ПРЕДИСЛОВИЕ

Константин Михайлович Базили, популярный в русских литературных кругах 30-х годов XIX в. автор "Очерков Константинополя", видный дипломат, друг Н. В. Гоголя, пожалуй, меньше всего известен своими трудами о Сирии 1. А между тем работы Базили о Сирии оставили значительный след в науке. Его книга: "Сирия и Палестина под турецким правительством" была одним из первых в мировой литературе трудов по новой истории Сирии, Ливана и Палестины. Заимствуя материал из арабских рукописных хроник, европейских путешествий, используя собственные наблюдения, Базили сумел для того времени полно и обстоятельно осветить историю Сирии XVI--XVIII вв., талантливо обрисовать события 30--40-х годов XIX в., сложных и бурных лет сирийской истории, и дать им анализ более глубокий, чем это сделал кто-либо из зарубежных историков прошлого столетия.

Благодаря этому книга "Сирия и Палестина" до сих пор сохраняет свою научную ценность. Одновременно она представляет историографический интерес как одна из ранних работ в области русской арабистики.

Для понимания того, как могло в России "в стороне от академической арабистики" (по словам акад. И.Ю. Крачковского) появиться подобное сочинение, нельзя пройти мимо некоторых фактов биографии Базили, оказавших влияние на его мировоззрение, а также побудивших его заняться изучением истории Сирии.

Константин Михайлович Базили родился 3 февраля 1809 г. в Константинополе в греческой семье, связанной с греческим и албанским национально-освободительным движением. Его дед, крупный землевладелец, был известен своим участием в восстании албанцев против турецкого гнета в 1772 г. За поддержку греческого движения в 1821 г. был приговорен к смертной казни отец Константина Михайловича -- Михаил Васильевич. При содействии русского посланника графа Строганова ему удалось бежать за пределы Османской империи. Вскоре с помощью Строганова тайно переправилась в Одессу и вся семья Базили. Позже К.М. Базили говорил: "Судьбы Востока и моя личная судьба дали мне новое отечество -- Россию". Действительно, вся дальнейшая его жизнь была связана с Россией. Но участие семьи Базили в греческом освободительном движении навсегда сохранило в нем глубокое сочувствие угнетенным народам Османской империи и интерес к их борьбе против турецкого гнета.

Образование Базили получил в Гимназии высших наук в Нежине, куда поступил в 1822 г. Там он овладел русским языком, познакомился с передовой русской литературой и произведениями французских просветителей 2. В числе учащихся гимназии, с кем находился в дружбе или общался Базили, были Н.В. Гоголь, будущий украинский поэт Е.П. Гребенка, впоследствии передовой ученый, профессор права П.Г. Редкин и др. 3. В эти годы на развитие мировоззрения Базили оказали влияние освободительные мотивы русской передовой литературы и идеология французских просветителей, лекции некоторых прогрессивных преподавателей гимназии.

Между 1827 и 1830 гг. Базили учился в Ришельевском лицее в Одессе. Закончив лицей, он уехал в Грецию и вскоре поступил на службу драгоманом при адмирале Рикорде, командовавшем русской эскадрой в Средиземном море, а в 1833 г. был переведен на службу в Министерство иностранных дел и переехал в Петербург.

В Петербурге Базили оставался между 1834 и 1837 гг. 4. В эти годы литературная жизнь столицы била ключом. Еще был жив A.С. Пушкин, творчество Н.В. Гоголя достигло расцвета. Базили был вовлечен в деятельность литературных и научных кругов Петербурга. Он участвовал в ряде периодических изданий, писал для энциклопедического словаря Плюшара (где в то время сотрудничали такие видные ориенталисты, как О.И. Сенковский, П.С. Савельев, B. В. Григорьев), редактировал статьи по Востоку и древней Греции в Военной энциклопедии. В эти годы Базили приступил к написанию своих первых крупных работ: с 1834 г. в течение трех лет он издает ежегодно по большому двухтомному сочинению: "Архипелаг и Греция в 1830 и 1831 гг.", "Очерки Константинополя" и "Босфор и новые очерки Константинополя". Уже эти ранние работы свидетельствовали о большой эрудиции автора, о его хорошем знакомстве с жизнью и бытом Турции. Однако они еще оставались произведениями беллетристического жанра.

В 1839 г. Базили был назначен консулом в Бейрут. С этого времени он начинает систематическое и настойчивое изучение Сирии, результатом которого и явилась книга "Сирия и Палестина".

