы съ мало-мальски дружелюбнымъ отношеніемъ къ Соути,-- даже если-бы между авторомъ "Донъ-Жуана" и "поэтомъ-лауреатомъ" никогда не было никакихъ личныхъ пререканій. Но обстоятельства сложились такъ, что самая острая полемика возникла между поэтами еще за нѣсколько лѣтъ до "Видѣнія Суда" и къ принципіальной враждѣ прибавила личное раздраженіе, или, быть можетъ, точнѣе -- личную ненависть.

Еще въ 1818 году Байронъ узналъ, что Соути распространяетъ среди лондонскаго общества позорящій слухъ объ имѣвшей будто бы мѣсто въ Швейцаріи развратной и даже кровосмѣсительной связи Байрона. Едва ли, конечно, можно было съ полною точностью установить степень активнаго участія Соути въ распространеніи этой клеветы, но Байронъ повѣрилъ виновности Соути,-- и подъ такимъ впечатлѣніемъ съ рѣзкой ироніей высказался о Соути въ посвященіи къ первой пѣсни "Донъ-Жуана". Хотя въ первомъ изданіи, появившемся въ 1819 г., это посвященіе и не было напечатано, но Соути съ нимъ успѣлъ ознакомиться, раздражился и выражалъ презрѣніе по адресу обидчика. Вскорѣ послѣ этого умеръ (въ началѣ 1820 года) король Георгъ III, и Соути почтилъ его память напыщенной хвалебной одой поэмой, которую назвалъ "Видѣніемъ Суда" и напечаталъ въ апрѣлѣ 1821 года. Если y Соути, безспорно, былъ поэтическій даръ, вообще, то въ этомъ произведеніи и тѣни поэзіи нѣтъ. Неискреннее, до курьеза лгущее славословіе по адресу Георга III перемежается то тамъ, то сямъ руганью, обращаемой къ его мертвымъ врагамъ и особенно къ представителямъ освободительныхъ принциповъ. И со стороны содержанія, и со стороны изложенія -- это нѣчто жалкое, безвкусное, фальшивое, топорное...

Произведеніе Соути, какъ уже сказано нами выше, могло-бы возмутить Байрона прежде всего и больше всего потому, что въ этомъ панегирикѣ вмѣстѣ съ королемъ Георгомъ обожествлялись и восхвалялись всѣ темныя силы реакціи, всѣ принципы, не желавшіе сходить со сцены и въ лицѣ лорда Эльдона, Кэстльри, новаго короля (Георга IV) и др. еще имѣвшіе упорныхъ защитниковъ. Но Соути въ предисловіи къ своему "Видѣнію Суда" прямо затронулъ Байрона, какъ бы вызвалъ его на единоборство. Прямо намекая на автора "Донъ-Жуана", Соути говоритъ объ его испорченномъ воображеніи, о ненависти его къ божественному откровенію, о бунтѣ его противъ священныхъ установленій и правилъ человѣческаго общества; онъ далѣе называетъ всю новую литературную школу, во главѣ которой стоялъ Байронъ, "сатанинскою школою", утверждаетъ, что въ развращенныхъ и ужасныхъ образахъ, которые эта школа рисуетъ, царитъ духъ Веліала и Молоха, сатанинская гордыня, наглое нечестіе и т. д.

Байронъ отвѣтилъ на это весьма неудачно. Отвѣчая руганью на ругань (въ добавленіи къ "Обоимъ Фоскари". См. примѣч. къ этой трагедіи), онъ ни съ того, ни съ сего заговорилъ о клеветническихъ обвиненіяхъ и слухахъ, "которые распространялъ м-ръ Соути, возвратившись изъ Швейцаріи". Соути тотчасъ же (въ январѣ 1822 года) печатно на это возразилъ, что никакихъ клеветъ насчетъ Байрона онъ не распространялъ, но что относительно нравственныхъ качествъ произведеній своего противника онъ остается при прежнемъ мнѣніи. Выражено все это было въ томъ же оскорбительномъ тонѣ, въ какомъ велась вся полемика. Соути обвинялъ Байрона въ писаніи пасквилей, въ сознательномъ очерненіи людей и т. д. и т. д. Байрона и всю его "сатанинскую школу" Соути обвинялъ въ враждѣ къ религіи, учрежденіямъ и нравственности, царящимъ въ ихъ отечествѣ. Кромѣ того Соути съ явною насмѣшкою просилъ лорда Байрона въ другой разъ напасть на него, Соути, въ стихахъ (а не въ прозѣ), ибо это послужитъ извѣстной сдержкой для человѣка, который, какъ видно, "столь мало владѣетъ собою".

