ЧАСТЬ II.

ГЛАВА I.

Светлый праздник. -- Увеселения поросцев. -- Отплытие в Навплию. -- Идра. -- Монастырь Св. Илии. -- Специя. -- Аргосский залив. -- Гомеровы царства. -- Столица Греции. -- Судьба мечети. -- Дамы. -- Генерал Жерар. -- Калержи. -- Заслуги и требования. -- Филеллены. -- Граф Санта-Роза. -- Тарела. -- Альмейда. -- Полковник Р-ко. -- Корпус эвельпидов. -- Регулярные полки. -- Русские пушки. -- Министерство. -- Сенат. -- Смесь костюмов.

Наша эскадра праздновала Воскресение Христово в Поросе. С благоговением внимали жители в полуночный час торжественному грому кораблей, который заглушал хриплый голос городских колоколов.

Но если бедные церкви острова не могли с приличным великолепием праздновать сей день,[2] по крайней мере жители постарались заменить это увеселениями в продолжение Святой недели. По берегу Мореи, на перешейке, во всех местах, где зеленая поляна, или майская тень, или перспектива моря и гор привлекали народ, веселые группы предавались пляскам и играм со всею страстью юга. Моряки, в куртках яркого цвета, в неизмеримых шароварах, подвязав, тонким платком голову -- или шумно рассуждали кругом огромного ковша с резинным вином, или, одушевленные чудною гармонией семиструнной скрипки и восточной цитры, веселились танцем островитян, тихим, любовным, как Ионический нрав. В другом месте вы могли бы любоваться смелыми прыжками и дикою живостью румельотской пляски, которая так верно напоминает древний пиррихий, и так пристала военному племени. Игра драпировки, при живых движениях танцующих, удачно обрисовывает их стан, и придает какой-то воздушный полет их цепи.

В сих плясках женщины не участвуют; но в стороне, среди круга, составленного из матерей и бабушек, девы без резвости, с боязливым удовольствием, составляют свой[3] хоровод, под внимательною ревностью своих братьев или суженых. Мы на рубеже Европы с Азией.

Пляска островитян, обыкновенно называемая Ромейкою, составлена из полуотверзтого круга, которого один конец беспрерывно гонится за другим, и никогда с ним не сходится. Это образ каких-то мыслей и чувств. Он напоминает последнюю пляску дев Калавритской области, которые, составив полукружие на высоте скалы, под припевом могильных песней, одна за другою мерно бросались в пропасть. Турки, приближаясь туда, думали, что это воздушные танцы и полеты духов.

Когда катера с командою, отпущенною на берег, пристают к городу, христосованья добродушных матросов с единоверцами не имеют конца, особенно если кубок красиво оживит в пестрой толпе праздничное веселие.

Наша эскадра ждала попутного ветра для выхода из залива; ее назначение было в Навплию -- новую столицу греческого государства.

В исходе апреля, окончив все починки, корабли в весеннем туалете оставили порт, с кокетством дам, сбирающихся на бал.[4]

Обогнув Порос, мы спустились к широкому каналу, составленному Морейским берегом и Идрою. Идра -- колоссальный камень, голый и безводный, и почти со всех сторон неприступный, кругом которого море или лежит безжизненное, как бы подавленное им, или мучиться в тесноте порывами ветров. Среди скал тянется широкий амфитеатр домов, между которыми видны огромные и правильные гранитные здания; это дома приматов. На высокой горе, над городом, монастырь пророка Илии построен на таком возвышении, как эмблема чудесного его восшествия на небо. Он памятен тем, что служил клеткой для Морейского орла -- Колокотрони, во время междоусобий.

Морейский берег и здесь зеленеет бледною оливковой рощей, и садами островитян в Периволе; самые горы его показывают следы прозябания, и взгляд, утомленный гранитом Идры, любит отдыхать на их зелени. Но в проходе между Идрою и Идроном, с обеих сторон поднимаются, наравне с мачтами, совершенно перпендикулярно над морем, голые скалы. Среди столь грубых кулис[5] выходит вдалеке Специя со своими садами, со своими белыми домами, разбросанными на широком пространстве по взморью, со своими мельницами, с мачтами в порте, и с парусами лодок, которыми пестреет кругом море; от нее в стороне Спецопула покрылась вся садами, коих зелень спускается до самых волн.

Пройдя узким каналом Специи, увидите одну из самых великолепных, из самых обширных морских картин. Это Аргосский залив. Нигде, может быть, верхи гор не составили столь фантастически переломанной линии, нигде полусвет изгибов и долин не теряется в столь гармонической перспективе, слившись отливом с поверхностью моря. Море за кормою еще теряется в свободе неизвестного горизонта, а пред вами, постепенно суживаясь, в виде безмерной реки, опирается наконец о снежные горы Аргоса, о скалы Порт-Толона и Паламиды. Бати дует здесь свежо и постоянно; в летний день, разгоряченная полуденным зноем долина Аргоса, разинув пасть своего залива, вдыхает свежий морской ветер. Ходу было до 9-ти узлов под лиселями, и мы успели[6] прежде ночи бросить якорь среди английских и французских кораблей, на Навплийском рейде.

Пред нами долина, в которой развился первобытно дух древнего геройства Греции, в которой вмещалось четыре из государств Илиады: Аргос, Микины, Тиринт и Навплия. На двух ее оконечностях стоят, как передовые стражи, исполинские памятники Венеции -- крепость на горе Ларисе, над Аргосом, и Паламида.

Наполи обтянулась вся крепостями; на возвышении стоит цитадель Ичь-Кале, а посреди порта крепкий замок Буржи. Это имена Турецкия на строениях Венеции, но классическое имя Паламиды, уваженное временем, сохранилось со времен Гомеровых неизменно.

На другой день я осматривал город, один из всех городов Греции, не истребленный войною; в нем укрывалось правительство в эпоху Ибрагима, и могло видеть стан 40.000 арабов, расположенных в долине на пушечный выстрел.

Навплия представляет смесь зданий дряхлых с красивыми домами нового построения, улиц неопрятных, немощеных с прекрасным[7] шоссе, венецианских казарм и турецких мечетей.

Полуразвалившийся дворец Проведитора своими высокими окнами и сводами напоминает архитектуру Венеции; лев Святого Марка, который торчит здесь и там по укреплениям -- ее могущество, а часто встречаемая горделивая надпись Нос aelernitaiis monumentum posuit -- ее тщету. Память Венеции сохранилась на крепостях, память турок в фонтанах и в красивых мечетях. Надписи из Корана покрывают золотыми узорами огромные мраморы над иссякшей струей. Нельзя не пожалеть о том, что после турок так мало заботились о сохранении сих фонтанов, как будто бы они были только годны для омывания грехов мусульман.

Из трех мечетей бывших при владении турок, одна обращена в церковь, другая в училище, третья в клуб. Сия последняя особенно очень красивой архитектуры; на куполе нет ни луны, ни креста; но правильное его полушарие напоминает Святую Софию. И этот храм правоверных служил несколько лет для совещаний депутатских, и наконец[8] обращен в залу концертов и балов; не озаботились даже и о том, чтобы покрыт паркетом его каменный пол, на что так горько жаловались Навплийские дамы.

Моральное состояние греческой столицы представляет такую же пестроту, как и самый город. Здесь найдете много образованных в Европе молодых людей, служащих в Министерствах, и еще более безграмотных генералов, пребывающих в азиатском быту; много горячих голов, досадующих, что прошла пора революций, и много офицеров регулярных полков, совершенно преданных правительству; много женщин, свято сохраняющих костюм своих матерей и восточную строгость в обращении, и несколько дам, которые как феномены блестят парижским воспитанием, и простирают до нельзя свободу европейского обращения.

В это время Навплийское общество сбиралось на вечерах, у резидентов, или у генерала Жерара, или у князя К-жи. Жерар, полковник французской службы, назначен в Грецию образователем регулярного войска; он забавляет иногда и войско и публику[9] своими фантазиями, своими красными сапогами a l'orientale, своими речами перед фронтом, где он воображает себя новым Улиссом пред ратью ахеян, и пр. Но жена его получила в наследство красоту первой актрисы нашего века -- своей матери.

Мы более посещали дом полковника Калержи, который так любит Россию. Он провел свое детство в петербургской роскоши; воспитанный потом в Париже, он рано простился с радостями европейской жизни, чтоб насладиться другими радостями более живыми, бурными и подобными смелым подвигам его родины. Изрубленный водном сражении, он лежал между телами убитых товарищей и, по обычаю турок над трупами, он лишился одного уха, которое в мешке, наполненном подобными трофеями, было отправлено Пашею в Константинополь. Его мнимая смерть обратилась потом в действительный плен, из которого он был выкуплен за большие суммы. Рыцарь в полном смысле, он не мог обойтись без рыцарского любовного приключения. Его любовь зародила в 1826 году кровавое междоусобие, и запечатлелась истреблением[10] красивого городка Софико и смертью соперника. Склонный по природе к партизанскому удальству, он, по заключении мира, присмирел, сделавшись начальником кавалерии и адъютантом президента.

Навплия особенно изобилует военными; кроме офицеров регулярных полков, сюда стеклось множество людей, которые дрались ли с неприятелем, или нет, но всегда найдут какой-нибудь случай Греческой революции, в котором докажут вам, что без них неминуемо погибло бы отечество. Все эти люди требуют почетных мест; хотят сделаться судьями, губернаторами, директорами; если мимоходом заметите им, что они и дел не разумеют, и грамоте не учились, они готовы вам отвечать, что на это есть секретари.

Между военными особенный класс составляет остаток филелленов. Впервые годы Греческой революции, когда еще не простыл энтузиазм, рожденный усилиями потомков Леонида и Фемистокла, когда в каждом городе Европы и Америки был греческий комитет, и особенно дамы, может быть, по чувству, может быть, по моде, приняли столь живое[11] учате в судьбе элленов -- много благородных молодых людей великодушно поспешили под знамя креста. Эпоха крестовых походов невозвратно прошла; но если подействовал когда-то дух религии на целые массы народов -- теперь голос страждущего человечества, и голос классических воспоминаний, так глубоко врезанных в сердце первым воспитанием, заставил многих энтузиастов принять действительное участие в борьбе Греции.

К несчастью, не одно благородное рвение к делу элленов, не один энтузиазм привлекал в сию страну филелленов со всех европейских государств. Вспомним, что в 1821 году революционная лихорадка пробежала Аппецинский и Пиренейский полуострова; толпы изгнанников, не находя лучшего поприща, принимались за борьбу греков с турками. Много старых офицеров, которые, потревожив Европу два десятилетия, не находили наконец в ней пристанища -- отправлялись в Грецию за новыми лаврами и за жалованьем.

Прибавьте к тому множество мелких честолюбцев, множество искателей приключений, множество людей, которые, соскучив в покое,[12] пришли в Грецию сами не зная зачем, и вы увидите, что общность этого легиона представит что-то очень жалкое.

Мечтатели и студенты Германии летели туда с поэтической надеждою записать свои имена на освобожденном Партеноне; каждый из беспокойных умов других государств думал взять, в руки кормило новообразуемого правления, каждый отставной поручик -- обломок Великой Армии -- метил в должность главнокомандующего. Что же вышло? Прозаические неудовольствия охладили первых; народная гордость греков не давала вторым вмешиваться вдела правительства, а третьи увидели наконец, что и образ войны им не знаком, и греческий солдат не любит и не понимает их тактики.

Кончилось тем, что одни, довольствуясь приобретенным титлом филеллена, возвращались восвояси и рассказывали за новость, что Греция страх переменилась со времен Анахарсиса; другие, забыв все красноречивые рассказы про свое участие в борьбе за веру, про свою преданность к потомкам героев, хладнокровно отправлялись под знамена турок и[13] египтян, и дрались против греков в рядах Ибрагима.

Тем дороже для человечества имена благородных людей, которые с твердостью презрели неудачи, труды и несчастия, и дали примерь самой бескорыстной преданности Греции. Лучшие из них погибли с полковником Тарела в битве при Пете (1822), и на острове Сфактерии с графом Санта-Роза (1825). Из небольшого числа переживших кровавую эпоху революции, особенное внимание заслуживает полковник Альмейда, который в это время был комендантом Навплийских крепостей. Он португалец; пользуется совершенной доверенностью президента, и оправдывает ее своею преданностью и неутомимостью в трудных обязанностях своего звания. К тому же он имеет и другое достоинство, весьма важное в Греции: его одного боятся солдаты, и вместе с тем любят; впрочем, затрудняясь выговорить имя Альмейда, они дали ему другое, более знакомое в старину -- Ахмет-Ага.

Другой достойный филеллен, подполковник Р -- ко, занимал также весьма почетное место между греческими офицерами; он был[14] адъютантом президента, начальником артиллерии и директором корпуса эвельпидов.

Корпус эвельпидов (благонадежных) совершенно соответствует названию, которое дал президент сему заведению, им устроенному. В нем получало военное воспитание юношество -- надежда Греции -- и три года после учреждения корпуса, образованные молодые люди поступали из него в армию в офицеры.

В это время греческое правительство имело уже четыре пехотные батальона, полк артиллерии и образцовый батальон -- всего до 5000 регулярных солдат. Из нерегулярных румельотов было также сформировано 20 легких батальонов, каждый в 500 человек, так что Греция имела под ружьем до 15,000 человек; и была, при мудром правителе, в состоянии завести и поддерживать, кроме флота, такую сухопутную силу без займов. К тому же в Греции еще не был установлен рекрутский набор, и солдат получал, кроме провианта, около 150 рублей в год; сукно для него выписывалось из Франции. Значительным облегчением для греческого правительства было то, что пушки для полевой артиллерии и ружья[15] регулярных полков присланы в подарок Греции в 1829 году, на фрегате Елисавета ( Выписываем здесь несколько слов президента из письма его к сенату по сему случаю: "Щедроте Российского Императора обязаны мы значительным умножением наших военных материалов. Греция не может лучше выразить своей благодарности к великодушным ее покровителям, как усугубляя усилия свои к развитию и усовершенствованию своей военной системы. Для достижения сей цели, правительство вскоре будет требовать содействия сената, на которое мы полагаемся с совершенною доверенностью" ).

Артиллерия и два первые батальона были обмундированы совершенно по-европейски, но образцовый и 3-й и 4-й линейные, при регулярном обмундировании, сохранили свою народную фустанеллу и фешку. Их строй был весьма красив; офицеры были покрыты золотом. Кавалерия состояла из двух уланских и двух карабинерных эскадронов. Во всей организации войска была заметна с большим вкусом соединенная роскошь, которая во всяком другом случае была бы неприлична для Греции, по казалась необходимою, чтобы внушить народу любовь к регулярной службе.

Регулярному войску были вверены крепости[16] греческие, а нерегулярное было расположено по границе и в разных пунктах Румелии. Сие последнее было более обременительно для правительства, чем полезно в службе; но должно было содержать на жалованье толпу солдат и офицеров, в уважение старых заслуг и в избежание новых беспорядков.

Министерство графа Каподистрия состояло в это время из гг. Спилиади для внутренних дел, Ризо для внешних и торговли, графа Виаро Каподистрия для морских сил, Родиуса для военных, Гената для юстиции, Ставро с двумя товарищами для финансов, и Хрисогело для духовных дел и народного просвещения.

Все они назывались статс-секретарями, но были просто секретарями президента, каждый по своей отрасли. Ум президента присутствовал тогда во всех частях управления; даже значительные бумаги всякого министерства писались обыкновенно им собственноручно. И в то же время успевал он посещать все области, опустошенные войною, внимать голосу поселян, помогать нуждам их, собирать детей в училища, освобождать пленников из рук Мехмета-Али, и быть дальновидным[17] посредником в выгодах Греции пред европейскими государями.

Я говорил уже об его образе жизни. Когда принц Леопольд отказался от греческого престола, президент занял дом, который был изготовлен для его принятия, на площади называемой трех адмиралов, в память Наваринской битвы. Этот дом назвали дворцом, но и в нем граф Каподистрия продолжал свой прежний быт, свою простоту, которая так приятно напоминала древних философов в отечестве Фокиона. Он принимал в своем кабинете за письменным столиком; ни какого украшения не было заметно в нем, кроме золотого бюста Императора Александра.

Место бывших прежде сеймов, совещательных корпусов и пр. занимал уже два года Греческий сенат, состоящий из 27 членов. В нем заседали известнейшие лица всех частей Греции. Но сей Сенат никак не мог напомнить, по крайней мере наружными формами, ни совета Амфиктионов древней Греции, ни собрата Царей в Риме. В Сенате была оригинальная смесь костюмов: старинный[18] турецкий бениш, архипелажский шаровар, румельотская фустанела в сто аршин ширины, албанская чалма на бритой голове, немецкий фрак, венецианский полуплащ, -- моды двадцати веков и двадцати народов случайно сошлись в столь малочисленном собрании.