Пятнадцать лет (с 1839 по 1853 г.) пробыл Базили в Сирии. Служебные обязанности требовали от него частых поездок по стране. Обычно зиму он проводил в Бейруте, летом выезжал в горы Ливана; несколько раз за эти годы он приезжал в Россию, посетил Италию, Константинополь. Его связи с русской литературной и научной средой не прерывались. Он переписывался c Н.В. Гоголем. В бейрутском доме Базили останавливались во время пребывания в Ливане Н.В. Гоголь, поэт П.А. Вяземский, начальник русской духовной миссии Порфирий Успенский. Базили составлял научную библиотеку, собирал арабские рукописи, которые отправлял затем в Петербург, в Министерство иностранных дел 5, заказывал переводы интересовавших его арабских рукописей, копии со старинных образцов церковной живописи.

В первые годы своего пребывания в Сирии Базили изучал главным образом экономическое положение страны. В мае 1841 г. он направляет в российское посольство в Константинополе обширную "Записку о внешней торговле Сирии" 6, в ней содержится для того времени глубокий анализ экономических процессов, происходивших в стране. Не менее интересными были и последующие сообщения Базили об экономическом положении Сирии.

В том же 1841 г. Базили пишет другую работу -- "Опыт духовной статистики Сирии и Ливана", посвященную демографическому и этнографическому описанию Сирии и состоянию восточных христианских церквей. Этот труд так и не был напечатан целиком. Один из его вариантов был опубликован Базили под названием "Статистические заметки о племенах сирийских и о духовном их управлении" 7.

Над своим основным историческим трудом "Сирия и Палестина под турецким правительством" Базили начал работать не ранее середины 40-х годов XIX в.; в нем он широко использовал материалы донесений, которые с ноября 1839 г. регулярно направлял российскому послу в Константинополь.

Известно, какой сложный клубок внутри- и внешнеполитических противоречий возник в Сирии к началу 40-х годов XIX в. Двукратное поражение турецких войск, нанесенное армией Мухаммеда Али, подорвало веру арабского населения в турецкое могущество. Гюльханейский хатти шериф, идеи Великой французской буржуазной революции, проникавшие в Сирию, будили политическое сознание масс. Обострилась антифеодальная борьба в Ливане и антитурецкая -- в остальной Сирии. Осложнилось и внешнеполитическое положение этой части Османской империи вследствие открытого вмешательства западных держав в дела последней. Происки агентов этих держав способствовали тому, что антифеодальное движение в Ливане вылилось в кровавые межрелигиозные столкновения друзов и маронитов.

Русская политика в отношении Сирии значительно отличалась от политики соперничавших там Франции и Англии. Занятое вопросом о проливах и балканскими делами, царское правительство не имело, подобно Франции и Англии, планов подчинения Сирии. Однако русское правительство не оставалось равнодушным к растущему французскому и английскому вмешательству во внутриполитические дела этой османской провинции, поскольку укрепление какой-либо державы в, любой части Османской империи изменяло соотношение сил на Ближнем Востоке. К тому же в английских дипломатических кругах порой не скрывали желания использовать Северную Сирию в качестве подступов к российскому Закавказью. В силу этого Россия была заинтересована в противодействии политике Англии и Франции в Сирии.

Характер русской политики в отношении Сирии отличался от политики Англии и Франции еще и по другой причине. Французское правительство издавна видело свою опору в Сирии в маронитских феодалах и духовенстве. Англия же опиралась преимущественно на друзские феодальные слои. Поэтому обе державы отстаивали и защищали всеми возможными для них средствами интересы этих феодальных группировок. В связи с этим Базили писал в январе 1842 г.: "Его (английского генерального консула Розе.-- И. С. ) предшествующее поведение, если только оно не обязано его личным чувствам, дает много оснований для более или менее обоснованных подозрений о взглядах его правительства в отношении населения Сирии. Он является ревностным сторонником феодального принципа и... видит свой религиозный долг в поддержке принципа, особенно оттого, что этот принцип, примененный к современному моральному и политическому положению Сирии, представляет много шансов для успеха иностранного влияния" 8.

Русское правительство в те годы стремилось опереться в Сирии на православное население и духовенство. Православные арабы были феллахами, ремесленниками, торговцами, ростовщиками. Следовательно, для завоевания популярности среди этих слоев населения русская дипломатия должна была защищать в стране интересы "третьего сословия". Это нашло, в частности, отражение в тех проектах преобразования внутреннего устройства Ливана, которые Базили предложил в 1841 и 1844 гг. 9.