Соути говорилъ о стихотворномъ размѣрѣ, какъ объ уздѣ для байроновскаго темперамента, но онъ плохо зналъ средства, какими располагалъ его противникъ. Правда, въ первой ярости Байронъ, жившій тогда въ Равеннѣ, послалъ черезъ одного изъ своихъ друзей вызовъ на дуэль Соути, но этотъ вызовъ переданъ Соути не былъ. Тогда онъ обратился къ болѣе подходившему образу дѣйствій и сталъ торопить печатаніе отосланнаго еще въ октябрѣ 1821 года въ Лондонъ своего сатирическаго "Видѣнія Суда" (начатаго вскорѣ послѣ появленія одноименнаго произведенія Соути и законченнаго къ осени того же года). Скорое появленіе въ печати этой сатиры, конечно, было бы самымъ удачнымъ отвѣтомъ на ироническую выходку Соути, приглашавшаго Байрона вести борьбу въ стихахъ. Но времена стояли не такія, чтобы можно было сразу найти издателя для такой рѣзкой и ядовитой филиппики противъ покойнаго короля и его панегириста. Только въ вышедшемъ 15 октября 1822 года номерѣ журнала "Либералъ" байроновская сатира увидѣла свѣтъ. Байронъ подписался "Quevedo Redivivus," имѣя въ виду испанскаго автора XVII вѣка Кеведо-и-Виллегаса, "Видѣнія" котораго въ фантастической формѣ давали сатирическое изображеніе житейскихъ пороковъ и безобразій.

О главномъ содержаніи сатиры мы уже говорили; намъ остается лишь отмѣтить, сколько и политическаго такта, и умѣнья, не увлекаясь остротою личныхъ чувствъ, соблюсти масштабъ,-- проявилъ Байронъ, посвятивши Соути только нѣсколько послѣднихъ строфъ: "поэтъ-лауреатъ" въ общественномъ отношеніи, конечно, былъ менѣе характерной и менѣе интересной фигурой, нежели воспѣтый имъ монархъ,-- и Байрону подсказало чувство мѣры, кому сколько мѣста отвести въ своей сатирѣ.

Байроновское "Видѣніе Суда" имѣло громкій успѣхъ; этому успѣху не повредилъ, конечно, и процессъ, затѣянный правительствомъ противъ издателя сатиры (Джона Гонта) и кончившійся, уже послѣ смерти Байрона, въ іюлѣ 1824 года, присужденіемъ Гонта къ штрафу въ сто фунтовъ стерлинговъ.

Евг. Тарле.

СИДѢНІЕ СУДА.

написанное Quevedo Redivivus въ отвѣтъ на поэму подъ такимъ же заглавіемъ автора "Уота Тэйлора".

Онъ Даніилъ второй, я повторяю.

Спасибо, жидъ, что подсказалъ ты мнѣ

Сравненіе такое.

Венеціанскій Купецъ, д. IV, сц. 1.

Говорятъ очень вѣрно, что "одинъ дуракъ порождаетъ многихъ* (что глупость заразительна), a y Попа есть стихъ, гдѣ сказано, что "дураки вбѣгаютъ туда, куда ангелы едва рѣшаются вступить". Если бы м-ръ Соути не совался туда, куда не слѣдуетъ, куда онъ никогда до того не попадалъ и никогда болѣе не попадетъ, нижеслѣдующая поэма не была бы написана. Весьма возможно, что она не уступаетъ его поэмѣ, потому что хуже послѣдней ничего не можетъ быть по глупости, прирожденной или благопріобрѣтенной. Грубая лесть, тупое безстыдство, нетерпимость ренегата и безбожное лицемѣріе поэмы автора "Уота Тэйлора" до того чудовищны, что достигаютъ своего рода совершенства -- какъ квинтэссенція всѣхъ свойствъ автора.