Впрочем, Сенат, хотя и состоящий большей частью из людей необразованных, показал во многих случаях, что здравый смысли благородное намерение были для Греции нужнее и спасительнее всех выспренних теорий.

ГЛАВА II.

Венецианские крепости. -- Казни. -- Маврогени. -- Нежность к цветникам. -- Их истребление. -- Облачная крепость. -- Чудесное ее взятие. -- Карикатурный приступ. -- Прония. -- Дилижансы. -- Албанец-проводник. -- Земля Миаулиса. -- Его неблагодарность.

Несколько дней осматривал я крепости Навплийские, богатые воспоминаниями.

После хаоса нашествий готфов и славянских племен, Готфрид Вилардуин и маркиз Монферрат, возвратившись из крестовых походов, осадили Навплию. По Константинопольскому трактату (1204), Морея отдана Венецианской Республике.

Венеция, поработив Грецию, продлила ее рабство долее собственного существования, покрыв ее высоты исполинскими укреплениями, в виде цепей; ибо только посредством изготовленных Венецией крепостей могли турки утвердить свое владычество в Греции.

Еще хранятся народные предания о кровавых распрях Венеции с турками под этими стенами. Широкий ров, окружающий городские[20] бастионы пред гласисом, теперь уже не наполнен водою. Показывают место, по которому фанатический полк правоверных прошел в брод, и водрузил в последний раз полумесяц над крылатым львом Республики. Это было в 1715 году; с того времени Греция три раза восставала против Порты, но только обильные потоки крови были следствиями морейских бунтов. Еще свежа в народной памяти казнь нескольких тысяч поселян и горцев под стенами Навплии, в 1775 году, когда албанцы посланные Портою, действуя вместе с капитан-пашею, славным Гуссейном, совершенно покорили мятежный полуостров.

Несколько сот палачей были заняты исполнением приказаний капитан-паши, который, сидя на возвышении, любовался кровавым зрелищем. Пятнадцать тысяч человек, загнанных туда со всех концов Пелопонеза, были обречены смерти ( Это ни сколько не преувеличено, известно, что в сию эпоху было предложено в Диване истребить все племя греков, не исключая ни женщин, ни младенцев. Сие предложение было принято большинством голосов, когда Гази-Гассан спросил: если мы истребим все это народонаселение, кто будет нам платить харач (поголовную подать)? Это замечание, которое так живо касалось интересов. Дивана, заставило призадуматься расчетливых советников -- и гроза миновала. ). Паша хотел насладиться и[21] последним вздохом ненавистных жертв; душа его освежалась в море крови, которая алым ковром окружала богатые цветники турецких садов. Подле него стоял в эту памятную минуту драгоман флота Маврогени; он дерзнул заметить паше, что кровь сожжет свежие цветы, столь любимые им. Сие незначащее замечание спасло жизнь половине пленных. Что удивит вас более: тонкость Маврогени, который, не смея умолять за своих единоверцев, успел обратить сожаление гуссейн-паши к цветкам, или чудовищное сожаление к цветкам облитым кровью ( Гуссейн-Паша прославился в летописях Турции и зверством, и силою характера, и причудами. Ему случилось встретиться с монахами Афонской горы, которые везли куда-то главу Иоанна Предтечи. Услышав о чудотворной ее силе, он отнял ее, держал всегда у себя, и усердно ей молился. (Турки веруют в Св. Иоанна, в Св. Димитрия и в Св. Георгия). Чудотворная глава потом долго хранилась в султанской казне, как драгоценность, и случаем досталась опять Афонской горе. Гуссейн-Паша воспитывал при себе молодого льва; десять лет был с ним неразлучен, и потом собственноручно его убил, опасаясь его лобзаний)

Последняя война опустошила и сады турецкие, и рощи, которые прежде украшали[22] Навплийские окрестности. Теперь все пусто, все голо. Несколько платанов случайно нашлись на берегу моря, и их цветущая группа призывает, часто под свою тень группы гуляющих.

Тесный сад притаился под горою Паламиды; в нем приятно в летний вечер подышать прохладою, ввиду снежных гор Аргоса. Над вами перпендикулярно поднимается на 250 метров гранитная гора, на высоте которой разлеглись укрепления Паламиды; голубой флаг сливается с греческим небом, и его белый крест рисуется одинокий в бесконечной лазури; а когда темные облака, нагнанные ветром залива, недвижно обтянут Паламиду свинцовым поясом, или сурово блуждают по ее голым ущельям -- высокая гора вросла в небо, и ее невидимая пушка, из среди облаков, подобна голосу грома над благоговеющим городом.[23]

Сторона Паламиды противоположная городу менее отлога; батарея ее названа юрушь, т. е. место приступа. Этот приступ довольно забавен: греки давно уже владели замком среди порта, а турки в крепостях умирали с голоду, и не стало ни кошек, ни собак, ни лошадей. Гарнизон Паламиды сделал тогда грекам предложение довольно расчетливое: вы приступом никогда не возьмете крепости, а мы добровольно сдать ее не можем, потому, что нам грозить по закону нашему бесчестная смерть; и так условимся: берите силою, приступайте, не обращая внимания на наши пушки, потому что, заряжая второпях опасности, мы забудем ядра. Условия исполнены; греческое войско подвинулось; батареи загремели холостыми зарядами; это карикатурное представление войны продолжалось около двух часов, и наконец, по данному сигналу, бодрое войско закричало ура, и пошло на батареи по лестницам, которые были изготовлены гарнизоном. Таким образом, турецкий гарнизон сохранил, по мнению коменданта, свою репутацию, а толпа нерегулярных солдат, без артиллерии, овладела крепостью, совершенно неприступной.[ 24]

Замок Буржи напоминает инквизиционные тюрьмы Венеции; его казематы, его подвалы, его ситерны, подобные ужасным колодезям, где страдали заключенники по приговору Совета десяти, составляют суровый лабиринт, в котором и теперь содержатся государственные преступники.

За гласисом красивое предместье Прония (провидение) напоминает о бывшем на сем месте в древности храме Минервы, прозванной Пронией. Я развалин сего храма не искал, но был восхищен цветущим состоянием предместья, построенного правильно на красивых пригорках.

Мне оставалось еще посетить развалины Тиринта, Аргос и Микины, и прекрасную долину, в которой царские дочери пасли свои стада, в патриархальный век Греции.

Употребление экипажей уже вводится в Греции. Заведены дилижансы между Навплией и Аргосом; но, желая посвятить несколько часов Тиринту, я предпочел верховую лошадь с проводником. Они стоят готовые, как биржевые извозчики, у городских ворот. Мой проводник был молодой албанец, с[25] таинственным выражением взгляда и уст, и с суровой гордостью своего племени; длинные ресницы осеняли глаза, постоянно опущенные в землю; передняя часть головы была обрита, а густые волосы, выпавши из под феши, в беспорядке волновались на плечах. Особенно тонкая и легкая нога напоминала его горное происхождение; он отрывисто отвечал на мои вопросы; он был уже несколько раз под ружьем, но, казалось, предпочитал настоящий быт, ибо во время войны никогда жалованья не получал, а чтоб наживаться грабежом был еще слишком молод.

Мы ехали прекрасным шоссе, проведенным президентом, между береговыми болотами, огородами и развалинами турецких загородных домов. Среди долины поднимается массивная скала, на высоте которой видна обитель отшельника; от ее подошвы до моря цветет дача Миаулиса. Богатая земля подарена ему президентом в награждение его службы; мой албанец заметил мне, что ни один из его единоземцев, румельотов, не удостоился подобной милости. Увидим, прибавил он, каково отблагодарит этот идриот! Миаулис[26] в сие время был уже отъявленным врагом графа Каподистрия.

Поведение сего храброго моряка было крайне предосудительно. Президент показал, что он умел ценить его старые заслуги Греции и его бескорыстие. Сенат не хотел согласиться на дарование ему казенной земли, и президент, после долгих прений, дал ему землю на свою ответственность. Первое неудовольствие на правительство оказал Миаулис, когда морской министр назначил мундир морякам, не спросивши его мнения; он удалился в Идру, и прервал все связи с министерством, президент, желая иметь его при себе, не подчиняя графу Виару, учредил Главный Морской Штаб, сделал его начальником оного, и передавал ему все управление флотом. Но Миаулис сухо отказался от столь почетного звания.

ГЛАВА III.

Древнейшие развалины. -- Развитие архитектуры с религией. -- Циклопы. -- Подземная спальня. -- Готический свод. -- Образцовая мыза. -- Царь Инах. -- Аргос. -- Его страдания. -- Кавалерийская казарма. -- Потеря древностей. -- Первозданный амфитеатр. -- Трагедия Софокла, и Греческий Конгресс. -- Прорицалище.

На зеленом грунте Аргосской долины лежат серые обломки Тиринта -- развалины древнейшего на европейском материке города. Плоско возвышенный холм составлял древний Акрополис, окруженный Циклопскими стенами, которых остатки и теперь местами имеют до сорока фут высоты; они без сомнения были гораздо выше, когда Геркулес свергнул с них Ифита.

Тиринт может служить чистым образцом древнейшей в мире архитектуры. Человек, еще чувствуя себя в полной силе молодой жизни, громоздил скалы на скалы, подражая природе в чудных зданиях ее гранитных громад на первородных горах. Как эти горы -- циклопские здания не нуждались[28] ни в каком цементе, ни в каком металле для связи камней, которых одна тяжесть составляет силу сцепления, переживающую тысячелетия. Сии развалины, напоминая нам человека, еще непокоренного игу искусств и вкуса, служат не одними историческими памятниками веков допотопных, но и открывают нам таинства первобытной древности, когда религия, еще неразлучная от гражданской жизни, смешивала бытие народа с бытием богов, и давала первобытным городами форму, и святыню храмов. Периметр Тиринта есть грубый, колоссальный очерк греческого храма, которого архитектура переменяя с каждым веком вкус и размеры, следует постоянно переменам форм политики и религии, и наконец, в первых веках нашей эры, пред своим упадком, воздвигает Олимпийский храм в Афинах, как верх греческого искусства, как последнюю ступень в богатых вымыслах язычества. Мифология, начинаясь суровым Хроном и титанами, постепенно рождает Минерву, Венеру, Харити муз; а архитектура переносится от циклопского здания к правильному фронтону, к легкому архитраву, и[29] от величественной простоты Дорической колонны до изящной капители Коринфского ордена.

Тиринт был развалиной уже в самую древнюю историческую эпоху Греции. Построение и разрушение его терялись в темных баснословиях, и предания об нем совершенно слились наконец с космогоническими понятиями древних. Эврипид в своей Илектре называет стены его небесными; но еще современники Гомера, пораженные огромностью и величием сих стен, назвали их циклопскими, приписывая их основание каким-то колоссальным существам ( Понятия о циклопах, как и все, что относится к глубокой древности Греции, чрезвычайно смешаны. У многих авторов находим, что для построения такого-то города были выписаны циклопы из Финикии или Египта. Это заставляет думать, что под именем циклопов разумели иногда каменщиков, имевших более средств к сооружению огромных зданий. Может быть, поселившееся в Греции племя египтян, которые прежде Греков знали употребление железа, называлось циклопским, а оставленные им колоссальные памятники возродили чудесные о нем предания. Сие тем более вероятно, что и имя циклоп -- египетское, и здания циклопские чрезвычайно подходят к массивности и безвкусию древней египетской архитектуры. ).[30]

В Тиринте виден подземный свод, под коим отдыхал, по преданию, Геркулес, и спали дочери Прета. Свод построен также с непобедимою прочностью, из одних кусков гранита, без цемента. В нем примечательна его переломанная дуга, которая заставляет нас искать начал готической архитектуры в космогонической древности.

На прилежащем к Тиринту поле заведена президентом модельная мыза, для усовершенствования земледелия и скотоводства в Греции. Грек, воспитанный в известном заведении сего рода, в мызе Рамбульета, в Париже, был директором, оной. В прекрасном доме, построенном среди ее, несколько сирот приобретали практические познания садоводства, столь нужные для усовершенствования сей отрасли промышленности, забытой в Греции. В модельной мызе можно иметь улучшенные виды всех растеши, природных Греции или привозных.

Столь полезное заведение, долженствующее дать новую жизнь почве Греции, приятно[31] занимает вас, подле древнейших памятников ее старинного существования.

От Тиринта до Аргоса богатые поля представляют бесконечную скатерть зелени, инде обнизанную бледными оливковыми деревьями, старинною часовней, незначащей развалиною, бедным селением. По большой дороге всегда стечение народное; поселянин гонит осла под тяжелою ношей, женщина несет в столицу свои кувшины с молоком, огромный воз без шума катится по гладкому шоссе, пикет улан под разноцветными флюгерами скачет сменить караулы, а далее шальная ватага английских мичманов несется во весь опор, на жалких клячах, которые вовсе не напоминают славы древних аргосских коней.

Проехав сады Даламанары, я приветствовал ложе реки прославленного Инаха -- отца прекрасной Ио, одной из соперниц Юноны, и праотца Аргосской долины и ее царского племени. Старик Инах вздумал быть судьей между Юноной и Нептуном, когда они спорили о владычестве над страною; рыцарские нравы века заставили его решить в пользу Юноны, но гнев Посейдона настиг мутную реку,[32] и она, и пятьдесят дочерей Инаха, или колодези Аргосской долины -- иссякли; с того времени старик Инах оставил со всем семейством сию страну. Связанный узами родства со всеми древностями Аргосской долины, он прежде всех подвергся своей судьбе: широкое его ложе не омывается теперь ни одной струей, и как алтарь лишенный своего божества, оно оплакивает потерянную реку.

Мы в областях Агамемнона; его столица и теперь занимает обширное пространство, под гранитной громадою Лариссы, на которой видны оставленные укрепления, начатые циклопами и конченные крестоносцами и турками.

Аргос в некотором расстоянии кажется бесконечным садом. Группы деревьев закрывают его незначащие здания, и тонкие кипарисы занимают место колоколен и минаретов.

В продолжение нескольких тысяч лет страдальческого существования, Аргос никогда не имел спокойной, продолжительной эпохи для своего развития. Напасти его, особенно в новейшие времена, разительно напоминают кровавую хронику царствовавшего в нем племени атридов, древние нашествия потомков[33] Геркулеса отразились чрез 3000 лет в нашествиях албанцев. Пострадав несколько раз при переходах из рук Венеции к турками обратно, Аргос наконец был совершенно разорен Ибрагимом. Если, за несколько лет пред сим, путешественник унывал, встречая здесь восточный минарет, гордо стоящий среди упавших Дорических колонн -- теперь все свалилось, все перемешалось; но каждая развалина носит мистическую надпись воздвигнувшей ее руки, или своего предназначения; и сколько воспоминаний наводит, и в какой мир переносит вас обломок древней колонны, застроенный в основание христианского храма, обращенного потом в мечеть! Все это как будто исписано историческими фактами.

Не ищите теперь в Аргосе пышных чертогов, о коих так надменно говорит вождь царей при осаде Трои. Показывают какое-то кирпичное здание, которому дают название Агамемнонова дворца, но его древность не идет далее византийского века.

Потерянные царские чертоги заменены теперь немногими новыми красивыми зданиями, которых легкие формы, среди груд развалин или[34] хижин, приятно напоминают вам, что наступает наконец эпоха возрождения столь древнего города.

Проехав садами, неровными улицами и базаром, в котором теснится народ около сотни лавочек, мы остановились пред городскою площадью, на которой построена президентом кавалерийская казарма -- огромное здание, вмещающее до 600 солдат и их конюшни. В стороне прекрасный дом Калержи, обыкновенно служащий дворцом правителя во время пребывания его в Аргосе; а кругом площади перемешались новые здания с обгорелыми развалинами. В Аргосе построил также президент прекрасную залу для училища, и церковь во имя Св. Иоанна Предтечи; и как во всех почти городах Греции, в Аргосе хранятся памятники его усилий для введения военной системы, для просвещения и для нравственного улучшения народа.

Павзаний видел в Аргосе храм Цереры, гроб Тиеста, героический памятник Персея и много других примечательных зданий; не говоря даже о древних, и новейшие[35] путешественники (Кларк), счастливее меня, видели всем городе развалины храмов Юпитера и Венеры; но все мои поиски были безуспешны: ни одной колонны, ни одного помоста древнего храма я не отыскал. Инде попадались мне мраморные обломки, в коих воображение мое силилось разгадать сомнительные только признаки глубокой древности. Сколько легких капителей, сколько статуй забытых богинь Аргоса превратились под грубым резцом последних веков в надгробные памятники варваров; голова богини лишилась своих восхитительных форм, и не узнается более в мраморной чалме, которая бессмысленно торчит на мусульманском кладбище. В полуразрушенной часовне показывали мне вделанный в стену барельеф, изображающий всадника; Аполлон ли это, которого первый храм был воздвигнут в Аргосе, или Кастор и Поллукс -- я узнать не мог. В другом месте я разбирал надгробные надписи, то победителя Немейских игр, то римлянки, поселенной в Аргосе, то рыцаря из свиты Вильгельма Вилардуина, то венецианского проведитора.[36]

На берегах Инаха найдено множество древних гробов, из которых достаются могильные вазы.