В центре политики западноевропейских держав в Сирии в те годы стоял друзско-маронитский вопрос. Друзско-маронитские столкновения создавали благоприятную почву для вмешательства держав во внутренние дела страны, под тем предлогом, что турецкие власти не могли положить им конец. Вмешиваясь во внутреннюю политику турецкого правительства в Сирии, Англия и Франция, однако, поддерживали такие турецкие преобразования, которые не вели к ослаблению классового антагонизма и еще более усиливали религиозную вражду друзов и маронитов. Достаточно сказать, что план разделения Ливана на друзский и маронитский округа, только осложнившего положение в стране, исходил из английских кругов.

В сохранении и, более того, разжигании этого антагонизма, кроме Англии и Франции, были заинтересованы турецкие власти, друзские и маронитские феодалы. Турецкое правительство рассчитывало использовать друзско-маронитский конфликт для укрепления своей власти в Ливане и тем самым в остальной Сирии. Друзские феодалы Южного Ливана руками феллахов-друзов топили в крови антифеодальное в своей сущности, но скрытое под религиозной оболочкой движение маронитов -- феллахов и горожан. В свою очередь маронитские феодалы и духовенство Северного Ливана, пользуясь угрозой нападения друзов, сдерживали антифеодальные выступления крестьян-маронитов. Марониты "настолько возбуждены внутренними распрями и противоположными тенденциями аристократии, духовенства и народных масс,-- сообщал в январе 1842 г. Базили,-- что война семей уже бы вспыхнула среди них, если бы не угрожали друзы" 10.

Вся обширная западноевропейская публицистика тех лет, посвященная друзско-маронитским столкновениям, видела причину конфликта в религиозном фанатизме друзов или маронитов. А во французских и английских дипломатических кругах утверждали, что конфликт возник на политической и религиозной почве и поэтому его разрешение следует искать в такой организации верховного управления Ливаном, при которой будет достигнуто соотношение сил между друзскими и маронитскими феодальными группировками, удовлетворяющее и эти группировки, и покровительствующие им иностранные правительства.

Заслуга Базили заключалась в том, что он увидел социальный антагонизм между феллахами-маронитами и друзскими шейхами. В 1848 г. он писал в своей книге: "Самое междоусобие 1841 г. было последствием попытки христианского народонаселения к свержению ига шейхов" 11. Вместе с тем Базили понимал неизбежность классовых столкновений внутри христианской общины. "Маронитская аристократия,-- писал он,-- которая ближе и вернее понимала дело, чем европейское общественное мнение, обманутое религиозным колоритом ливанского дела, ясно видела анархическое направление своих единоверцев и хорошо постигала, что по ниспровержении власти шейхов-друзов тот же поток опрокинул бы неминуемо и всю маронитскую аристократию" 12.

В соответствии с этим Базили уже в феврале 1842 г. в противовес своим английским и французским коллегам говорил, что вопрос о назначении правителя Ливана является не "самым важным вопросом", что разрешение друзско-маронитских противоречий надо искать в устранении "феодального произвола", ибо это, по его мнению, должно было обеспечить "безопасность трудящихся" 13.

Такое понимание Базили сущности происходивших в Сирии событий объясняется не только его передовыми по тем временам взглядами, характером и задачами русской политики в отношении Сирии, проводником которой он был, но также глубоким и пристальным изучением истории этой страны. В предисловии к своей книге он писал: "Я... не прежде мог постигнуть происходившее пред моими глазами, как по обзоре предшествовавших событий и исторических фактов". Иными словами, изучение истории Сирии способствовало его дипломатической деятельности; в то же время именно задачи практической деятельности толкнули Базили на изучение истории Сирии, результатом которого и была эта книга.

Книга "Сирия и Палестина" была закончена Базили к середине 1847 г. Весной следующего года он предпринял безуспешную попытку издать ее в России. Поэт П.А. Вяземский объяснял причину этой неудачи тем формальным обстоятельством, что ее автор как официальное лицо не получил согласия Министерства иностранных дел на издание книги, затрагивавшей внешнеполитические проблемы. Однако были и другие, внутриполитические причины этой неудачи; доказательством этого служит то обстоятельство, что Базили не сумел издать книгу и в 1854 г., когда Россия находилась в состоянии войны с Турцией. Книга была дозволена к изданию цензурой только в 1861 г., -через несколько месяцев после опубликования манифеста об освобождении крестьян.