Вотъ все, что я могу сказать о самой поэмѣ, и я прибавлю только нѣсколько словъ о предисловіи къ ней. Въ этомъ предисловіи благородному лауреату угодно было нарисовать картину фантастической "сатанинской школы", на которую онъ обращаетъ вниманіе представителей закона, прибавляя такимъ образомъ къ своимъ другимъ лаврамъ притязанія на лавры доносчика. Если гдѣ нибудь, кромѣ его воображенія, существуетъ подобная школа, то развѣ онъ не достаточно защищенъ противъ нея своимъ крайнимъ самомнѣніемъ? Но дѣло въ томъ, что м-ръ Соути, какъ Скрубъ, заподозриваетъ нѣсколькихъ писателей въ томъ, что они "говорили о немъ, потому что они сильно смѣялись".

Я, кажется, достаточно знаю большинство писателей, на которыхъ онъ, повидимому, намекаетъ, чтобы утверждать, что каждый изъ нихъ сдѣлалъ больше добра своимъ ближнимъ въ любой годъ, чѣмъ м-ръ Соути навредилъ себѣ своими нелѣпостями за цѣлую жизнь, a этимъ не мало сказано. Но я долженъ предложить еще нѣсколько вопросовъ:

Во 1-хъ, дѣйствительно ли м-ръ Соути авторъ "Уота Тэйлора"?

Во 2-хъ, не было ли предлагаемое имъ лѣкарство отвергнуто по закону высшимъ судомъ излюбленной имъ Англіи, какъ богохульственное и вредное сочиненіе?

Въ 3-хъ, не назвалъ ли его Вильямъ Смитъ открыто въ парламентѣ "злобнымъ ренегатомъ"?

Въ 4-хъ, развѣ онъ не поэтъ-лауреатъ, хотя y него на совѣсти есть такіе стихи, какъ о цареубійцѣ Мартинѣ?

И въ 5-хъ, соединяя всѣ предшествовавшіе пункты, какъ y него хватаетъ совѣсти обращать вниманіе закона на произведенія другихъ, каковы бы они ни были?

Я уже не говорю о гнусности такого поступка -- она слишкомъ очевидна, но хочу только коснуться причинъ, вызвавшихъ его; онѣ заключаются не болѣе и не менѣе какъ въ томъ, что его недавно слегка высмѣяли въ нѣсколькихъ изданіяхъ -- такъ же какъ его прежде высмѣивали въ "Anti-jacobin" его теперешніе покровители. Отсюда вся эта ерунда про "сатанинскую школу" и т. д.

Какъ бы то ни было, a это вполнѣ на него похоже -- "qualis ab incepto".

Если нѣкоторые читатели найдутъ въ нижеслѣдующей поэмѣ нѣчто оскорбительное для своихъ политическихъ убѣжденій, то пусть они винятъ въ этомъ м-ра Соути. Пиши онъ гекзаметры, какъ онъ писалъ все другое, автору не было бы до этого никакого дѣла, если бы только онъ избралъ другой сюжетъ. Но возведеніе въ святые монарха, который -- каковы бы ни были его семейныя добродѣтели -- не прославился никакими успѣхами и не былъ патріотомъ (нѣсколько лѣтъ его царствованія прошли въ войнахъ съ Америкой и съ Ирландіей, не говоря уже о его нападеніи на Францію) -- это, какъ и всякое преувеличеніе, естественно вызываетъ протестъ. Какъ бы о немъ ни говорилось въ этомъ новомъ "Видѣніи", исторія не будетъ болѣе благосклонна въ своемъ сужденіи о его государственной дѣятельности. Что касается его добродѣтелей въ частной жизни (хотя и стоившихъ очень дорого народу), то онѣ внѣ всякаго сомнѣнія.

Что касается неземныхъ существъ, выведенныхъ въ поэмѣ, я могу сказать только, что знаю о нихъ столько же, сколько и Робертъ Соути, и кромѣ того я, какъ честный человѣкъ, имѣю больше права говорить о нихъ. Я кромѣ того отнесся къ нимъ съ большей терпимостью. Манера жалкаго помѣшаннаго лауреата творить судъ въ будущемъ мірѣ такая же нелѣпая, какъ его собственныя разсужденія въ этой жизни. Если бы это не было абсолютно комично, то было бы еще хуже чѣмъ глупо. Вотъ все, что можно сказать объ этомъ.

Quevedo Bedivivus.