Но единственный памятник, которого никогда рука времени не изгладит -- это Аргосский амфитеатр. Углубление долины у подошвы Лариссы составило его первоначальную форму, а слои флецевого образования служили основою его ступеней. Рука человека здесь так счастливо пользовалась местными выгодами, что трудно узнать, что оставалось ей доделывать в театре, изготовленном самим потопом для творений Эсхила. До семидесяти широких ступеней составляют его пояс.

Простота и величие греческой драмы свято сохранились на исполинском ее памятнике. Ступени покрылись кустарниками и хворостом, и когда ветер пробуждает их шёпот, вы подумаете, что тени многих тысяч зрителей еще сидят на своих местах.

В каком другом театре Греции могли производить столь сильное впечатление гениальные трагедии, коих предметом был царский дом Аргоса и его несчастия и злодейства, которых предание тревожило еще народные[37] умы? Зритель с высоты амфитеатра мог видеть самые места, где происходило действие, повторяемое на сцене; и дворец, в котором лилась так часто, под ударами мести, кровь Атридов, и царскую баню, где измена и смерть встретили Агамемнона, и тропинку, по которой Илектра несла свою урну к гробу родителя.

Аргосский амфитеатр памятен и другого рода представлениями; в нем соединились в 1829 году депутаты Греции для IV Народного Конгресса. Мысль президента назначить для их заседаний место, коего классические воспоминания так возвышают душу достойна его благородного ума. В сем народном собрании греки показали совершенное согласие, и издали акты делающие честь их патриотизму, и достойные гения путеводителя, который ими правил.,

Недалеко от амфитеатра видна искусственная пещера, выточенная в горе Лариссе; ее подземные ходы заставляют думать, что здесь было прорицалище, в котором жрецы игрою акустики поддерживали народное суеверие. Может быть, на сем месте стоял храм[38] Минервы, о коем упоминает Павзаний, или Аргосской Юноны, которой статуя, работы Поликтета, была достойна Олимпийского Юпитера Фидиасова, и даже возбудила зависть художника, умевшего лучше представлять богов нежели людей (Юнона Аргосская была из лучших колоссальных статуй золотослоновой работы (chryselephantine). См. Jupiter Olympien или Теория Древнего Ваяния из слоновой кости и пр. Quatremere de Quincy.).

ГЛАВА IV.

Электра. -- Агамемнонов гроб. -- Скрытые сокровища. -- Англичане-искатели. -- Минины. -- Семейная злоба. -- Львы. -- Таинственное их значение. -- Первая колонна. -- Зародыш капители.-- Хроника Искусства. -- Сон у развалин.-- Источник. -- Долина. -- Птицы и первые обитатели. -- Азия.

Переночевав в Аргосе, я встал на рассвете окруженный образами Даная, Пелазга, Тиеста, Клитемнестры и всех воспоминаний, которые тревожили мое воображение во сне. В намерении продолжать еще мое путешествие в местах богатых ими, я оставлял себя в каком-то продолжительном сновидении, под очаровательным жезлом гения древности. Толпа сбиралась на рынке, дети весело отправлялись в Ланкастерский класс, а я, вслед за моим албанцем, молчаливо побрел по дороге, ведущей в Микины.

Многие путешественники жаловались на угрюмость своих проводников, и досадовали, что они не были ни в духе, ни в состоянии рассказать им что-нибудь о тех местах, которые с[40] ними осматривали. Я, признаюсь, был благодарен моему албанцу за его молчание. В Аргосской долине, где я так дорожу впечатлениями ее величия и ее памятников-- лепет чичерони был бы для меня несносен. Если хотите вполне насладиться восторгами подобных картин, не берите с собою даже и описаний путешественников. Вы не будете нуждаться, чтоб вам диктовались выписные мысли и чужие чувства, которые могут вас занять в кабинете, но пред гробом Агамемнона -- убьют только девственную красоту вашей мечты. Со мною была Софоклова Илектра; звучные ее стихи нашли давно знакомое эхо; и в той сцене, где она, не узнав еще Ореста в бедном путешественнике, описывает ему окрестности, и оскверненный злодействами чертог Микин--я видел самую живую картину окружавших меня предметов.

После двухчасовой езды мы въехали в бедную деревню Харвати; так называют теперь место древних Микин. При повороте у гранитной скалы мой проводник сказал: вот Агамемнонов гроб; и я увидел себя пред святынею, еще сохраняющей свое великое имя.[41]

С сей стороны вы увидите только раздвинутую скалу, обросшую кустарником, и в средине стену из правильных гранитов. Колоссальный камень составляет архитрав над входом; он имеет около тридцати фут в диагонали, и до колонн Исакиевского собора был огромнейший из высеченных рукою человека обломков гранита; над ним заросло кустарником треугольное отверстие, в коем были некогда символические изображения на камне.

Внутренность гроба представляет конический купол, высеченный в горе, в исполинском объеме, каковой придает Гомер своим гробам. Вышина его кажется около двенадцати сажен, но может быть, это преувеличено от темноты, среди коей так смело падает пук лучей из небольшого отверстия в верхнем центр. Сферическая стена его составлена из гранитов совершенно правильных форм; на них еще видны местами следы бронзовых гвоздей, на коих были обвешены украшения. В правой стороне отверстие, совершенно подобное первому, но в меньшем виде, ведет в галерею, где я ничего в темноте различить не мог.[42]

Памятник столь чудной архитектуры, гроб таких размеров, прочность его непонятной постройки -- невольно заставят обратиться к пирамидам Египта, где несколько поколения трудились над сооружением гроба, с предчувствием, что он будет служить лучшим памятником народа, коего и жизнь и мистические понятия столь же темны для потомства, как могильные тайны.

Воображение, представляя памятник древней Греции, привыкло одевать его в легкие формы перистиля и фронтона; но здесь оно поражается первобытным духом героической Греции, еще не совсем освобожденной от тяжести циклопских громад. Здесь уже не та колоссальная грубость, здесь не одно взгромождение гранитных кусков; но замысловатая форма и чистота отделки, имеют что-то особенное, делающее Агамемнонов гроб единственным в своем роде памятником. Памятник, скрытый в утробе горы, в виду Микин-- он сделан кажется, чтобы живее передать потомству ужас окружавший Атреево племя.

Носились предания, что всем гробе схоронены Атреевы сокровища; это заставило[43] многих думать, что и назначение его было -- служить сокровищницей, и дать ему имя tresor d'Atree. Впрочем Эсхил называет его гробом, и чувства, ощущаемые под его сводом, подтверждают вас в сем мнении.

В древности какой-то религиозный ужас окружал сей памятник; но в наши времена мысль о скрытых сокровищах заставила многих, особенно английских путешественников, тревожить бесполезными изысканиями святыню могилы. Неизвестно, когда сняты бронзовые украшения стен; в народе носится предание, в прочем весьма неосновательное, что какой-то Паша, по показанию англичан, отрыл гробницу и в ней нашел несметные богатства. Сие сказание заставило другого Пашу, лет за сорок пред сим, искать других гробов по близости. Я видел старика, который был у потреблен в сей работе, и рассказывает, что также какой-то англичанин (Лорд Эльгин) внушил Паше эту мысль. Он мне показывали найденные ими другие гробницы, которые кажутся таких же форм, но в меньшем размере; притом открыли только верхи их, и потеряв надежду достать[44] сокровища, перестали копать. Путешественники, основываясь на сказаниях Павзания, назвали сии неизвестные памятники гробами Ореста, Клитемнестры и пр.

Выходя из Агамемноновой гробницы, вы видите на противолежащей скале темные массы Акрополиса Микин; я пошел к ним, следуя тропинке, которая так часто представляется на театрах, в которой сходится Илектра с Орестом.

Акрополис Микини формою, и построением подходит к Тиринту. На нем также лежит гений циклопов тяжелый и колоссальный, и еще более суровый при гении разрушения, который так давно соединился с ним. Под циклопскими стенами слои гранита, принимая будто их форму, составляют их продолжение, которое вросло глубоко в землю, так что в иных местах трудно узнать, где оканчивается творение природы, и начинается работа циклопов. Расположение слоев на горах было первым образцом сей архитектуры. Может быть смелые ее произведения в таком роде подали повод к Вавилонской башне мифологии -- к войне неба с[45] титанами, которые, поставив Олимп на Иду, и не помню какую еще гору сверху, готовились сделать свой приступ по такой лестнице..... За это несчастные, подавленные Этною, так долго мучатся в пламени.

Минины находятся теперь точно в таком состоянии, в каком их описывал Павзаний. В самой цветущей эпохе греческой истории, во время Персидских войн, Микины сделались жертвою завистливой злобы аргивцев. Микины участвовали в славе Фермопил; сорок граждан Микинских записали свои имена подле бессмертных имен спартанцев Леонида. Столь высокая слава сделалась гибельною для родного города; он был превращен в кучу развалин, которые служат доказательством, что и циклопские стены не могут устоять против семейной злобы.

Между сими развалинами находится самая любопытная древность Пелопонеза -- врата Микин. О вышине их не могу судить, потому что кругом значительно поднялась земля, заваленная грудами стен, между коими с трудом пробирается кустарник. Серый гранит составляет их архитрав, подобный[46] размерами архитраву Агамемноновой гробницы. На нем стоит огромный треугольный камень, на коем изображены рельефом два льва, опирающиеся о пьедестал небольшой колонны, поддерживающей род жертвенника.

Сия иероглифическая задача возбудила любопытство всех ученых археологов (Крейцер, Мюллер, Риттер писали о ней); каждый приписывал ей особенное значение, и многие даже искали в религии далекого Индостана и Персии ее таинственного смысла. Видели в ней то богослужение солнца, то Будду Индийского, то пламя древних персов, невидимо горящее на Митрийском жертвеннике. Может быть, львы на вратах древнего города были предметом народного благоговения, так как лев иссеченный на скале Фермопил, увековечил память Леонида у врат Греции; как львица, представлявшая афинскую деву, была священной эмблемою братской любви; как колоссальный лев Пирея, долго был предметом суеверий мореплавателей, а готический, крылатый лев Венеции на греческих крепостях, и[47] теперь говорит о силе несуществующей уже державы.

С особенным удовольствием всматривался я в колонну стоящую между львами, как в прародительницу изящных созданий греческого перистиля. Она среди львов означает рубеж древнего Египта, который, со своими символами, со своими безжизненными барельефами, переходя под небо Греции, разоблачается постепенно от своих таинств, и одушевляет выражением жизни тяжелые Формы своего ваяния. Львы Микин суть решительное выражение сего перехода; они уже не сохраняют безжизненности египетского сфинкса, хотя и далеки от одушевленных форм греческого резца. К сожалению, их головы давно сняты, и нельзя судить об успехах искусства в физиономии.

На вершине колонны четыре выпуклых пояса, выходящие один над другим, предсказывают о подвигах искусства в усовершенствовании капители; рассматривая их формы, вы легко угадаете, что они скоро перейдут в правильный Дорический орден.

Как жаль, что в стране, где родились[48] изящные искусства и усовершенствовались, так много потеряно памятников, которые могли бы показать нам их любопытные успехи. Тем дороже встречаемые изредка памятники, над коими история художеств должна еще сделать тщательные изыскания. Они покажут нам шаги усовершенствования вкуса, который пребудет всегдашним мерилом наших усилия к достижению того совершенства в творениях изящного, до которого возвысилась древность, и оставила нам столь богатое наследство даже в искаженных созданиях ее гения.

Преданный подобным мыслям, я уселся на обломке древней стены, чтоб чертить наружный вид Акрополиса, а мой албанец, закутавшись в своем горном плаще, спокойно уснул у Микинских ворот, после усталости трудной дороги. Его рука машинально пристала к рукояти сабли, но сон его был без сомнения спокойнее сна атридов. Наследник их древней страны и героической жизни, он лежал у надгробного памятника славы их; сон древнего величия Микин не занимал его дикого воображения, и воспоминания Микинских преступлений его не тревожили.[49]

Я кончал мою работу, когда албанец проснувшись предложил мне напиться холодной воды у источника под горою; тогда я вспомнил, что это должен быть источник Персея. Павзаний рассказывает, что герою захотелось пить, и под грибом открылся источник для утоления его жажды, и от сего гриба произошло название Микин (гриб, по гречески mukhV.).

Поздно ввечеру простился я с сими развалинами. На возвратном пути, поднимаясь с пригорка на пригорок, я с разных точек любовался зрелищем Аргосской долины, и ее залива, и ее гор, которые со склонением солнца переменяли свой серый и голубой цвет в фиолетовый и в туманно-золотой отлив. Навплия бледнела между морем и громадами крепостей, море волновалось еще от утихающего Бати, паруса светлели по заливу, и на далеком горизонте села недвижным облаком Специя. Общность сей необъятной картины составляет совершеннейший и исполненный величия пейзаж. Пояс гор так правильно, так разнообразно обнимает долину, а потом делаясь темнее и возвышеннее, порою[50] покрытый полосами снега -- постепенно расширяется по обеим сторонам залива, и среди сего бесконечного амфитеатра соединилось все -- и города, и зубчатые крепости, и развалины, и деревни, и пастух со стадом, и группа солдат, и море со своими кораблями, и перспектива далеких берегов. Если в столь величественной и гармонической раме откроется вам ряд воспоминаний и событий -- Аргосская долина представится вам полною, совершенною эпопеей. Древний мир продлился в ней чрез долгий век варварства, и после беспрерывных изменений ее судьбы, вы находите шалаш первых обитателей, пелазгов, в шалаше нынешних поселян. Стаи аистов и журавлей Майских шумно пролетают по болотам Лерны, где убитая Геркулесом гидра еще катит несколько ручейков, или оглашают нестройными криками верхи гор. Они были некогда предшественниками и путеводителями первых пелазгов, которые оставили берега Ганга и долину Кашемира, и следуя отраслям Тавра, прошли обширный пустыни Азии, чтобы поселиться на берегах Инаха, в амфитеатр Аргосских гор ( Пелазг, происходит от греческого слова pelargoV, аист; сие еще более подтверждает сказание древних о переселении народов за переселением птиц).[51]

Человечество, заблудившись в бесконечных степях своей первобытной родины, и как бы предчувствуя, по внушению благородного инстинкта, что ему не суждено совершить в их глуши свое полное развитие, обращалось с вопросом о других странах к весенней ласточке, и за нею следовало в переселениях, которые не могли быть следствием ни народных войн, ни голода (см. Quinet.).

Племя, поселенное в Аргосской долине, нашло в ней отпечаток азийского величия, соединенный с духом классической Эллады; оно не было принуждено сжаться в тесных границах; в долине представляющей безмерные объемы Гомеровой поэмы, вместе с правильности ее форм, оно не отступило от круга природного ему развития; воздвигло в ней стены Тиринта как стены своих пагод; врата Микин как врата Вавилона, и над ними таинственные львы, подобные венчанным львам Персеполиса, и гробы в размере египетских гробов, и громады гранита как основания[52] пирамид. Может быть, посему самому племя сие никогда не могло слиться духом с остальной Элладой. Его хроники также мрачны и кровавы, как летописи Востока; его религия не украсилась ясными мифами Ионии, и сохранила свои таинственные аллегории; его Геркулес принадлежит к разряду сказаний восточных, и царь Агамемнон носить характер царей Лидийских. Между тем, как остальная Греция так живо, так беспокойно развивалась -- племя Аргосской долины, углубленное в созерцание окружавшего его величия, пребывало в бездействии и в подвигах искусств, и в подвигах войны.

ГЛАВА V.

Ночное плавание эскадры. -- Прибытие в Порос.-- Отправление кораблей в Балтику. -- Крейсирование по Архипелагу. -- Тинос. -- Молебень. -- Латинское духовенство. -- Чудотворный образ.-- Быть тиниотов. -- Специя. -- Смерть бобелины. -- Ее дом, ее гроб. -- Деятельность Специотов. -- Идра. -- Богачи. -- Аполлон. -- Жалобы и пасквили. -- Беспокойства, следствия праздности. -- Братья Кондуриоти. -- Бриг Миаулиса. -- Орландо.

Фрегат Елисавета прибыл из Константинополя с новым поверенным в делах при греческом правительстве, и 7-го июня эскадра наша состоявшая из кораблей: Фершампенуаз, под флагом контр-адмирала Рикорда, и Александр Невский, фрегатов: Княгиня Лович и Елисавета, и бригов Улисси Телемак (бриг Ахиллес в это время был в отсутствии) снялась с Навплийского рейда, с полуночным дуновением берегового ветра.