В свет она вышла впервые в Одессе в 1862 г.; тринадцать лет спустя, по-видимому, с этого же набора в Петербурге был напечатан еще один тираж. Книга была снабжена примечанием, написанным в, 1861 г. Назначение примечания заключалось в том, чтобы устранить у читателей мысль о возможности сравнения народной антифеодальной борьбы в Сирии, сочувственно описанной автором, с крестьянским движением в России. В примечании, выдержанном в духе "официальной народности", пропагандировался тезис о гармонии интересов царского правительства и русского народа, об отсутствии в России предпосылок для революционной борьбы народа. Эти идеи Базили продолжал развивать в своих статьях двумя десятилетиями позже; тогда его взгляды еще более поправели.

Ко времени издания книги (1862 г.) Базили оставил дипломатическую службу, жил в Одессе, имел земли в Новороссийском крае, был членом Херсонского земского банка, вице-президентом Общества сельского хозяйства Южной России и т.п. Он активно участвовал в земской деятельности; к научной работе не возвращался.

10 февраля 1884 г. Базили скончался.

* * *

"Если книга моя,-- писал К. М. Базили в предисловии,-- будет включена в разряд материалов, которых изучение полезно при исследовании вопроса о судьбах Востока, то труд мой не потерян" 14. Эти слова проливают свет на задачи, которые ставил перед собой Базили, приступая к работе над книгой. Принести практическую пользу в решении восточного вопроса -- вот ради чего был предпринят им этот труд.

Базили не был ученым-историком, поэтому напрасно стали бы мы искать в его взглядах стройных и тем более оригинальных общеисторических концепций. Будучи широкообразованным человеком, он заимствовал философско-исторические представления, распространенные в буржуазной исторической науке того времени, при этом заимствовал не всегда последовательно, временами эклектически сочетая самые различные исторические направления. Можно полагать, что наиболее сильное влияние Базили испытал со стороны французских историков эпохи: Реставрации, в частности их ведущего представителя Франсуа Гизо.

Непоследовательность и эклектизм взглядов Базили объясняются сложностью социальных, политических и национальных истоков идейно-политического облика самого Базили. По своим политическим взглядам Базили был либеральным помещиком, испытавшим воздействие буржуазной идеологии; он был чужд демократизма, сохранял барски презрительное отношение к "черни", оставался верным чиновником царского правительства, пропагандистом, а порою апологетом царской политики на Востоке, открытым монархистом. Вместе с тем он воспринял некоторые идеи западноевропейской и русской просветительной литературы, сочувствовал греческому буржуазному национализму и национально-освободительной борьбе народов Османской империи. Это все не могло не наложить отпечатка на идейно-политическое содержание книги, отсюда ее непоследовательность и противоречивость.

В общих чертах исторические взгляды Базили сводятся к следующему.

Базили разделял основное теоретическое положение буржуазной исторической мысли начала XIX в. о том, что история есть процесс развития, подчиненный определенным закономерностям. Он писал о "великих законах", которые управляют человеческим обществом, что эти законы имеют всемирно-историческое значение. Поэтому развитие Сирии происходит теми же путями, какими развивалась и Западная. Европа.

Однако в признании единства и закономерности всемирно-исторического процесса Базили не был последовательным: вслед за М.П. Погодиным он по политическим мотивам исключал развитие России и славянских народов из этого единого процесса. Иногда в его объяснение событий вторгались элементы провиденционализма 15 подобно тому, как это можно встретить и у Погодина, и у Гизо.

Поскольку рассмотрение истории как закономерного процесса развития исключало признание зависимости процесса от воли отдельного лица, Базили пытался придерживаться нового, выдвинутого буржуазной историографией решения вопроса о субъекте истории. При анализе исторических событий он не только стремился учитывать настроения народных масс, но и отводил народу активную роль в истории страны 16. Однако в его отношении к народной борьбе иногда проявлялась классовая неприязнь; в этом плане характерны его утверждения о том, что сирийскому народу искони присущ "анархизм"; что из-за этого анархизма он склонен "бунтовать" даже без основательных для того причин.

Признание за народными массами активной роли в историческом процессе было связано в воззрениях Базили с новым пониманием роли личности в истории, с оценкой ее деятельности с точки зрения исторической целесообразности. Он писал о деятельности Шекиба-эфенди: "Он не встретил больших препятствий ни в народных массах, ни в дворянстве, потому что предпринятое им преобразование было своевременно и соответствовало существенной потребности" 17. Вместе с тем Базили нередко идеализировал некоторых государственных деятелей Османской империи, преувеличивал их роль и значение в происходивших событиях, Например, он полагал, что необходимые Турции реформы мог осуществить только единодержавный законный правитель, абсолютный монарх, движимый якобы стремлением принести благосостояние государству. Таким он пытался изобразить султана Махмуда II. Базили идеализировал Махмуда, и это объяснялось его собственными монархическими симпатиями и той поддержкой, которой пользовался турецкий султан со стороны правительства России. Он противопоставлял деятельность Махмуда II политике египетского правителя Мухаммеда Али, руководствовавшегося якобы в противовес турецкому султану лишь честолюбивыми целями.