P. S. Возможно, что нѣкоторымъ читателямъ не понравится свобода, съ которой святые, ангелы и духи разговариваютъ въ этомъ "Видѣніи". Но я могу указать на прецеденты въ этомъ отношеніи, на "Journy from this world to the next" Фильдинга на мои, Квеведо, "Видѣнія" по испански и въ переводѣ. Пусть читатель обратитъ вниманіе и на то, что въ поэмѣ не обсуждаются никакіе догматы, и что личность Божества старательно скрыта отъ взоровъ, чего нельзя сказать про поэму лауреата. Онъ счелъ возможнымъ приводить слова Верховнаго Судіи, причемъ онъ говоритъ въ поэмѣ вовсе не какъ "школьный святой", a какъ весьма невѣжественный м-ръ Соути. Все дѣйствіе происходитъ y меня за предѣлами небесъ, и я могу назвать, кромѣ уже названныхъ произведеній, еще "Wife of Bath" Чоусера, "Morgante Maggiore" Пульчи, "Tale of a Tub" Свифта въ подтвержденіе того, что святые и т. д. могутъ разговаривать вполнѣ свободно въ произведеніяхъ, не претендующихъ на серьезность. Q. R.

М-ръ Соути, будучи, какъ онъ говоритъ добрымъ христіаниномъ, и человѣкомъ злопамятнымъ, угрожаетъ мнѣ повидимому возраженіемъ на этотъ мой отвѣтъ. Нужно надѣяться, что его духовидческія способности станутъ за это время болѣе разумными, не то онъ опять впутается въ новыя диллемы. Ренегаты якобинцы даютъ обыкновенно богатый матерьялъ для возраженій. Вотъ вамъ примѣръ: М-ръ Соути очень хвалитъ нѣкоего мистера Ландора, извѣстнаго въ нѣкоторыхъ кружкахъ своими латинскими стихами, и нѣсколько времени тому назадъ, поэтъ-лауреатъ посвятилъ ему стихи, превозносящіе его поэму "Гебиръ". Кто бы могъ предположить, что въ этомъ самомъ Гебирѣ названный нами Савэджъ Ландоръ (таково его мрачное имя) ввергаетъ въ адъ не болѣе не менѣе, какъ героя поэмы своего друга Соути, вознесеннаго лауреатомъ на небо Георга ІІІ-го. И Савэджъ умѣетъ быть очень язвительнымъ, когда пожелаетъ. Вотъ его портретъ нашего покойнаго милостиваго монарха:

"(Принцъ Гебиръ, сошедшій въ преисподнюю, обозрѣваетъ вызванныя по его просьбѣ тѣни его царственныхъ предковъ и восклицаетъ, обращаясь къ сопровождающему его духу"):

"Скажи, кто этотъ негодяй здѣсь подлѣ насъ? Вотъ тотъ съ бѣлыми бровями и косымъ лбомъ, вотъ тотъ, который лежитъ связанный и дрожитъ, поднимая ревъ подъ занесеннымъ надъ нимъ мечемъ? Какъ онъ попалъ въ число моихъ предковъ? Я ненавижу деспотовъ, но трусовъ презираю. Неужели онъ былъ нашимъ соотечественникомъ?-- Увы, король, Иберія родила его, но при его рожденіи въ знакъ проклятія пагубные вѣтры дули съ сѣверо-востока.-- Такъ значитъ, онъ былъ воиномъ и не боялся боговъ?-- Гебиръ, онъ боялся демоновъ, a не боговъ, хотя имъ поклонялся лицемѣрно каждый день. Онъ не былъ воиномъ, но тысячи жизней разбросаны были имъ, какъ камни при метаніи изъ пращи. A что касается жестокости его и безумныхъ прихотей -- о, безуміе человѣчества! Къ нему взывали и ему поклонялись!.." (Gebir, стр. 28).

Я не привожу нѣсколькихъ другихъ поучительныхъ мѣстъ изъ Ландора, потому что хочу набросить на нихъ покровъ съ позволенія его серьезнаго, но нѣсколько необдуманнаго поклонника. Могу только сказать, что учителя "высокихъ нравственныхъ истинъ" могутъ очутиться иногда въ странномъ обществѣ.

ВИДѢНІЕ СУДА.

І.

Апостолъ Петръ сидѣлъ y вратъ своихъ;

Его ключи -- отъ рая -- были ржавы,

Столь рѣдко, видно, бралъ онъ въ руки ихъ;

Не то, чтобъ вся обитель вѣчной славы

Была полна, но въ глубь сердецъ людскихъ

Проникла сила дьявольской державы

И много душъ своимъ упорствомъ бѣсъ

Успѣлъ давно отторгнуть отъ небесъ.