Прекрасно плавание военного отряда втемную ночь, при свежей погоде. Флагманский корабль днем приказывает пестрым языком флагов; ночью -- пушками и огнями. Фонари,[54] вспышки, фальшфейеры, и от времени до времени громовое слово пушки -- все это соединено, подчинено таинственному порядку; но когда вы ночью стоите на юте, когда подле вас вспыхнет мгновенное пламя, потом невидимой рукою несколько огней взовьются на высоту; потом правильные выстрелы соединятся со свистом ветра и с боем волн; среди мрака неожиданно заиграет яркое пламя фальшфейера, его искры польются дождем на волны, и осветится, будто среди дня, ряд сигнальных матросов и потерянная в темноте решетка вант; когда повторятся сигнальные огни, или вдалеке, или за вашею кормою, где вы не различали в мраке ничего, кроме фосфорического света волн-- вам покажется все это чудесной фантасмагорией, вы не поспеете взором за вспышками, фонари явятся на высоте мачты ново-созданными планетами, а далекие фальшфейеры-- блудящими по кладбищу моря огнями.

На другой день мы были в Поросе. Александр Невский, Елисавета и Фершампенуаз были назначены возвратиться в Балтику.

Приготовления и прощания продолжались несколько дней; наконец, в ночи на 13-е июня,[55] адмиральский флаг был перенесен на фрегат Княгиня Лович, а в следующий день три корабля, под брейт-вымпелом на Фершампенуазе, отплыли в Мальту.

В ожидании кораблей, назначенных на смену тех, кои отправлялись обратно, наш отряд состоял из фрегата и трех бригов; люгер Широкий и тендер Соловей, оба Черноморского Флота, были временно присоединены к нему.

По отплытии кораблей, адмиральский фрегат, с двумя бригами и стендером, крейсировали несколько времени в Архипелаге; мы посетили в это время учащуюся Эгину, торговую Сиру и ветренный Тинос, столицу Борея.

Радость жителей при появлении нашем на беспокойном рейде сего острова была неописана. Когда адмирал съехал на берег, приматы и все граждане встретили его, и торжественно, со всем духовенством в полном облачении, повели в церковь, где было воспето многолетие Государю Императору и Августейшей Его Фамилии.

Тинос-- лучший из островов Архипелага и в физическом и в нравственном отношении. Его цветущие сады дышат песнью Анакреона,[56] а в веселом характере жителей продлился быт древней Ионии.

Тинос после всех островов Архипелага подпал власти турок. Турнфор посещал сей остров (1701) еще под правлением венецианского проведитора, и излагает в своих письмах весьма любопытные подробности о нем, о крепости его, которая имела 40 пушек и 14 человек гарнизону, о власти и обрядах латинского духовенства и пр. (В 1713 году последний проведитор Бальби сдал крепость Капитан-Паше, и 300 семейств были перевезены из сего прекрасного острова в Египет, См. Daru. Histoire de Venise).

Теперь крепость в развалинах, а власть латинского духовенства и фанатизм римских католиков Тиноса значительно упали с того времени, как Греческая Церковь приобрела свою независимость.

Турнфор видел в Тиносе и развалины Нептунова храма, о котором упоминает Страбон; но более примечательна теперь на сем острове церковь Божьей Матери--богатое здание, доходами коего содержатся училище и больница.[57]

Храм сей основан по случаю открытия чудотворного образа вначале народной войны, и обогащен значительными приношениями, особенно моряков, которые, готовясь на борьбу с неприятелем, обыкновенно приобщались в оном Св. таин, и освящали корабли свои при чудотворной иконе.

Церковь весьма неправильной постройки, но вся украшена разноцветным мрамором, а колокольня ее, построенная из чистого белого мрамора, покрытая фризами и колоннами, принадлежит к неизвестному роду архитектуры: вверху она шире своего основания. По случаю нашего прибытия колокольня, церковь, училища и окружные здания ночью были иллюминованы.

В следующие дни мы осмотрели общественные заведения острова, город Св. Николай и ближние деревни. Везде пленялись мы благосостоянием жителей, их образованностью, радушием и гостеприимством, которые нас повсюду встречали.

Земледелие процветает на острове, хотя неблагодарная почва скудно награждает труды хлебопашца. Тинос имеет лучшее[58] архипелажское вино, известное под именем мальвазии (так названо сие вино, потому что Наполи-ди Мальвазия, где были конторы Венеции, служила ему складкой); но главный промысел тиниотов состоит в шелке; по деревням в каждом доме, в жилых покоях, найдете нарочно сделанные карнизы под потолком для рабочего червя; шелковичное дерево обильно растет на острове. Тиниотки изготовляют сами из своего шелку много прекрасных изделий.

Сей остров особенно примечателен своей умеренностью и спокойствием, которое умели сохранить его граждане во время беспорядков Греции. Полагая свое упование на покровительство чудотворного образа, они, с истинным патриотизмом берегли родной остров от внешних интриг, которые давно намеревались пустить в нем корни, и от буйства черни, которая на других островах предавалась преступным беспорядкам.

Поутру, 30-го июня, фрегат Княгиня Лович снялся с Тиносского рейда; террасы домов и набережная были покрыты жителями, которые вышли проститься с нами.[59]

По возвращении фрегата в Навплию, я отправился на греческой шлюпке в Порос, и по пути посетил Специю и Идру.

Первый из сих островов представляет цветущую картину торгового племени; кроме стариков и детей, мужчин на острове почти не найдете; разве случаем корабль, возвратясь с барышом из далекого пути, остановился в порте для починки, или для свидания моряков со своими семьями.

Я любопытствовал видеть на сем острове дом прославленной бобелины, героини греческой революции. Женщина, движимая чувствами мести к туркам за смерть мужа, вооружила своих братьев, своих детей, употребила свои богатства на вооружение кораблей и солдат, и приняла славное участие в народной борьбе. Ее огромный дом служил казармою во время войны; в 1825 году она оставалась в бездействии, по случаю заключения Колокотрони, с которым она была тесно связана и родством, и политикой. Любовные шалости ее сына произвели на острове беспорядки, и брат несчастной жертвы, суровый Специот, убил ее на балконе карабинным выстрелом с улицы. Ее[60] дом, ее сады одичали после сего несчастия, и, как бы для воспоминания сего грозного суда самоуправной Немезиды, часть ее дома занята теперь судилищем округа. На Специотском кладбище нет даже простой надписи на гроб бобелины, и специоты стыдятся, кажется, славы своей согражданки, вовсе несовместной сих понятиями о женщинах.

В Специи нет колоссальных богатств, накопленных в нескольких домах; здесь все более или менее достаточны; в доме последнего матроса часто увидите мебель привезенную из Марсели, посуду английскую, ковры смирнские и прекрасный хлеб из русской пшеницы. Таковы дома удалых мореплавателей Средиземного моря; на их верфи всегда строится или чинится несколько кораблей, и торговая промышленность Специи с каждым годом расширяет круг своей деятельности, и приобретаемые капиталы всегда дают ей новую жизнь.

Идра представляет совершенную противоположность. Около десяти богатых домов похоронили в своих подземельях остатки прежних огромных капиталов; их корабли стоят разоруженные или в Поросе, или в[61] небольшой, составленной двумя огромными скалами, бухте, над которою поднимается полукружием город, кружатся ряды мельниц и расположены батареи, построенным во время народной войны. Но и всей бухте нет якорного места; как со всех сторон острова, и в ней отлогие берега поднимаются над глубокою пропастью моря.

Народ праздный толпится у берега; недовольные его приматы в своих совещаниях выдумывают средства, каким образом раздражить эту доверчивую толпу против правительства, а совершенная праздность, нищета и голые скалы острова уже давно расположили ее к тому.

Идра с некоторого времени явно отказалась от должного повиновения президенту. Какая-то темная газета, под смешным именем Аполлон, выбрала ущелья Идры местом, достойным своего гнезда. Она сделалась органом горсти недовольных или легкомысленных умов, чтобы встревожить страну, успокоенную президентом. Их пронырства и золото богачей Идры, и роковое стечение обстоятельств, и замедление окончательного решения судьбы Греции, после[62] отказа принца Леопольда, составили в разных городах партии недовольных. Газета наполнялась адресами, подписанными, или их клиентами, лодочниками, слугами; или всеми, кто продавал свою подписку за известную цену. В сих адресах были забавны и школьное красноречие громких фраз о правах конституции, о народных собраниях, о свободе книгопечатания; и жалобы на правительство за то, что не выплачивались им без разбора все счеты прежних пожертвований, и не награждались местами и пенсиями те, которые погромче кричали о своих заслугах, о своей верности, о своих способностях. Обыкновенно помещались в ней наглые басни, и толковались вкривь и вкось все поступки министров правительства и губернаторов разных областей; писались пасквили на все те лица, коих просвещенный патриотизм или влияние на умы ставили преграду преступному стремленью людей, для которых не было ничего святого, когда дело шло о достижении цели честолюбия или интереса.

Идра служила в это время сходбищем всех недовольных, всех интриганов и всех тех, кои бежали от суда или из[63] тюрьмы. Заметим здесь, что в эту памятную эпоху Греции, когда начались ропаты и беспокойства, те места первые подверглись заразе, которые более изобиловали праздными. С того времени, когда пиратство и разбой укротились, дикие майноты оставались совершенно без занятия; они начали беспокойства еще в прошедшем году, но на них мало обращали внимания, потому что их склонности, степень образования и нравственность были всем известны; за ними последовала Идра, в которой, по выражению президента, было более всего праздных рук, алчущих желудков и каменных скал. Потом некоторые области Румелии, где не было земледелия, и Порос, в котором, как я уже говорил, бильярдный кий приятнее плуга, и колода карт более знакома праздным морякам, нежели мореходные карты и т. д. Морейский поселянин, чувствуя, после долгих страданий войны, цену успокоенья своей родины, всегда продолжал благословлять имя своего президента, называя его, в своем простом наречии, дядей-Иваном (барба-Янни).

Идра была в беспокойном ожидании. Приматы часто собирались в доме первого[64] островитянина, Лазаря Кондуриоти, который имел чрезвычайное влияние на умы своих соотечественников. Несколько миллионов скрывались в его домашней ситерне; он сделал значительные пожертвования во время народной войны (по его счетам до 2,000,000 рублей), но никогда не хотел принять никакой должности, довольствуясь тем, чтоб сделать своего младшего брата президентом Греции, и удерживая почетный титул демогеронта или примата Идры. Старый и одноглазый, он давно уже носит глубокий траур по сыновьях, и в дом своем окружен траурными мебелями. Неудовольствие его на графа Каподистрия началось оттого, что граф не согласился сделать брата его министром Финансов; но долговременный опыт достаточно выказали ум, и способности этого брата. Все помнили как он, будучи Президентом, наименовал главнокомандующими войсками какого-то приверженного к нему идриота, Скурти, и несчастная Греция потеряла несколько сражений и много воинов от его распоряжений; все помнили, как сей трехлетний президент, всякий[65] раз, когда смущались дела правления, укрывался от них на родной скале. Вообще он слыл незначащим человеком.

Взоры праздной толпы устремлены на бриг Миаулиса, который недавно приведен сюда из Пороса, и неизвестно для какой цели с поспешностью вооружается. Идриоты уверяли друг друга, с каким-то таинственным выражением, что старый адмирал решился сделать свой корабль купеческим, и отправить в Черное море за пшеницею. Иные, подозревая какое-нибудь другое намерение, пожимали плечами, и говорили, что заслуженный в народной войне бриг слишком горд, чтоб снять свои пушки, и нагрузиться товарами купленными, а не призовыми.

Между тем правительство беззаботно смотрело на сбирающуюся грозу, и не принимало ни каких мер для обезопасения своего арсенала и разоруженных в порте народных кораблей. Притом лучшие его суда были вверены Идриотам, которых, или дружба, или родственные связи с недовольными делали крайне подозрительными.

Я познакомился в Идре с г. Орландо -- одним из приматов острова. Он человек[66] образованный, долго путешествовал по Европе, и был агентом Греции по делам первых займов в Лондоне. Положение его было довольно странное: он мог предчувствовать пагубные последствия идрийских беспокойств; он с досадою видел, что его родной остров делался игрушкою внешних интриг; что движение Идры может потрясти всю Грецию; но, находясь в близком родстве с Кондуриоти, и еще более опасаясь влияния его на чернь, он должен был, как гражданин и как примат, слепо повиноваться его воле и стремлению своих соотечественников. Он объяснил мне, что большая часть умных и бескорыстных идриотов находились в таких же обстоятельствах; видели грозу, которая сбиралась над ними и над отечеством, но должны были с ясным лицом идти ей на встречу.

ГЛАВА VI.

Поросская ночь. -- Тревога. -- Взятие Гелласа мятежниками. --Приготовления. -- Буря. -- Недоумение. -- Канарис. -- Посещение.-- Миаулис.-- Прибытие адмирала. -- Греческое войско. -- Русские бани. -- Никита Туркоед.

Ночь с 14-го на 15-е июля дышала роскошью южного неба; луна была в полном блеске. Я был тогда в Поросе.

Около полуночи мы сидели еще на террасе дома занимаемого капитаном К-вым, которого бриг в это время починивался в монастырской бухте. Бледные горы Трезены, как недвижные привидения, неверно рисовались Между темным небом и темной полосою моря. Гористый берег Пороса принимал фантастические формы, с лунными полусветами на пригорках, с таинственным мраком долин.

Посреди порта стоял на якоре корвет Идра. Красивые линии его рангоута, сомнительно обозначенные сиянием луны, росли в темноте, и теряясь в тонких оконечностях мачт, казались исполинских размеров.[68]

Фрегат Геллас, Эммануил, пароходы и много других судов, разоруженные выстроились спящим рядом у арсенала, и пред мрачным монументом Гастингса.

Сия часть города столь живая, столь шумная при арсенальских работах, уснула после усталости дня, и ни одно плескание волн, ни одно весло калимерки, ни одна рыбачья песня не тревожили ее покой.

И наша шумная беседа затихла в этот заветный час, вслушавшись в молчание ночи.

Полуночный сон Пороса был прерван тревогою, которой плачевное эхо раздалось на рассвете по всей Греции, и долго, долго волновало сию страну, и много пролило крови.

Несколько пистолетных выстрелов раздалось на городском берегу; барабаны зашумели на корвете; тогда только заметили мы два огромные, черные тела, которые тащились по воде. Это были катера с двумястами идриотов. Молчание свое прервали они криком, достойным зверских страстей, их одушевлявших: Смерть Канарису! кричали с катеров, палите если покажется![69]

Мы поспешили в дом интенданта, чтобы там ожидать, чем это кончится.

Слышанные нами сигнальные выстрелы городской стражи и тревога на корвете разбудили весь город. Губернатор в халате был окружен гражданами, чиновниками и стражей; жители, испуганные спросонья, оделись, вооружились и спускались со своих неприступных скал. Весь город был в движении; дети плакали, а матери из-за полуотворенных ставень глядели на вооруженные фигуры, которыми дикие скалы, и час ночи, и выражение лица, и бледный свет луны, отраженный на азиатском оружии, придавали что-то ужасное. Толпа бросилась на высокий берег, чтоб видеть происходящее в порту.

Катера обступили фрегат Геллас. При свете луны, было видно движение многих теней; послышалось несколько голосов, и все затихло в порте. Корвет Идра осветил тогда свою батарею, его команда построилась у пушек, он готовился, казалось, защищаться от бунтовщиков, в случае нападения; но во всем этом проглядывала измена. Экипаж его состоял из идриотов; команда была вверена капитану[70] Сахини. Имея от правительства поручение крейсировать по Архипелагу, для сохранения спокойствия на островах-- он тайно служил орудием недовольным приматам своего острова, и располагал везде умы против графа Каподистрия.

Я с любопытством смотрел на все движения жителей поросских, зная об их бессмысленном неудовольствии на правительство. Между ними было глухое волнение; перешептывались вполголоса, и изредка только было слышно непонятное слово на их албанском наречии, коего дикие звуки совершенно выражали их страсти.

Фрегат Геллас давно уже был разрушен, президент, желая везде действовать силою убеждения, не хотел отягощать Грецию издержками, которых бы требовало содержание огромного корабля в море. На фрегате было только десять инвалидов, со стариком, братом Миаулиса, бунтовщики, под предводительством капитана Криези, с кровавыми угрозами их выгнали, и приступили к вооружению фрегата; отдав береговые канаты, шпрингами поставили[71] его в защитную позицию, зарядили пушки и начали поднимать стеньги.

Но работы были остановлены бурным ветром, который около рассвета взволновал поросский порт. Казалось, что природа, славшая дотоле, ужаснулась на заре преступлением, покрытым мраками ночи. Необыкновенно свежий, в сие время года, ветер будто плакал в густом рангоуте фрегата, предсказывая ему погибель.

На утро работы в арсенале были оставлены; жители толпами бродили, смотрели на фрегат, который, встав, от годового сна, переменил место, и спрашивали друг друга: зачем батарея его так пристально смотрела на город, и неужели она грозила им ядрами, если не объявят, себя на стороне бунтовщиков? Волнение увеличивалось, и губернатор должен был окружить свой дом стражей. Убеждения и угрозы идриотов обращали к ним большую часть поросцев, которые дотоле не смели противиться правительству.

Корвет Канариса в это время починивался; я думал что сей Ипсариот напуган ночными угрозами. В Греции, где физиономии вообще[72] так выразительны, привыкши судить о людях по наружному виду, я не мог иметь высокого понятия о его храбрости при незначащем выражении его лица. Но Канарис спокойно стоял у своего корвета; смотрел за скорым окончанием работ, и не обращал ни какого внимания на зверские взгляды бунтовщиков, которые начали смело ходить по арсеналу, и брать все, что им было нужно для вооружения фрегата. Его верные матросы усердно кончали свои починки, взяли свезенные на берег пушки, и корвет оттянулся среди порта.

На другой день прибывший из Идры Миаулис поднял вице-адмиральский флаг на Гелласе, а мы ожидали с нетерпением приказаний из Навплии. 18-го числа прибыл к нам Телемак, и вместе с Улиссом, стоявшим еще во внешнем заливе, вошел в поросский порт. Я был тогда с капитанами у Миаулиса, чтобы требовать объяснения столь дерзкому поступку в том порте, где всегда стояли наши суда, где были магазины нашей эскадры.

На Гелласе производились еще шумные работы вооружения; на нем уже было более 500 человек.[73]

Я в первый раз видел Миаулиса: огромного росту, с выражением дикой храбрости на лице, он не обещает ни ума, ни образованности. Я желал бы увидеть сего моряка в лучшей эпохе его поприща: когда он, с карабином, приставленным к груди рулевого, заставил непокорный бриг ворваться в неприятельскую линию, и насильно одержать победу; когда он, со слезами в глазах, выпрашивал у своих матросов еще несколько часов терпения, под громом сто пушечного корабля; или когда, упрекая себя в погибели Миссолунги, надевал на всю жизнь траур, за то что не успел помочь героям. Может быть, в столь дорогие минуты, при благородном порыве искреннего патриотизма, его наружность сделала бы на меня более приятное впечатление. Но тогда я видел только человека, унизившего себя до простого орудия буйных умов.

Он говорил с нами в незначащих фразах о правах своего острова, о общей воле, выраженной адресами многих провинций и т. п. Когда мы объявили ему, что все это до нас не касалось, что наша цель была сохранить спокойствие в поросском порте, и не выпустить[74] в море военных судов, самовольно вооруженных, он согласился на наше требование: дождаться в поросском порту начальников союзных эскадр.

Между тем, корвет Идра и пароходы соединились с ним, и заняли боевую позицию вдоль берега; корвет Канариса, Специя, еще не совсем вооруженный, был силою захвачен, и Канарис был арестован на фрегате двое суток.

19-го числа мы обрадовались, увидев в море флаг контр-адмирала Рикорда на фрегате Княгиня Лович; два брига греческого правительства ему сопутствовали.

В городе оставаться уже было невозможно; там с каждым днем волнение возрастало; губернатор, демогеронты, все мирные граждане удалялись.

Я на катере встретил адмиральский фрегат еще в море. Между тем, как мы входили в, порт, легкие войска правительства, спускаясь, с Трезенской горы, занимали Морейский берег.

Адмирал немедленно потребовал у Миаулиса приличных объяснений; имел с ним в тот же день свидание, и старался увещаниями[75] склонить его оставить столь безрассудное предприятие.

В то же время был послан офицер в Идру, просить к нам кого-нибудь из приматов более толковых, для пояснения непонятного поведения их острова, или по крайней мере для получения положительного ответа: какая их цель? Результатом всех убеждений адмирала нашего было, что и Миаулис, и приматы обязались принять те предложения, которые им будут сделаны со стороны трех начальников союзных эскадр, и выдать бывшие в их руках народные суда, при первом общем требовании. И так должно было надеяться, что при появлении союзников все кончится. Мы их ждали ежеминутно.

Между тем, число войск правительства умножалось; вскоре прискакал из Навплии и регулярный кавалерийский полк, командуемый полковником Калержи. Образцовый и четвертый линейный полки и три батальона нерегулярных румельотов были уже расположены лагерем у подошвы Трезенских холмов. Русские бани, построенные на семь берегу, служили главною квартирою Эллинских сил.[76]

Если бы грусть, наводимая зрелищем сих приготовлений безрассудной распри, могла позволить в это время шутки, я бы охотно сравнил сей стан

.....По брегу немолчно шумящего моря,

со станом Ахеян под Троей. Чернобокие корабли были построены пред ним. Дело шло о похищении не ветреной красавицы, а дорогого фрегата народного.... Вы бы здесь увидели, как в оживленной картине Гомера, вождей, сидящих на лугу кругом жареного барана, блюда всегда любезного для этих воинов, от Агамемнона до Никиты Туркоеда.

Я забыл сказать, что он был здесь новым Агамемноном-- главнокомандующим войска; и редко найдется физиономия, которая бы лучше служила типом мужества и благородства древнего героя Илиады. Его классический профиль, спокойный огонь взгляда, простодушная улыбка и прокрадывающаяся под фешкою седина, бледная белизна лица, простая одежда на гибко обтянутом стане, и эта легкая, чуть слышная стопа, и висячий на бедре дорогой кара-коросан, добытый ценою крови из шатра трех бунчужного паши -- все в нем очаруст[77] вас, все заговорит об герое, истребители турецкой конницы в Аглаво-Кампо, о добродетельнейшем и беднейшем из всех вождей греческих.

ГЛАВА VII.

Прибытие союзников. -- Отказ. -- Отъезд. -- Силы бунтовщиков. -- Расположение кораблей. -- Блокада. -- Приматы. -- Официальный вопрос. -- Переправа войска. -- Начало военных действий. -- Дело Телемака и люгера. -- Брандерх. -- Дело Улисса и Ахиллеса. -- Планы греческих офицеров. -- Морейский берег. -- Вид морского сражения. -- Десант. -- Первый взрыв.

Начальники отрядов: французского Лаланд, и английского Лейнц, на фрегатах Калипсо и Мадагаскар, прибыли наконец в Поро 24-го числа, и тогда общим голосом начальники союзных сил потребовали у Миаулиса сдачи захваченных им судов. Я присутствовал в одной из конференций, бывших по сему случаю на французском фрегате Калипсо. С Миаулисом был и Маврокордато; его гибкий голос, его вечная улыбка, и этот взор исподлобья-- все рисовало в нем главную пружину идриотских интриг.

Миаулис отрекся от всех своих обещаний; отвечал наотрез, что он кораблей не выдаст, что он готов отражать силою[79] всякого, кто бы захотел его силою принудить и пр. Но подобная дерзость без сомнения имела другую высшую опору, а не одну волю незначащего острова и горсти недовольных приматов. Калипсо и Мадагаскар, кончив свою экспедицию ничем, отправились в Навплию для совещания с президентом. Казалось, было не до совещаний, когда фрегат, три корвета, два больших парохода и до пятнадцати других военных судов были во власти мятежников, и готовились выступить в море, взбунтовать Архипелаг и, может быть, подать повод к возобновлению пиратства. Кто мог предвидеть, до какой крайности дошли бы буйные моряки, особенно когда греческое правительство оставалось вовсе без флота, а союзные эскадры были слишком малочисленны, чтобы обуздать их?

Гг. Лаланди Лейнц предоставили нашему адмиралу потушить заблаговременно сие возникающее зло, продлить спокойствие Греции еще несколько месяцев; но предоставили ему и горесть быть свидетелем плачевных и кровавых крайностей, в которые необузданность вовлекла вспыхнувший страсти.

В обстоятельствах столь затруднительных[80] его твердость, его умеренность и непоколебимое спокойствие были достойны русского флага.

Фрегат Княгиня Лович, с Улисоми Телемаком, заняли большой пролив поросского порта, для препятствия кораблям бунтовщиков выступить в море. Южный проход, способный только для судов меньшего ранга, и построенная на голом островке пред ним крепость были в их власти, а корвет Специя стоял в монастырском заливе.

26-го числа, бригу Телемак и люгеру Широкий, было поручено обойти кругом Пороса, занять пост пред крепостью, и не позволять входить в Порос шлюпкам, которые с вооруженными идриотами приходили ежедневно увеличивать число мятежников.

Между тем войско правительства, заняв весь берег Морей, не позволяло оставшимся в Поросе жителям ездить туда за водою; на Поросе нигде нет воды, кроме монастырского ключа, о котором я говорил. Никита решился наконец переправить часть своего войска на остров, чтобы занять перешеек ведущий в монастырь.

Напрасно адмирал, желая предупредить сие,[81] трижды повторял свои предложения Миаулису: остаться посреди порта, и прекратить сообщения с городом, в который должен был вступить губернатор с полицейской стражей для возвращения безопасности жителям. Миаулис, не смея отвергнуть подобное предложение, созвал на фрегате почетных граждане Пороса, бывших на его стороне. Было смешно и досадно иметь дело с дюжиною безграмотных пориотов, которые, с важностью римских сенаторов, рассуждали о своих правах, и может быть по глупости, может быть от страха, не могли согласиться на столь спасительное предложение.

Греческий тендер и катера перевезли из пристани бань во владимирскую бухту 600 человек, которые ночью по горней тропинке пробрались вдоль острова, и изготовили свой шанцы, или как они называют тамбуры, под пушкою Гелласа, на низменном перешейке. На другое утро началась там перестрелка; сороко-двухфунтовые ядра Гелласа рыли береговой песок, и против дымного облака поднимали облако пыльное.

Между тем пориоты успели провести вдоль[82] перешейка стену для защиты своего города, и сделали батареи из старых корабельных канатов с несколькими полевыми орудиями. Приступом с сей стороны было трудно взять город; ибо румельотский солдат добродушно смеется над европейцем, который идет со штыком на пушку; он не в состоянии ни ценить, ни постигнуть храбрости, рождаемой в сердце регулярного солдата по приказанию офицера; он ставит всю свою храбрость в упорной защите занятой им позиции; его выстрелы редки и метки из-за камня, его укрывающего. В гористой Румелии, где малочисленное племя клефтов должно было вечно защищать свою независимость против оттоманских полчищ, сей образ войны был весьма выгоден. Там истощались все мелкие стратагемы, все хитрости румельстского воина. Иногда за камнем торчит его красная фешка, кругом дымится трава, будто трубка; неприятель на стороже, в уверенности, что паликар на месте, а паликар между тем ползком оставил свою позицию, обогнул турецкие шанцы, и налетает на открытого неприятеля с другой стороны. Иногда группа усталых солдат отдыхает на[83] высоте или в лесу; передовой разъезд турок уверен, что нападет на них врасплох, и осторожно пробирается; но вдруг из-за каждого камня встает будто очарованием удалой клефт, из каждого дерева летит меткий выстреле. В народных песнях часто встречается выражение: "не тронь той горы, та гора заветная; каждый камень рождает клефта, на каждом дереве висит заколдованное ружье."

27-го числа в монастырском заливе показался идриотский корвет Лалахо; шлюпка с брига Телемак была послана объявить ему, что порт в блокаде; корвет отвечал угрозами, а крепость ядрами; Телемак и Широкий еще в нерешимости, не знали чему приписать столь преступное нарушение народных прав. Бриг открыв огонь с обоих бортов, отвечал крепости, и заставил корвет Лалахо удалиться в море, а люгер, удачно став под кормою другого корвета, Специя, продольными выстрелами заставил команду его броситься для спасения за борт.

Оставленный корвет замолчал; но под меткими выстрелами крепости было невозможно оставаться долее: выпустив канаты, бриг и[84] лютер воспользовались слабым дуновением ветра, чтобы оставить пост, в котором их окружала измена. Это дело продолжалось около часу. В расстоянии пяти миль мы слышали выстрелы, и видели за мысом облака дыма. Чрез несколько часов поврежденный бриг и люгер возвратились к нам с ядрами в боках, и сообщили подробности ужаснувшие нас.

И так результат идрийского мятежа превзошел все наши опасения; в лихорадке преступного предприятия омраченные их глаза не рассмотрели флага, которого присутствие возвещало Греции мир. Нельзя было без сострадания смотреть на благородное лицо Никиты, который с другими греческими офицерами был тогда на фрегате; объясняясь простым языком чувства, он заклинал адмирала не относить к бесчестию греческого народа безумной шалости толпы бунтовщиков. Потом задумавшись приговаривал: что скажут в России?....

Перестрелка на перешейке не прекращалась до поздней ночи, а ночью нас занимало другое зрелище: на высоком холме Мореи, близ лимонной рощи, была построена маленькая батарея из мортирок; от нее гранатки[85] широкими огненными дугами по темному небу перекатывались и долетали до эскадры бунтовщиков. От времени до времени тяжелые орудия Гелласа и парохода отвечали ей невидимыми ядрами.

Положение Миаулиса становилось с каждым часом труднее. Кровь пролилась уже в разных пунктах; первый жар толпы простыл; пориоты были в отчаянном положении, и не так охотно служили на его судах. Он решился вырваться из Пороса, во что бы то ни стало.

На утро старый бриг, давно разоруженный, притянулся к арсеналу; там видно было необыкновенное движение; его вооружали с поспешностью. Мы подозревали, не брандер ли нам готовят, и наши подозрения были подтверждены пориотами, которые ночью вплавь переправились на Морейский берег, чтоб нас предупредить.

Замечательно, что последний поход этого брига имел целью дело богоугодное: он, по распоряжению президента, отвозил на Афонскую гору святые образа и разные драгоценности монастырские, которые во время беспокойств[86] хранились в Греции. Он спокойно доживал свой век, лежа на боку в порту, когда вздумали превратить его в брандер, привести им в беспорядок нашу эскадру, и воспользоваться этим, чтоб вырваться из Пороса. Но Миаулйсне имел в сем случае дела с Капитан-Пашею.

Известно, что славные подвиги греческой эскадры во время революции одолжены, большею частью успехом своих искусству в изготовлении брандеров, и смелости, с которой наводили их на неосторожного неприятеля. Часто даже, когда положение слабых греческих бригов становилось опасно под турецким кораблем, греки, и не имея брандеров, но зная пользоваться ветром, под всеми парусами шли прямо на корабль; сия непонятная дерзость заставляла неприятеля думать, что все их суда были изготовлены брандерами, наводила панический страх и на капитана и на команду, и приводила их линию в беспорядок.

Первую мысль о составлении брандера подал грекам старик, который был в Чесменской битве, и видел, как удачно действовали там брандера графа Орлова. По крайней мере, в[87] уважение сего урока, Миаулис должен был посовеститься изготовить нам брандер.

Были приняты все меры для встречи этого гостя, и ночью вооруженные шлюпки патрулями разъезжали по порту.

29-го числа два греческих брига должны были атаковать крепость, и в то же время шлюпки перевезти под оную десант из 400 регулярных греческих солдат, а бриг Улисс, вместе с пришедшим в тот же день из Неаполя и Мальты бригом Ахиллес, занять посту пролива, где стояли на якоре корветы Специя и Лалахо.

Планы были долго оспариваемы и тщательно рассмотрены между греческими моряками и сухопутными офицерами. Посмотрим, как сумели они привести все сие в исполнение.

Желая быть очевидцем дела, которое готовилось в монастырской бухте, я соединился с отрядом кавалерии, который должен был на высоте Морейского берега наблюдать за движениями бунтовщиков. Я говорил уже о равнине, которая от бань до лимонной рощи представляет бесконечное сцепление садов и виноградников. Мы проскакали ее во весь[88] опор; но и беглым взглядом успел я осмотреть на ней следы десятидневного пребывания войска. Много поросских семейств были расположены под кровом деревьев, или в построенных из ветвей хижинах, недалеко от лагеря. Земледельцы, соединившись в местечке Дамала, издалека только смотрели на свои богатые поля, и помышляли о личной безопасности, не приставая к бунтовщикам, но равно опасаясь и действовать открыто против них.

Здесь было разгульное поле для кавалеристов, которые наедались вдоволь еще незрелого винограда и ягод, и показывали свою ловкость, снимая саблей на всем скаку выбранную зорким взглядом кисть; было разгульное поле и для ядер бунтовщиков, которые с парохода Картерия посылались мешать сим забавам, и тонули в густой зелени и в мягкой почве садов.

Приближаясь к Картерии, наш эскадрон не заблагорассудил проехать открытым берегом под батареей. Поворотив направо, обогнули мы прибрежные холмы; потом, то поднимаясь по трудной тропинке на пригорок, то прорезывая узкую долину, иногда и теряясь в[89] лабиринте тропинок, холмов и долин, иногда вовсе без тропинки, пробираясь по редкой оливковой роще, достигли наконец возвышения, откуда открылись нашим взорам корабли под парусами и крепость, готовая защищаться.

Улисс и Ахиллес разговаривали сигналами; яркие флаги, минутно развеваясь по воздуху, бегали потом вниз по рангоуту. Амфитеатр, составленный Поросом и берегом Морей, расширяясь гиперболою, теряется в открытом море; но во внутренности его тесный залив и движения судов, готовых к бою, напомнили мне Навмахии, на которых древний Рим, измеряя и удовольствия свои исполинским своим объемом, показывал в широкой раме искусственного пруда свои морские сражения.