II.

Хоръ ангеловъ пѣлъ хрипло гимнъ нестройный,

Иныхъ почти не вѣдая заботъ,

Какъ выводить то ночь, то полдень знойный,

Или смирять падучихъ звѣздъ полетъ,

Иль горній бѣгъ кометы безпокойной,

Когда она, пронзая небосводъ,

Дробитъ хвостомъ ядро планеты встрѣчной,

Какъ утлый челнъ порою китъ безпечный.

III.

Сочтя свой трудъ свершеннымъ въ дольней мглѣ,

Въ святую высь вернулись серафимы;

Въ раю никто не думалъ о землѣ,

Лишь ангелъ-счетчикъ, стражъ неутомимый,

Взиралъ, какъ горько міръ погрязъ во злѣ,

Какъ росъ грѣха разгулъ неудержимый,

И, истощивъ за счетомъ два крыла,

Онъ все жъ не могъ узнать всю мѣру зла.

IV.

За этотъ срокъ такъ много дѣла стало,

Что, вопреки желанью своему --

Съ кѣмъ изъ земныхъ министровъ не бывало --

Пришлось просить сотрудниковъ ему;

И вотъ благое небо начертало,

Чтобъ, бѣдному, не чахнуть одному,

Шесть ангеловъ отправить въ услуженье

Да дюжину святыхъ въ распоряженье.

V.

Для райской службы -- славный вышелъ столъ

И всетаки на всѣхъ хватило дѣла:

Такъ много царствъ воздвигло свой престолъ,

Побѣдный мечъ не разъ былъ вскинутъ смѣло

И каждый день свой счетъ кровавый велъ,

При Ватерло дошедшій до предѣла --

И здѣсь-то перья бросили они

Изъ отвращенья къ мерзости рѣзни.

VI.

Но бросимъ это; то, что ужаснуло

Сердца святыхъ, описывать не мнѣ;

Къ тому же ярость адскаго разгула

Противна стала даже Сатанѣ,

Хотя онъ самъ направилъ мечъ и дуло,

Чтобъ мѣрой зла насытиться вполнѣ.

(Ему-бъ одно въ заслугу я поставилъ, --

Что онъ вождей обоихъ въ адъ отправилъ).

VII.

Недолгій миръ опустимъ; изъ него

Земля не больше пользы извлекала,

Адъ,-- какъ всегда, a небо -- ничего;

Въ тѣ дни лишь власть тирана возростала;

Но онъ дождется часа своего,

Хотя-бъ та власть "семиголовой" стала,

Какъ оный "звѣрь о десяти рогахъ":

Одни рога внушить намъ могугъ страхъ

ѴІІІ.

Былъ первый годъ второй зари свободы,

Когда Георгій Третій опочилъ,--

Тотъ, что любилъ всѣхъ деспотовъ, что годы,

Совсѣмъ слѣпой, въ безумьи жизнь влачилъ;

Прекрасный фермеръ, нѣжный другъ природы,

Глупецъ-король, что царство разорилъ!

Почилъ, оставивъ въ мірѣ подчиненныхъ,

Глупцовъ и тѣмъ же мракомъ пораженныхъ,

IX.

Почилъ!-- Никто не плакалъ въ этотъ часъ;

Гробъ утопалъ въ избыткѣ пышныхъ тканей

И золота; былъ бархатъ, былъ атласъ;

Все, кромѣ слезъ,-- помимо тѣхъ рыданій,

Чья скорбь звучитъ за плату, на заказъ;

Былъ вопль элегій, купленныхъ заранѣ,--

Герольды, мачты, факелы, какъ встарь,

Хоругви, словомъ,-- полный инвентарь

X.

Посмертной мелодрамы.-- Въ часъ прощальный,

Изъ всѣхъ глупцовъ, сбѣжавшихся толпой,

Кто изнывалъ душой своей печальной?

Ихъ взоръ туманилъ трауръ показной,

Влекла ихъ пышность свиты погребальной;

Когда же гробъ засыпанъ былъ землей,

Всѣмъ адскою насмѣшкою казалось,

Что столько денегъ съ гнилью зарывалось.

XI.