Поросские скалы были усеяны зрителями. У подошвы горы, на которой стояли мы, скрывался между кустами отряд, назначенный к десанту, и между прибережными скалами притаились готовые катера.

Представление началось красноречивыми залпами между нашими бригами и идриотскими корветами. Греческие корабли, как лица, назначенные для глубины театра, ходили в[90] благородном расстоянии, и тем бодрее палили по крепости; а крепость, занимая центр, посылала во все стороны громовые ответы из своих тяжелых орудий; дрожащий венец дыма висел над нею.

Из среди камней выглянули катера с десантом; от них зависел успех всего дела; положение непривыкших солдат среди моря, под огнем неприятеля, меня крайне занимало. Сначала они бодро вглядывались в крепость и в пушки, которые еще молчали и не совсем были к ним направлены. Но когда невидимая рука поворотила покорный чугун, когда первые ядра сделали несколько рикошет вдоль катеров, и встревоженная вода обрызгала незнакомых гостей -- солдаты почувствовали себя в чужой стихии, и под громом пушек, не слушая барабана, который их звал на приступ, требовали чтобы их возвратили к берегу. Убеждения офицера, который их вел, были напрасны; ядра ближе и ближе к ним ложились, и они наконец силою заставили матросов грести обратно.

Между тем бриги делали свое дело, хотя крепость, оставшаяся во власти бунтовщиков,[91] не переставала им вредить, а Пориоты с береговых скал тревожили ружейным огнем. Среди самого жаркого дела необыкновенный гром заглушил, голос пушек; все покрылось дымом; мачты, части палубы, пушки, станки, бочки взлетели высоко на воздух из среди мгновенного, но ужасного пожара. Когда дым стал проясняться, корвета Специи не было, а Лалахо молчал изувеченный. С обоих команд спаслась на берег, и первый был взорван; на ближних камнях дымились еще долго его остатки.

Бриги удалились, потому что оставаться было уже бесполезно, когда бунтовщики были принуждены оставить свой пост. Вскоре потом море покрылось каюками, на которых пориоты, оставляя остров, сделавшийся театром кровопролитий, переправлялись в Идру. Солдаты заняли мельницу, которая на узкой косе Морейского берега выдается далеко в море, и оттуда завели перестрелку с противолежащим берегом Пороса, Один из старых бригов, стоявших вдоль сего берега, ядрами разбил мельницу, и потом начал целиться в высоту, занимаемую эскадроном кавалерии. Ядра[92] ложились внизу у наших ног; я поскакал обратно, но веселые сады не развлекали меня после картины истребления, которой я был очевидцем.

ГЛАВА VIII.

Жака. -- Французский бриг. -- Письма к Миаулису. -- Взрывы. -- Пожары. -- Союзники. -- Грабежи.

Корвет Специя был взорван по приказание командовавшего им идриота, Жака. Замечательно, что этот человек в 1826 году был причиною кровопролития в Идре. Корабль, преследуемый за пиратство английским коммодором Гамильтоном, укрылся в Идрийский порт. Команда спаслась на берег, а Жака один решился защищаться на оном. Английская шлюпка была послана занять бриг. Жака, стоя у трапа стопором, отрубил руку Англичанину, который первый всходил туда. Фрегат Гамильтона наказал за сей зверский поступок целый остров; ядра его одели трауром несколько семейств; бриг был взят и сожжен, а Жака спокойно продолжал свое поприще, чтобы чрез несколько лет дать в Поросе пример нового злодеяния, которому нашлось так много подражателей.

Происшествия в монастырской бухте крайне[94] встревожили команды бунтовщиков; ни убеждения, ни деньги не могли их удержать более в Поросе. Между тем положение защитников перешейка против войск правительства становилось с каждым днем труднее. 31-го июля с Миаулисом оставалось не более двадцати человек, а на Пороет, весьма мало семейств.

Уже несколько дней находился в Пороском порту французский бриг Гренадьер; он был в беспрерывных сношениях с Гелласом. Однажды французский капитан Вальян сообщил адмиралу, что Миаулис намеревается сжечь суда, бывшие в его руках. Ему было сказано в ответ, что этот геройский подвиг будет весьма некстати, ибо, если Миаулис не намерен выходить с кораблями в море, ему никто не препятствует оставаться на фрегате, ждать окончания конференций, бывших тогда в Навплии, или ехать в Идру; что корабли имеют взыскательного хозяина -- правительство бедное, и что кроме наказания, ожидающего бунтовщиков, им же придется платить за все убытки, и пр. Все это было подтверждено и письмом к Миаулису, чтобы сильнее подействовать на[95] его ум, и уклонить его от столь гибельного намерения.

В воскресенье, 1-го августа, мы были на молитве, когда необыкновенный гром заставил всех выбежать на палубу. Над местом, где за несколько минут пред тем стоял корвет Идра -- дымилось черное облако, а обломки корвета гуляли высоко в воздухе; взоры всех были обращены на фрегат; в эту минуту он был еще красивее обыкновенного; если моряки часто находят в своем корабле свойства, показывающие в нем душу и чувства -- то обреченный гибели фрегат Геллас красовался тогда прощальным взглядом на светлое море и на горы Пороса.

Мгновенно его батарея осветилась ярким пламенем; потом огромное тело приподнялось, раздробилось на части; вырвавшееся из него пламя необъятно просияло несколько секунд, а когда черный дым закрыл все -- нас оглушил гром взрыва, которого перекаты дошли до Идры и до Эгины. Мачты и пушки выбрасывались дугами во все стороны на неимоверное расстояние, и стеньги летели топкими стрелами на высоте.[96]

Еще все это двигалось, когда вне порта послышался другой взрыв: то была крепость, которая подверглась участи всего, что нашлось в руках бунтовщиков; но ни один из них не погиб в сем случае: как тати подожгли они корабли и крепость, и спаслись на катерах в Идру. Один только из главных виновников поросских несчастий не успел удалиться: это был итальянец Абати, комендант крепости, изменник, передавили ее идриотам; он был взят войсками правительства, отправлен в Навплию, предан военному суду и приговорен к смерти; но последовавшие перевороты спасли его.

В Поросе в трех местах показалось пламя, но это были уже не взрывы; войска вбежали в город по отступлении мятежников, и предали огню дома главнейших из них, не думая о том, что весь город мог сделаться жертвой пламени.

Пароходы не загорелись; какой-то поселянин имел смелость броситься вплавь и потушить фитили на одном, а другой вероятно был худо приуготовлен. Брандер также, к удивлению нашему, хотя находился не далеко[97] от фрегата, не сгорел, но горевшие по близости остатки кораблей могли сообщить ему огонь, и потому он был пущен на дно нашими катерами.

Наши пожарные трубы поспешили на катерах тушить городской пожар, так как пребывание эскадры и ее действия имели целью тушить и унимать другой пожар, который свирепствовал во всем государстве -- пожар страстей.

Во время поросских взрывов французский и английский фрегаты штилевали недалеко от Пороса; они возвращались из Навплии, по окончании конференций, в силу коих все должно было, по их мнению, успокоиться. Но если бунтовщики и по потере морской силы, заключенные в Идре, отвергли предложения правительства, то каково бы они приняли оные в Поросе ?.. Когда французский и английский коммодоры прибыли в Порос, еще дымились обломки кораблей; они досадовали на поспешность Миаулиса, на какое-то роковое стечение обстоятельств, а Греция досадовала на то, что их непонятное поведение в сих обстоятельствах[98] так много споспешествовало преступной развязке безумного предприятия идриотов.

Мы видели во взрыве народных кораблей самую чувствительную потерю для Греции, и колебались между опасением, что он предвещал новые потрясения и новые страдания для сей страны, и надеждою -- что в оном должны были потушиться так давно кипевшие страсти, и что в его громе разрушалась собранная над Грециею туча. После подземных громов Везувия и его первого извержения, спрашивают: излилась ли вся его ярость в реке лавы, потухли надолго его пожар с пламенем его жерла, или первое его извержение предсказывает новую эпоху подобных ужасов?

К вечеру я посетил Порос. Видали ли вы город, взятый приступом, и притом войсками нерегулярными? Кровь не пролилась; ибо в Поросе никого не было, чтобы противиться ожесточенному солдату; но злость его изливалась на окна, на двери, на камни; город был предан грабежу; вино и масло, как во время золотого века, лились ручьями по улицам; солдаты пировали тризну междоусобия и[99] истребляли все, чего не могли увезти. На Морейском берегу завелся торг, и Румельот сбывал свою добычу за умеренную цену; военачальники прятались от стыда; было ужасно смотреть на разграбленный город и на солдата, которого зверский характер еще более свирепел от пьянства и необузданности.

ГЛАВА IX.

Идрийские суда в Саламине. --Зараза несогласий. -- Отправление из Пороса. -- Дела Сиры. -- Депутация от Сената. -- Состояние греческой столицы. -- Перемена в Министерстве. -- Излишнее рвение. -- Прокламации. -- Приготовления Правительства. -- Блокада Идры. -- Действие талеров и убеждений. -- Попытка идриотов. -- Возвращение жителей в Порос. -- Письмо президента и благодарственный адрес. -- Обманутые надежды. -- Идриотские депутаты. -- Отправление идриотской флотилии в море.

Когда Миаулису было положительно объявлено, что корабли беззаконных видов не могли быть выпущены из поросского порта, Идра решилась употребить бывшие в ее гавани суда для взбунтования Архипелага. Флотилия, под начальством Булгари, была отправлена в Саламин, чтобы появлением своим подействовать на легкие войска Румелии; оттоле намеревалась она занять Эгину, захватить казенные суммы, бывшие вея заведениях, монетный двор и типографию; но войска и граждане Саламинские не позволили никому из бунтовщиков[101] показаться на берегу; верные долгу и чести, они не устрашились их пушек, отвечали корабельным залпам ружейным огнем, и принудили их удалиться безуспешно.

Между тем, как эскадра наша была еще занята в Поросе, а спасшиеся от бунтовщиков греческие корабли робко сбирались в Навплии, бриг Миаулиса занял пост на Сирском рейде, взволновал весь остров, и правительство лишилось весьма важного в сих обстоятельствах пособия-- таможенных сборов Архипелага; а идрийская шхуна, плавая по Архипелагу, бунтовала все острова кроме Тиноса; присоединяя везде силу оружия к партиям недовольных, она сменяла губернаторов и демогеронтов, присваивала себе доходы, и часто грабила без разбору казенное и частное имущество.

На всех напало оцепенение, и с беспокойством ожидали известий из Пороса. В столь критическую эпоху одно появление Миаулиса с народным флотом в Архипелаге могло ниспровергнуть колеблемый порядок остальной Греции, и ускорить кровавые перевороты, которые[102] в последствии, по роковому стечению обстоятельств, сделались неизбежны.

Посвятив несколько дней восстановлению порядка в Поросе, где зараза несогласий сообщилась даже войску и гражданским чиновникам греческого правительства, и обезопасив сей порт от новых покушений мятежников, адмирал 5-го августа вышел в море для крейсирования. Идрийркие суда поспешили укрыться под свои скалы; только бриг Миаулиса оставался в Сире. Мы туда прибыли 8-го числа; бунтовщики, желая встревожить торговый остров, распустили самые нелепые слухи, но наше появление все успокоило; бриг Миаулиса спустил беззаконно носимый им вымпел, и укрылся между купеческими кораблями.

Обезопасенная торговля ободрилась; но русские негоцианты находившиеся на острове, просили постоянного покровительства нашего адмирала в столь смутное время; к совершенному их успокоению адмирал потребовал от приматов острова, чтобы они сделались порукою сохранения на нем порядка и безопасности, чтобы мятежный бриге был разоружен, и ни под каким видом не выходил в море.[103]

Какая разница с прежними плаваниями нашими по Архипелагу! Радость, которая прежде оживляла его острова, обратилась теперь в беспрерывную тревогу; на них уже не было слышно веселых песен, и только море, в сем случае постояннее человека, хранило свои восхитительные картины, и радость и свежесть периодических ветров.

По прибытии нашем в Навплию, комиссия назначенная от греческого Сената, составленная из двух членов, графа Метаксы и Эньяна с девяностолетним председателем сего корпуса, идриотским приматом Цамадо, официально изъявила адмиралу нашему признательность нации, за его содействие к тушению мятежей; на сей случай была ими приготовлена речь, которую граф Метакса торжественно произнес на шханцах пред адмиралом.

Столица Греции была тогда в смущении: с одной стороны неудовольствие многих областей, жалобы на чиновников правительства и поросские беспокойства, которые отозвались не только по Архипелагу, но и в сердце Румелии и в Пелопонезе; с другой обширные отрасли заговора, закравшиеся во все части управления, и[104] обращение всех частных ненавистей в политические раздоры между приматами, военачальниками и гражданами -- заставили правительство принять меры, необходимые при таких запутанных обстоятельствах.

Граф Виаро Каподистрия, старший брат президента, министр морской, и Гената, их соотечественник, министр Юстиции, оба с отличным умом, сделались ненавистны народу по своему высокомерному характеру. Это вооружало многих против президента. К тому же ионийцев греки привыкли почитать чуждыми своей родине, кроме тех, кои с самого начала народной войны, приняли в ней непосредственное участие. Виаро и Гената, сами совершенно чуждые Греции, имели непростительную слабость награждать местами и чинами новоприезжих своих соотчичей, на что давно уже роптали оскорбленные греки. Президент сделал по сему поводу перемену в своем Министерстве: удалил своего, брата и Генату; назначил на место первого Глараки, который исправлял должность статс-секретаря Иностранных Дел по удалении Ризо; а Министерство Юстиции вверил бывшему дотоле советнику[105] Сикелиану, человеку самого кроткого характера и всеми любимому. Сия перемена произвела некоторое преобразование по всем частям управления.

Но люди, желавшие выказать свою привязанность к графу Каподистрия, вредили ему своим неумеренными не всегда бескорыстным рвением более, нежели его враги. В Навплии начались ссылки, и повторились в разных местах; всех недовольных, всех подозрительных, не правительству а губернаторам, людей высылали в Идру; сим гнездо недовольных приобретало более объема и весу, а в других городах и ропот не утихали, и частные ненависти более и более возгорались. Многие потому только приставали к недовольным, что их враги или люди, их оскорбивщие, были привержены к правительству. Таким образом давно забытые мести возобновлялись; каждая семейная вражда получала новую жизнь при открывшейся распре, и питаясь ею, в тоже время взаимно ее питала и распространяла.

При самом открытии поросских мятежей, президент издал окружное письмо к[106] губернаторам, в котором между прочим было сказано: "Должно надеяться, что сие критическое обстоятельство обратится к пользе и к сохранению порядка; в противном случае новые испытания предстоят народу; но мы не сомневаемся, что при благородном духе жителей всех областей, и при патриотизме всех служащих правительству, оные будут побеждены. Сообщаем вам самые точные сведения о делах Идры, чтобы вас успокоить и дать вам средство уличить ложные слухи, распускаемые злонамеренными людьми для возмущения мирных областей".

Когда в Поросе открылись неприятельские действия, прокламация президента извещала о том устрашенный народ. Правительство получило в ответ от всех областей новые адреса, которыми народ умолял его засвидетельствовать пред союзными державами, и в особенности пред русским флагом, что он предает поруганию горсть мятежников, безумною дерзостью осквернивших чувства признательности, одушевляющие целую нацию к державе-покровительнице.

В одной из достопамятных депеш,[107] обнародованных в сию эпоху, президент выражался следующим образом: "Греческое правительство чувствовало необходимость излить в сердце целого народа горесть, удручившую его после поросских дел. Греция поспешила предать посрамлению виновников сего злодеяния, и наложить на них одних ответственность за дерзкое покушение против благодетельного флага. Греция и ее правительство смеют надеяться, что Российский Император, в своем справедливом милосердии, благоволить различить от целого народа, исполненного признательности за его благодеяния, тех людей, которые так безумно упорствуют в своих преступных намерениях".

Уже несколько месяцев соединенные в Идре мятежники требовали созвания депутатов, надеясь сим дать в глазах народа законный вид своим поступкам. Президент объявил тогда же посредством губернаторов, что и он желал скорейшего соединения депутатов, но что высшие причины заставляли его отлагать оное. И тогдашнее положение Европы, и медленность Лондонской Конференции в окончательном устроении дел Греции, и волнение сей[108] страны, без сомнения, не позволяли президенту думать о созвании депутатов. Но тотчас по получении известия о взрыве народных судов в Поросе, президент издал прокламацию, сзывая депутатов в Аргос на 8-е сентября. Между тем министру Юстиции препоручено было собрать все сведения, касательно идрийского мятежа, чтобы представить подробный отчет сему народному суду.

Следствием долгих конференций между союзниками была также прокламация, которою объявлялось, что идрийские суда, плавающие беззаконных видов, будут преследуемы; что они не должны были ни под каким видом выходить из своего порта, и что для наблюдения за ними постановлялась блокада у Идры от союзников, вместе с кораблями греческого правительства.

Президент немедленно приступил к устроению и вооружению остатка морских сил Греции, для водворения спокойствия на островах. Ипсариоты соединились вокруг Канариса, пожалованного в адмиралы; специоты, со своим адмиралом Андруцо, и много идриотов, верных своему правительству, с добрым[10 9] стариком Сахтури, ручались сохранить безопасность мореплавания, и обуздать строптивую Идру, которая, укрыв в своей гавани до 15 военных судов, казенных или принадлежащих богатым островитянам, замышляла новые беспорядки.

Сахтури был отправлен в Порос для устроения адмиралтейства, дочиста ограбленного бунтовщиками; Канарис принял начальство над экспедицией, назначенною для усмирения Архипелага, и часть союзных эскадр, вместе с греческим отрядом Андруцо, блокировали Идру. Наши бриги, Улисс и Ахиллес, и тендер Соловей чередовались для крейсирования пред неприступными скалами сего острова; войско греческого правительства расположилось лагерем на противолежащем берегу Мореи. Бриг Телемак, не был в состоянии выдержать затруднительное крейсирование в Идрийском канале, и потому занял пост у Сиры, для покровительства и защиты нашей торговли. Он должен был в скором времени отправиться в Константинополь для необходимых ему починок.[110]

В средних числах августа мы возвратились в Поросе; город был еще пуст; большая часть жителей была задержана в Идре; между тем наступило время сбирания винограда, и сии несчастные могли претерпеть новые убытки, если бы не приспели во время.

По известиям, полученным из Идры, мятежники опомнились от первого испуга, и уже готовились на новые предприятия. В их порте с необыкновенной деятельностью вооружали корабли, и набирали команды. Несколько тысяч талеров освободились от вечного заключения из подземелий Кондуриоти, и ободрили голодную толпу. Ей внушили также, что союзники только для соблюдения приличий блокировали остров, и что не предстояло ни малейшей опасности в новых покушениях.

Бриг Ахиллес, нуждаясь зайти в порт для налития водою, оставил в ночь на 25-е августа в крейсерстве у Идры возвратившийся из Навплии тендере Соловей, вместе с французским бригом. На утро сей бриг придержался к Морейскому берегу, далеко от блокируемого порта; тогда корвет и три брига мятежников вступили под паруса.[111]

Немедленно получили мы о сем известие; наш фрегат и два брига поспешили туда для предупреждения их выхода в море, или стычки, могущей воспоследовать ссудами правительства, которые тогда были слабее их. Мы застали их в Идрийском канале; увидев нас, они поспешили укрыться в свой порт. Я отправился на военной шлюпке в Идру, чтобы потребовать объяснения, с каким намерением они решились прервать предписанное декларацией бездействие их военных судов.

Многие тысячи народа пестро покрывали голые скалы острова; все взоры с любопытством были устремлены на нашу эскадру и на флаг, унявший их мятежи. Беспокойная толпа теснилась на набережной. В зале монастыря, где обыкновенно бывали шумные собрания Идриотов, меня ожидали приматы и несколько сотень граждан всех званий. Им было объявлено, что если вновь попытаются их военные суда выступить в море, будут арестованы или пущены на дно кораблями союзников, согласно с изданною ими по сему предмету прокламацию. Идриоты отвечали, что их намерение было не идти в море, но крейсировать у своих[112] берегов для защиты острова от войск правительства, которые, расположившись станом на Морейском берегу, грозили им внезапным десантом.

Со стороны Адмирала было объявлено пориотам задержанным в Идре, или остававшимся там от страха, что они могут, под покровительством наших кораблей, возвратиться в свои жилища; им обещано было также покровительство поросского губернатора и войска, занимавшего тогда Порос, в устройстве их домашнего быта и в полевых работах. Следствием сего было, что того же вечера многочисленные шлюпки начали перевозить несчастных изгнанников в родной город, который впрочем долго еще носил следы постигшего его бедствия.

Наши бриги остались при блокаде; она должна была продолжаться со всевозможным вниманием, ибо почти все корабли, находившиеся в руках мятежников, были всем порту. Один только бриг Аполлон оставался в водах Майны, и бунтовал ее дикие берега; часть греческой эскадры отправилась туда для его обуздания, и тендере Соловей (27-го августа)[113] последовал за нею, чтобы наблюдать за действиями мятежников.

По прибытии в Навплию адмирал получил представленный от пориотов чрез греческое правительство благодарственный адрес, который был сопровожден письмом следующего содержания от президента :

"Имею удовольствие препроводить при сем Вашему Превосходительству адрес, коим жители Пороса изъявляют вам свою глубокую признательность за благодеяния, которыми они обязаны твердому и великодушному поведению Вашему при необыкновенных обстоятельствах, грозивших и Поросу, и Греции неизмеримыми несчастиями. Пориоты изъявляют Вам также свою благодарность, за то что Вашим заступлением их семейства могли оставить Идру, где были силою задержаны, и возвратиться в свои жилища.

Правительство пользуется сим случаем, чтобы присоединиться к признательному народонаселению, и вместе с оным повторить Вам уверения таковых же чувств.

29-го Августа 1830.[114]

Адрес Пориотов.

Движимые чувством неограниченной признательности, спешим принести Вашему Превосходительству наше благодарение за изгнание из нашего острова мятежников, нанесших нам столько бедствий, за ваше старание о восстановлении здесь порядка и об освобождении наших семейств, которые насильно взяв собою мятежники, удерживали, чтобы употреблять нас орудиями своих злоумышлений.

Таковые благодеяния, полученные нашим островом от флота Е. И. В. Августейшего Монарха вашего, увековечат в наших сердцах самые живые и признательные воспоминания.

Вас огорчило без сомнения, господин адмирал, что некоторые из наших сограждан были соучастниками преступлений, коих наш остров недавно сделался театром; но мы вполне полагаем надежды наши на вашу справедливость в том, что невинность наша будет признана, и что об оной вы засвидетельствуете пред вашим Монархом и Августейшим нашим Покровителем".

Капитан-командор Лейнц, который дотоле[115] командовал английским отрядом, был сменен; прибывший в Мальту вице-адмирал Готам, для принятия начальства над английским флотом в Средиземном море, послал в Грецию капитана Пима. В то же время бывший при Оттоманской Порте английский посланник Гордон прибыл в греческую столицу. Возродилась надежда кончить дела Идры повторенными убеждениями союзников; тем более можно было в сем случае надеяться успеха, что английский дипломат принял особенное участие в положении Греции, и старался обратить все свое влияние в пользу ее правительства. Было несколько конференций, которые имели следствием призыв с Идры депутатов, для примирения сего острова с правительством. Французский бриг был послал за ними 1-го сентября. Долго не возвращался он; наконец, в одно время с прибытием на оном депутатов, получено известие, что идрийский корвет Лалахо с другими судами вышел ночью из порта.

Свежие норд-осты, господствующие в сие время года в Идрийском канале в продолжение дня, а ночью мертвые штили при сильном течении чрезвычайно затрудняли блокаду Идры.[116]

Между тем, как ночное течение уносило бриги на SW от блокируемого порта, идрийские суда были выбуксированы множеством лодок на NO, придерживаясь так близко к берегу, что невозможно было их увидеть в темноте; и даже увидев оные в таком расстоянии, не было средств воспрепятствовать их отправлению в море. Разумеется, что при таком поступке идриотов конференции не могли иметь никакого результата. К тому же весь Морейский полуостров был встревожен известием, что майноты спустились со своих гор, разбили войска правительства, взяли Каламату, и предали ее грабежу; корабли бунтовщиков были там же.

ГЛАВА Х.

Майноты. -- Их прежние подвиги и быть. -- Их образ войны и поведение на войне. -- Процессия. -- Дела Петробея. -- Кусок хлеба. -- Мятежи.

Несколько раз уже было упомянуто о беспокойствах Майны; под сим именем разумею здесь не всю юго-восточную четверть Пелопонеза, составляющую древнюю Лакедемонию, но только племена, населяющие горние ущелья вдоль Лакедемонского и Мессинского заливов, до мысов Малея и Тенара (Матапана). Теперь сфера деятельности сих племен распространилась; долженствуя вскоре перенестись среди оной, я почитаю нужным краткое изложение некоторых обстоятельств, незначащих может быть вначале, но имевших столь роковое влияние на судьбу Греции.

Майноты, увлеченные общим стремлением Греции, были в необходимости покориться президенту при его прибытии. Может быть, насытясь зверскими подвигами в продолжительную эпоху войны, начали они действительно помышлять обе успокоении, как порою грезится[118] мирная жизнь усталому разбойнику. Может быть, опасались они, что окружающие их племена, соединясь узами мудрого правительства, при малейшем со стороны их покушении на нарушение восставляемого порядка, потребуют отчета за все прежнее. Но более всего подействовало на них то, что президент успел привязать к себе их владетельного князя Петра Мавромихали, которого влияние на полудиких майнотов было всесильное.

Не признавав никогда над собою власти венециан, майноты сделались еще дерзостнее, когда по долгой борьбе полуостров покорился туркам. Все усилия пашей морейских и султанского флота для их обуздания были безуспешны. Они управлялись патриархально (если можно употребить сие слово говоря о подобном племени) несколькими владетельными князьками, или беями. Давно уже семейство Мавромихали пользовалось общим уважением между ними; его бесчисленные отрасли составляли значительную часть народонаселения ему подвластного; оно приняло деятельное участие в революции 1770 года, и отличилось геройскими подвигами, предводительствуя буйными ополчениями[119] майнотов, которых склонность к грабежу облагородилась тогда, превратившись в народную войну против иноверцев. По успокоении Мореи, то есть, по истреблении большей половины народонаселения, Майна отчаянно защищалась против мстительного войска султанова, и теперь гордо показывает в своих ущельях кучи неприятельских костей, напоминающие оставы бургиньонов в Швейцарии. Наконец успокоилась она, признав над собою власть султана, но совершенно сохранив свою независимость. Последний ее Князь Петробей получил инвеституру от Порты, и с того времени его подданные довольствовались мелкими грабежами, легкими налетами от времени до времени на Мистру и Каламату, а более всего занимали их береговые пиратства.

Вначале революции 1821 года майноты были обрадованы перспективою новых беспорядков; им предстояло поприще лучшее и выгоднейшее: какая бы судьба ни постигла Грецию, неприступные ущелья могли их закрыть, а набранная добыча доставляла им надолго средства пропитания. Их князь был всегда членом или правительства или Народного Совета. Всегда[120] соединенный с Колокотрони и с князем Ипсиланти, он имел много случаев оказать отечеству благородные услуги, и на поле битвы, где от 2 до 6,000 майнотов летели по одному его слову, и в советах, где всегда показывал редкое бескорыстие. Иногда святость предпринимаемого подвига облагораживает и возвышает самую обыкновенную душу. Но его майноты любили более отличаться после битвы, когда дело шло о добыче, нежели против неприятельского штыка или батареи; потому что их храбрость неразрывно связана с местоположениями их родины, с камнем, из-за которого они так верно прицеливаются. Они добродушно издевались над образовавшимися тогда регулярными полками, с любопытством смотрели на их маневры, как на детские забавы, и верить не хотели, что солдат, послушный барабану, должен хладнокровно приступать к неприятельской пушке, которая так убедительно, так красноречиво советует ему удалиться. Разгульной для них эпохою было взятие Триполицы. В войске носился слух, что всем городе хранятся несметные сокровища (*** ***) и потому все так усердно бросились на осаду.[121]

Были ли эти сокровища воображаемы, или хитрый Колокотрони успел захватить все -- но бедным майнотам досталось мало драгоценностей по взятии Триполицы. Они довольствовались и тем, чтобы унести в свои горы все без разбору, что можно было взять; не оставили ни одного замка из дверей, ни одной задвижки из оконниц, ломали дома, чтобы достать гвозди и петли; срывали с турецких домов золоченные потолки, и не имея вьючного скота, ибо турки употребили все в пищу во время осады, таскали на расстоянии трехдневного пути все это на плечах в свои горы. Многие из них успевали возвратиться, и совершали второе шествие под ношею даже целых дверей, карнизов или диванов.

После подобных подвигов они заблагорассудили отказаться от имени майнотов, которое давно уже было пугалищем полуострова, и назвались спартанцами, в уверенности, что вышеописанная процессия от Триполицы до Матапана достойна потомков Ликурга. Или из всей истории древних спартанцев осталось между ними в предании только искусство их и[12 2] геройство в воровстве (Вспомним молодого спартанца, растерзанного украденной им лисицей)? При всем их суеверном благоговении к святыне храмов, были случаи, в которых майноты не могли устоять против искушения пред богатыми украшениями икон. Подобно сиракузскому тирану, который, сняв с Олимпийскаго Юпитера золотую мантию, заменилоную шерстяною, говоря, что при сей новой одежде Божеству летом будет легче, а зимою теплее -- майноты нередко брали из церквей драгоценности, уверяя, что это делали они единственно для того, чтобы предохранить святыню от святотатства иноверцев.

Приведенная в повиновение президентом Майна приняла губернаторов, установила таможни, полиции, и вошла в состав общего управления Греции. Петробей был сделан сенатором, пребывал при греческом правительстве, и долго был одним из ревностнейших его приверженцев. Но враги президента, зная влияние старого князя на умы майнотов, зная, какую пользу могли они извлечь для своих видов из новых беспокойств-- окружили[123] его, шептали ему, что он обижен, презрен президентом; что он гораздо выше его, как владетельный князь; что цель президента -- погубить весь роде его, или уничтожить его влияние; так, что слабый ум старого бея был наконец встревожен опасениями, и ему показалось, что действительно самолюбие его было обижено. К тому же его дети, его родственники, видя себя принужденными войти в класс обыкновенных граждан, видя, что правительство не было расположено основать для каждого из них по вкусу почетное место, беспокойно роптали кругом старика. Петробей перестал ходить и в Сенате, и к президенту; он жаловался, что его сделали членом сословия, в котором заседали и люди низкого происхождения, что губернаторы Майны без его соизволения наказывали виновных клиентов его и пр. Но главное было то, что правительство не было к нему довольно щедро, и не давало довольно денег, чтобы он мог на покое ест кусок хлеба с друзьями. На этот кусок хлеба он полагал себе по тысяче испанских талеров в месяц; т.е. 60,000 рублей в год; не менее сего требовал он от правительства,[124] которое не платило жалованья выше 4000 рублей в год.

В начале 1851 года в Майне открылись беспокойства; выгнали губернаторов, и Кацако, племянник Петробея, с другими его родственниками вооружили многочисленную шайку, и захватили все окружные таможни; в то же время Петробей бежал тайно из Навплии. Разные области адресами изъявили свое негодование на поступки сего семейства, и просили президента предупредить деятельными мерами опасности, которыми грозила Греции тревога горцев.

Беглый сенатор был схвачен пароходом Гермес 10-го февраля в Катакало (на берегу Лаконии) и посажен в крепость в Навплии. Сын его, Георгий, бывший членом правительствующей комиссии до прихода президента, давно уже был арестован в Аргосе за покушение на жизнь своего двоюродного брата, Пиерако Мавромихали, против которого он питал семейную злобу. Канарис арестовал также на своем корвете в Лимени двух братьев Петробея, старика Ивана, который красился титлом царя спартанского, и Константина,[125] служившего прежде в войске. Кацако укрылся от всех преследований.

Когда дела Пороса отвлекли от берегов Майны флотилию Правителя, посланные туда идриотами проповедники, а более всего значительные суммы, розданные горцам, и надежда добычи вооружили несколько тысяч их. Под предводительством Кацако, они спустились, окружили Каламату, разбили небольшой отряд греческих войск, и дочиста ограбили город. Близость родных гор позволила им перетащить туда почти целиком дома Каламаты.

К счастию, французское войско, занимавшее Мессению, услышав о сем, поспешило с артиллерией к ним. Спасти город было уже поздно; но, может быть, Майноты намеревались продолжать свое, истребительное шествие по богатым окрестностям. Они частью удалились в свои горы, частию занялись по пути грабежом городка Армиро, лежащего у подошвы Лакедемонских гор, и там соединились с флотилией, посланною, как мы сказали, из Идры для их поддержания.[126]

ГЛАВА XI.

Плавание в Майну. -- Мальвазия. -- Мыс Малей.-- Эврот и Спарта. -- Последний Царь. -- Забвение и оскорбления. -- Матапан. -- Корсарство.-- Продажа жен. -- Цитера. -- Отшельник. -- Мессинский залив.