И вотъ онъ -- прахъ! Онъ могъ уже давно

Стать тѣмъ, чѣмъ должно, если бы природѣ

Возстановлять здѣсь было суждено

Огонь и воздухъ, землю, на свободѣ;

Но снадобья, бальзамы, полотно,

Чего въ простомъ не водится народѣ,

Ему въ землѣ мѣшали тлѣть нагимъ, --

Чтобъ разлагаться дольше, чѣмъ другимъ.

XII.

Теперь онъ мертвъ -- и людямъ до него ли!...

Пустая надпись, счетъ гробовщика

Да десять строкъ его послѣдней воли,--

Вотъ весь итогъ. Бѣда не велика:

Онъ умеръ,-- сынъ остался на престолѣ,

Въ немъ живы всѣ примѣты старика,

Лишь нѣтъ одной черты, весьма примѣрной,--

Любви къ женѣ, уродливой и скверной.

XIII.

"Подаждь, Творецъ, спасенье королю!"

Спасать такихъ!... Въ раю не столь просторно....

Богъ щедръ. Но пусть... Я вовсе не стою

За то, что казнь нужна и благотворна;

Быть можетъ я одинъ лишь признаю,

Что зло сердца скуетъ не столь упорно,

Разъ обуздать -- конечно, не всегда --

Безмѣрность кары адскаго суда.

XIV.

Я знаю самъ, что думать такъ -- безбожно;

Я знаю: тотъ, кто слѣпо убѣжденъ,

Что осужденье даже невозможно,

Пожалуй, первый будетъ осужденъ.

Все въ нашей церкви -- свято, непреложно,--

Такъ учатъ всѣхъ, кто въ Англіи рожденъ,--

A остальныя церкви, синагоги

Живутъ обманомъ, вѣрою убоги.

XV.

Пусть Богъ намъ всѣмъ поможетъ! Всѣмъ и мнѣ!

Я слабъ, обречь меня на муки ада

Такой-же трудъ ничтожный Сатанѣ,

Что мяснику достать овцу изъ стада;

Не то, чтобъ я пригоденъ былъ вполнѣ

Для блюда благороднаго, изъ ряда

Тѣхъ вѣчныхъ блюдъ, куда войдутъ, какъ снѣдь,

Должно быть, всѣ, чья доля -- умереть.

XVI.

Апостолъ Петръ сидѣлъ y двери рая,

Въ дремотѣ часто голову клоня;

Вдругъ грянулъ гулъ, пространство содрогая,

Порывъ потока, вихря иль огня,--

Ну, словомъ, чья-то сила неземная

Низверглась въ тишь безтрепетнаго дня;

Но тамъ, гдѣ все бы въ мірѣ трепетало,

Петръ лишь сказалъ: "Еще звѣзды не стало!"

XVII.

Ho не успѣлъ онъ вновь забыться сномъ,

Какъ вдругъ явился ангелъ и такъ больно

Своимъ блестящимъ, радужнымъ крыломъ

Задѣлъ Петра, что тотъ зѣвнулъ невольно.

Онъ крикнулъ: "Встань!" -- И сталъ летать кругомъ,

Что твой павлинъ, въ красѣ самодовольной.

Святой сказалъ: "Что значитъ этотъ гамъ?

Не Сатана ль собрался въ гости къ намъ?"

XVIII.

"Георгій Третій умеръ!" -- "Такъ! ты все же

Скажи мнѣ толкомъ, кто же онъ такой".--

Георгій кто? Кто Третій? Ахъ ты, Боже,--

Король британскій!-- "Разъ онъ съ головой,

Я очень радъ столь рѣдкому вельможѣ.

A то здѣсь былъ король совсѣмъ иной;

Его въ раю отвергли бъ непремѣнно,

Не брось онъ въ насъ главой усѣкновенной.

XIX.

"Король французскій, что ли... Человѣкъ,

Раздавленный короною земною,

Вдругъ хочетъ быть увѣнчаннымъ навѣкъ,

Какъ мученикъ! И еслибъ подъ рукою

Былъ мечъ, которымъ ухо я отсѣкъ,

Я бъ показалъ... Но такъ какъ здѣсь со мною

Былъ только ключъ, то, вскинувъ ключъ свой вдругъ,

Я могъ лишь выбить голову изъ рукъ.

XX.