7-го сентября до рассвета снялись мы с Навплийского рейда, и держась правого берега, следовали в Майну. За цепью прибережных гор проглядывали темные верхи хребта Менелайона. Береговой ветер еще свежо дул, и мы чрез несколько часов, оставив влево Специю, были в открытом море. Оно встретило нас правильным SW. Обширное пространство Архипелага, не занятое островами, позволяло нам чертить широкие галсы: и каждый раз, приближаясь к горам Мореи, мы дивились дикому величию отлогих берегов; потом, удалясь в море, любовались прекрасным их очерком на горизонте. Пелопонез почти со всех сторон обтянут гранитной перегородкою, за которой потаенно цветут его богатые долины, и местами поднимается седая голова внутренних хребтов.[127]

Смеркалось, когда при одном из поворотов мы очутились пред Мальвазией. Укрепления рыцарских веков, на отрезанной от берега скал, сквозь тумань, их окружающий и сквозь туман истории, напоминали мне усилия заблудших под сии стены крестоносцев, под предводительством Вильгельма Виллардуина.

Готические князья Европы нашли выгоднее и удобнее терзать классические обломки Греческой Империи, чем исполнить святой обет, наложенный на них алым крестом. Какой-то герцог Афинский и маркиз Фивский призваны на помощь к принцу Ахайскому для завоевания Морейских городов. Вот хроника, заменившая нашествия Гераклидов и Пелопонезскую войну! Маркиз Монйерат, Готфрид Виллардуин, Вильгельм Шамплит заменили имена Перикла, Агезилая, Филопемена. Потом встречаются нам Дандоло, Мочениго, Морозини; потом Осман-Бей, Гуссеин-Паша, Вели-Паша; доколе высоты сих прекрасных гор загремят именами Боцари, Ипсиланти, Колокотрони. Какой нестройный ряд воспоминаний!

Мальвазия три года защищалась против баронов; наконец голод принудил гарнизон[128] сдать крепость на капитуляцию. В нынешнюю войну турки также долго защищались в ней.

После полуночи ветер благоприятствовал нам, и мы вскоре увидели при луне темную громаду мыса Малея, которым кончается Лакедемонский берег. С каким любопытством всматривался я в чудные формы сих гор, на которых отражается характер поселившего их народа, как на физиономии человека рисуется его душа!

Суровое племя Дориян, вышедши из Пенейской долины, долго искало в своих завоеваниях места, приличного для своего населения. Оно прошло Сикионские поля, равнину Коринфа и Аргосскую долину; но в них оно не могло остаться; жизнь морских видов и свобода бесконечного горизонта, который заманивает душу вдаль, и среди степей Аравии и кругом мореходного острова, не согласовались с характером племени, сосредоточенного в собственном кругу. Его ожидала Лакедемония, уединенная как оно, среди своих неприступных берегов и хребта Менелайона. Только в подобном местоположении оно могло развиться, не выходя из сферы своего мрачного быта. Здесь только[129] народ любивший войну мог наложить себе законе: отказаться от всякого завоевания, от всего, что могло его вывести из магического круга, его обчертывавшего. Эта вечная ограда без сомнения с веками еще более вселила в спартанцев мрачный дух, который отличал их среди веселых племен Эллады; но в первые времена спартанской истории, мы находим здесь самые приятные картины героических веков Греции. За сими дикими скалами, за великолепною завесою Тайгета, цвели берега Эврота, оживленные веселыми играми Пенелопы и Елены. Там влюбленный Улисс получил награду победителя на народных играх-- жену, которой имя осталось эмблемою супружеской верности; там, на роскошном ложе, описанном в Одиссее, отдыхала златокудрая Елена; и на одном из пяти холмов суровой Спарты составился памятный союз, в котором вся Греция ополчилась за одну женщину. Характер Менелая в Гомере есть изображение спартанцев того времени; уже несколько столетий спустя являются Ликурги, Леониды, Агезилаи и Лизандры.

Обогнув 9-го числа мыс Малой, мы открыли[130] обширный залив Лакедемонии, в глубине коего впадает в море царственная река Эврот (Basilopotamon; не потому ли назвали Эврот царственной рекою, что он орошал царицу Пелопонеза, Спарту?). Я только взором приветствовал на далеком горизонте верхи гор, окружающих открытия в недавнее время развалины древней Спарты.

Долго почитали Спартой нынешний главный город Лакедемонии, Мистру; но Мистра не имеет ни одного признака спартанской древности; во время завоевания Пелопонеза крестоносцами, жители Спарты, уклоняясь от ненавистной им власти баронов, оставили город Ликурга; и он в тогдашнюю эпоху Греции теряется, как безвестно пропавший путешественник, которого остов чрез несколько веков открывается в пустынной степи.

Я напрасно искал на карте или на берегах городка Гитион, откуда последний царь древней Спарты, Клеомен, отплыл в Египет, чтобы просить помощи порабощенной родине, и встретить только измену и смерть так далеко от нее. Сия эпоха весьма достопамятна в[131] греческой истории, потому что с нею потухает последняя жизнь сильнейшей ее республики. И как торжественно упадает она! Разбитый в Элиде спартанский царь только с двумястами оплитов (солдат тяжелой пехоты) успел заглянуть в родной город. Среди площади он оперся о колонну, отказывается от отдыха, и даже от стакана воды, поднесенного унылыми гражданами, молчаливо прощается с ними, и сопровожденный слезами отечества, идет к морскому берегу. С сего времени исчезает среди греческих племен самое высокое, самое благородное племя; и в последовавших союзах и разрывах, в делах, где вмешивалась Македония, чтобы образовать и приготовить Грецию к владению римлян, как далеко, как чувствительно отстает она от века истинной своей славы и благороднейшего патриотизма! И в слоге и в духе ее бытописателей та же разница; сравните Фукидида с Полибием.

Судьба Спарты может служить красноречивым уроком народам, которых вся слава основана на оружии. Соперница Афин, она[132] после первого своего упадка забыта и в истории, и в народном предании; и между тем, как город Минервы обращает на свои народные памятники, на свои училища почтительные взоры владетельного Рима, и императоры гордятся титлом афинских граждан -- Спарта, которая вздумала и Венеру свою одеть в доспехи (Юлий Цесарь носил кольцо с изображением вооруженной богини красоты, и гордился происхождением своим от нее), входит в толпу обыкновенных городов; почти с презрением упоминает Тацит о судном ее деле в Риме; и как бы в насмешку ее древней независимости -- Каракала окружает себя спартанскою стражей. Новое осквернение ожидало имя спартанцев в наше время -- оно присваивается ничтожным племенем пиратов.

Мыс Тенар оканчивал противоположный берег Лакедемонекого залива. Чем более углубляетесь в эти берега, тем они становятся угрюмее; досель на горах сохранялась растительная сила, и только местами торчал совершенно голый гранит; мыс Тенар составлен из целого гранита; инде разорван он ударами грома или землетрясением; бока его местами[133] раскрылись горным потоком, и основания растерзаны волнами. Нигде море не мутится столь бурными порывами; древние, напуганные Эолом, боготворили в сих окрестностях Минерву под именем Анемотиды, или ветряной. Несмотря даже на безветрие, которое всю ночь держало нас в виду Матапана, этот смелый мыс пугает, как великан среди пустыни.

Внутренность берегов и верхи скал населены племенем каковониотов (злых горцев), которых имя всегда наводило ужас на мореплавателя. Поселенные здесь, как злые духи бурь, они стерегут задержанных безветрием купцов, или с зверской жадностью бросаются на обломки кораблекрушения, и на несчастных, которые спасаются на коварном берегу.

Был ли таков врожденный характер сего племени, и оно выбрало самую дикую пустыню, самый неприступный берег, чтобы на свободе предаваться любимому занятию, или осужденное искать убежища на бесконечном камне Матапана, когда Греция кипела нашествиями и переселениями, оно образовалось по впечатлениям окружающего моря и бесплодной почвы? По[134] крайней мере, при первом взгляде на сию оконечность Морей, вы скажете: здесь живут люди ужасные! Это страна разбоя и ночных убийств; на сих скалах человек принял характер коршуна, и подобно ему вперяет быстрый взор в горизонт моря, вымаливая у него добычи, ибо земля совершенно отказала ему в пропитании.

С незапамятных веков майнотское племя отличалось пиратствами в Средиземном море. Было время, что все мелкие владельцы Италии, Сицилии и африканских берегов и славные каталаны ходили по морю на удалых галерах, как странствовавшие по Европе рыцари, не с тем впрочем, чтоб защищать красоту и добродетель, но для добывания добычи. Когда мореходные республики очистили моря, осталось какое-то береговое право, и корсары, потеряв свои галеры, в меньшем объеме, но с большей жестокостью, продолжали прежние подвиги. Притом дотоле их беспокойная жизнь носила какой-то отпечаток современного рыцарства; в последствии они сделались только береговыми разбойниками. Одни мальтийские кавалеры удержали за собою право рыцарского корсарства;[135] хотя клятвою они были обязаны вести вечную войну против магометан, но порою, любя недоразумения, принимали и православных христиан за иноверцев.

В ХVII и даже вначале XVIII столетия весьма успешно торговали у сих берегов невольниками; по крайней мере в этом майноты сближались с самыми просвещенными народами; и может быть, своих невольников продавали они с меньшей жестокостью, нежели иные европейцы своих негров. К тому же промышленность сию более всего поддерживали и ободряли мальтийские рыцари. Майноты захватывали магометан и продавали мальтийцам; от времени до времени продавали и христиан. Французский путешественник Гильет (1676), между множеством нелепых сказок своих о Греции, рассказывает и следующий случай, в котором впрочем нет ничего невероятного: два майнота, товарищи в разбое, поссорились; у берегов стоял мальтийский корабль; один из них захватил жену другого и повез ее продавать мальтийцу; цена была несходная, и мальтиец сказал ему, что за несколько часов пред тем он купил гораздо дешевле другую[136] получше и помоложе; он показывает ее, говоря: сам посуди. Майнот с удивлением видит, что соперник его предупредил, и узнает в пленнице собственную жену. В бешенстве он уступает дешево свою добычу, и идет на мщение; но инстинкт свел его с достойным товарищем; они соединясь идут к мальтийцу, и силою отнимают свои дражайшие половины, не думая возвратить вырученных денег.

В прочем сия промышленность давно упала по неимению покупателей; присутствие европейских флотов в Средиземном море укротило зверство майнотов, и положило преграду их злодеяниям. Это бессомнения вовсе не выгодно для модных романистов, которые только в подобных ужасах могли вдоволь отыскивать крови и убийств, чтобы будить наши усыпленные чувства.

Утомленный и мрачным видом майнотских скал, и мрачными воспоминаниями, написанными на них так резко, я спешил отдохнуть и взором и душою на поэтической Цитере (Цериго), которой сладострастная жизнь в древности составляла столь разительную противоположность с соседственной строгой Спартой. Но[137] кто поверит, смотря на голые берега Цериго, оставшегося влево от нас, что это древняя Цитера, которая дышала негою, была посвящена Венере, и первая была достойна принять новорожденную богиню, влажную от морской пены, несомую Зефирами на раковине?

На сем острове еще показывают развалины Менелаева дворца и храма Венеры небесной (Афродиты-Урании). В Цитере похититель Парис впервые увидел Елену в народных играх, и имя Елены сохранилось в пещере называемой Елениными банями.

Любовные мифы Ионии сохранились в поэтической Цитере; но суровое время не пощадило сего святилища красоты, как не щадит оно и самой красоты. Вероятно, проливные дожди смыли плодоносную почву, на которой произрастали розы и мирты Венеры; одичалая Цитера приняла характер соседственной Лакедемонии. В цветущий век Спарты она была занята спартанцами для укрощения береговых разбоев; теперь на ней англичане, а майцотские разбои еще не укрощены.

На самой неприступной вершине мыса Малея построена келлия отшельника; часто случается[138] морякам видеть таинственного старца, молящегося с коленопреклонением на высокой скале. Он никому неведом; никто не смел тревожить нескромным посещением его величавого уединения. Во время народной войны, когда греческий флот плавал в виду сего мыса, таинственный старец простирал к нему руки с благословением, а ночью зажигал огромный костер, и при его пламени виднелся благоговеющим морякам гением берегов, молящимся об их освобождении.

Никогда душа, оскорбленная обществом людей, или усталая в урагане света, не избирала столь ужасной пустыни, столь обширного горизонта, чтобы отдыхать в суровом уединении и наслаждаться ураганом стихий.

Ночью нам виднелся огонек старца, одинокий на всем горизонте.

На рассвете 10-го числа, мы обогнули мыс Тенар, и услужливый Бати Мессинского залива приспел к нам, чтобы торжественно вести наш фрегат к тем берегам, к которым пристали первые крестоносцы на возвратном пути от святых берегов Иерусалима.

По одной стороне Мессинского залива[139] тянутся отрасли Тайгета, и на них местами белеется майнотское селение; противный берег составлен из Мессинского хребта Итома, и венецианские укрепления города Корона торчать над морем у его подошвы. Потом хребты Мессении и Лаконии, протягиваясь далее, наконец встречаются и составляют пояс, среди которого зеленеют богатые поля и сады низменной Каламаты.

Сей залив, сия долина не имеют ни огромности, ни правильности Аргосских; но очерк гор, на которых опирается горизонт, здесь гораздо смелее. Среди их раскинулся шатром великан Пелопонеза, Тайгет, под вечным снегом, и порою заблудшее облако легло отдохнуть на его покатости (Тайгет имеет 2417 метров (или около 8000 футов) высоты).

ГЛАВА XII.

Флотилия мятежников. -- Их движения. -- Пожар. -- Спасенные суда. -- Колокотрони. -- Его рапорт. -- Армиро и рыбак. -- Мать Петрабея. -- Буря.

Тендер Соловей стоял у Корона вместе с греческим флотом. Вскоре он приспел к нам, и около вечера открыли мы пред городком Армиро флотилию мятежников, состоявшую из одного корвета (24-пушечного), трех бригов и трех больших канонерских лодок. Далее, в расстоянии трех миль, стоял пред Каламатою французский бриг.

Мятежники, увидев нас, притянулись к берегу. Корабли греческого правительства вступили под паруса, и чрез несколько часов обступили их. Им было велено едать флоту правительства вооруженные корабли, которые, вопреки прокламации о блокаде, тревожили мореплавание, а самим избрать средство для возвращения в свои дома, как покажется удобнее, или на судах правительства, или на канонерских шлюпках. Они медлили ответом; командир одного[141] из бригов явился к нашему адмиралу, и просил его покровительства, говоря, что часть его команды давно хочет отстать от преступных предприятий его соотечественников, что он был невольно принужден так долго оставаться сними, и искал только удобного случая удалиться. Замечательно, что это был тот самый греческий офицер, который остался с Миаулисом на Гелласе, и, исполняя его приказание, взорвал фрегат. Ему было позволено перейти по другую сторону под батареей нашего фрегата, и соединиться с флотом греческого правительства.

Между тем ночь темнее и темнее ложилась в заливе; густые облака кругом Тайгета предсказывали бурю; мы думали, что идриоты ожидают берегового ветра, чтоб вырваться из залива; но нас ожидало другое зрелище.

В 10 часу засветился огонёк на одном из бригов; пламя долго играло на палубе; потом обняло обе мачты, пробежало ванты и все веревки, и постепенно разлилось по рангоуту. При сем неожиданном освещении было видно, что команда на шлюпках оставляла корвет. Все догадывались, что он также был[142] приготовлен ко взрыву; однако ж один греческий офицер имел смелость отправиться на оный, и потушил свечу догоравшую над порохом. Спасенный корвет был немедленно отбуксирован, а когда обратили внимание на другой бриг, его уже не было; он был прорублен и потоплен; таким образом идриоты хотели дать нам в один вечер три различных зрелища, громкий взрыв, медленный, но блистательный пожар, и безвестную потерю красивого судна среди темноты воздуха и волн.

Пожар продолжался до рассвета; невозможно вообразить картины более великолепной. Среди совершенно черной ночи, с которою сливалась мрачность Тайгета, под густыми облаками, сошедшими гораздо ниже окружных гор, при совершенном безветрии, которое дает выражение смерти столь суровой погоде -- бриг во всех своих частях одинаково горел, без пламени, без шуму. Можно было подумать, что огнем нарисовали на черном грунте, с совершенною точностью, стоящий на якоре корабль. Смоленые его веревки представлялись огненными чертами, ванты горели решетками, и целый корпус был облит огнем почти[143] без пламени, ибо сильная роса не давала ему разгораться. От времени до времени раскаленные его пушки сами палили, и их ядра зажигали мгновенные фосфорические искры частыми рикошетами по недвижной воде.

Мятежники спаслись, но на пути их достойные союзники, горцы, совершенно их ограбили.

На другой день, греческие моряки начали спасать, что было можно, с погибших судов. Команда на спасенном корвете составилась частно из них, и частью из нашей команды с капитан-лейтенантом С--ным.

Корвет принадлежал братьям Кондуриоти, а передавшийся бриг другому богатому идриоту Бульгари, и был тот самый Аполлон, соименник идрейской газеты, который взбунтовал Майну. Сии корабли по праву принадлежали греческому правительству, по крайней мере взамен сожженных казенных бригов.