"Онъ такъ завылъ, что, право, поневолѣ

Былъ принятъ въ рай и вотъ ужъ много дней

Сидитъ онъ съ Павломъ въ звѣздномъ ореолѣ;

Поди, и самъ святой Варѳоломей

Добиться могъ отнюдь не лучшей доли,

Явившись въ небо съ кожею своей,

Чѣмъ онъ -- съ такою слабой головою,

Дубовою, нелѣпой и пустою.

XXI.

"Явись она на собственныхъ плечахъ,

Тогда бъ совсѣмъ иное было дѣло;

A то участье, мысль о палачахъ,

Какъ колдовство, святыми овладѣло,

И голова пустая, этотъ прахъ,

Была опять посажена на тѣло:

Вѣдь здѣсь не могутъ -- такъ ужъ завели! --

Не портить дѣло мудрое земли".

XXII.

Въ отвѣтъ же ангелъ: "Полно волноваться!

На этотъ разъ король въ порядкѣ, цѣлъ,--

Онъ лишь не зналъ, куда ему податься,

И всякій имъ, какъ куклою, вертѣлъ;

На то здѣсь судъ, чтобъ въ этомъ разобраться,

A разсуждать -- совсѣмъ не нашъ удѣлъ;

У насъ съ тобою цѣль, увы -- иная --

Свершать свой долгъ, отнюдь не разсуждая".

XXIII.

Пока здѣсь шелъ весь этотъ разговоръ,

Какъ тихій вихрь, взметнувшійся высоко,

Чей свѣтлый бѣгъ и радостенъ и скоръ:

Рать ангеловъ явилась издалека,

Пересѣкая царственно просторъ,

Что лебедь гладь лазурнаго потока,--

И съ ней старикъ незрячій и сѣдой

Съ душою столь же дряхлой и слѣпой.

XXIV.

Но вслѣдъ за ихъ лучистою толпою

Духъ Сумрака явился въ тотъ же мигъ,

Какъ вихрь, рожденный тучей грозовою,

Чей бурный бѣгъ губителенъ и дикъ;

Величьемъ думъ и вѣчною враждою

Отмѣченъ былъ его безсмертный ликъ --

И тамъ, куда онъ устремлялся взоромъ,

Ночная тьма вставала надъ просторомъ.

XXV.

На входъ, куда проникнуть онъ не смѣлъ,

Остановивъ стремительность полета,

Съ такой враждой безсмертной онъ глядѣлъ,

Что Петръ готовъ былъ кинуться въ ворота;

Онъ трепетно ключами загремѣлъ

И на челѣ явились капли пота:

И этотъ потъ, что ликъ его омылъ,

Не просто потъ, a свѣтлый ихоръ былъ.

XXVI.

Всѣ ангелы,-- какъ робкихъ птичекъ стая

Предъ соколомъ,-- не въ силахъ скрыть испугъ,

Сомкнулись въ кучу -- искрясь и блистая,

Какъ въ Оріонѣ свѣтлый звѣздный кругъ,--

Скрывъ старика, что прибылъ, самъ не зная,

Куда, хотя онъ столь надежныхъ слугъ

И не имѣлъ (въ большомъ числѣ исторій

Доказано, что каждый ангелъ -- тори).

XXVII.

Вдругъ, чьи-то руки быстро развели

Врата небесъ и съ тихимъ трепетаньемъ

Разлился свѣтъ, по близости,-- вдали,--

Раскинулся надъ цѣлымъ мірозданьемъ

До жалкой точки, сумрачной земли,

Гдѣ снова вспыхнулъ сѣвернымъ сіяньемъ

Надъ полюсомъ, тѣмъ самымъ, что, во льдахъ,

Былъ виденъ Пэрри въ "Мельвильскихъ водахъ".

XXVIII.

И въ тотъ же мигъ изъ двери заповѣдной

Явился Духъ лучистой красоты,

Въ сіяньи славы, точно стягъ побѣдный,

Сверкающій, какъ пламя, съ высоты.

Мои слова -- лишь отблескъ слишкомъ блѣдный,--

Во мракѣ праха меркнетъ свѣтъ мечты

Въ душѣ людской,-- но есть и исключенье:

Бредъ Боба Соути, яркій безъ сомнѣнья.

XXIX.

Пришедшій былъ Архангелъ Михаилъ:

Видъ ангеловъ, архангеловъ... ихъ лица