Совершенно очевидна наивность аргументации Базили в пользу Махмуда II. Однако критическое отношение Базили к египетскому правителю, объяснявшееся в значительной cтепени тенденцией российской политики, позволяет ему в конечном итоге достаточно объективно оценить положительные и отрицательные стороны деятельности египетских властей в Сирии, чего он не в состоянии сделать, когда речь идет о Махмуде II.

Согласно передовым установкам исторической мысли тех лет Базили избрал предметом своего исследования развитие в Сирии гражданского общества.

Представления Базили о структуре общества были глубже воззрений на этот предмет буржуазных историков России 30-х -- начала 40-х годов XIX в. и предвосхищали в известном отношении взгляды Т.Н. Грановского. И Базили, и Грановский испытали влияние представлений Гизо и Тьерри о классах и классовой борьбе (в буржуазной интерпретации этих понятий). В своей книге Базили пишет об антагонизме, который "по необходимости существует между господином и рабом". О "несовместимости равенства прав между сословиями" с "предоставлением власти... одному сословию". В ливанских событиях 1840-х годов он видел борьбу двух социальных групп -- шейхов и "народа". Столкновения между феодалами и "народом" он считал "потрясениями", которым "подвергаются обыкновенно народы, вскормленные феодальным началом" 18. Однако эти столкновения рассматривались им только в сфере правовой и политической. Взаимоотношения "феодалов" и "народа" Базили не связывал не только с производственными отношениями, но даже и с имущественными отношениями, как это делали Гизо и Тьерри. Например, причины социальных столкновений в Сирии Базили видел в неспособности к управлению и в злоупотреблениях властью "шейхов, этих пиявиц народонаселения"; "безнравственность, неспособность и несчастия,-- писал он,-- сделали это феодальное дворянство только язвой для народа или орудием в руках самых бесчеловечных пашей" 19.

Базили создает схему возникновения "феодального устройства" 20 в Сирии, в основных чертах совпадающую со взглядами французских историков эпохи Реставрации на происхождение феодализма в Западной Европе в результате варварских завоеваний. "Арабское завоевание,-- пишет он,-- ввело в Сирию то феодальное устройство, которое и поныне существует". Однако Базили противопоставляет западноевропейский феодализм арабскому. "Введенное арабами право,-- пишет он в другом месте,-- пребывая верным древнему своему началу, обрело сочувствие народов и правительств, не нарушая ни личной свободы, ни права собственности, тогда как на Западе массы народные обращались постепенно в рабство, а земля делалась собственностью баронов" 21.

Таким образом отрицая насильственный захват крестьянских земель в Сирии, в противоположность Европе, Базили этим подчеркивал, что политические права шейхов вытекали не из владения землей, а из акта завоевания страны, что, следовательно, достаточно лишить феодалов этих политических, а не землевладельческих прав, как в стране падет феодализм. В подобной постановке вопроса проявилась помещичья сущность взглядов Базили. (Не следует забывать о том, что его родители были крупными землевладельцами.)

Известный интерес представляют взгляды Базили на государство -- вопрос, которому в русской исторической литературе уделялось огромное внимание. По представлениям Базили, государство не имело самодовлеющего характера, история государства не воплощала истории народа. Государство могло, по мнению Базили, соответствовать интересам общества и тогда способствовать его развитию. Если же оно не соответствовало или препятствовало движению общества вперед, то общество развивалось "вопреки умыслам власти" и приводило к гибели это государство.

Османское государство, как полагал Базили, тормозило общественное развитие угнетенных народов империи, поэтому, "когда дело идет о Турции... беспристрастие налагает на нас обязанность строго отличать государственный интерес от интересов общественных" 22. В таком государстве "подвластным племенам осталась надежда, внутреннего развития вопреки враждебным умыслам власти". И Базили убежден, что это развитие приведет к падению Османской империи. Таким образом, сочувствие освободительному движению народов Османской империи привело Базили к более радикальным взглядам в отношении государства, чем те, которые разделяли его соотечественники -- русские буржуазные историки. Таковы общеисторические взгляды Базили.

Несомненное внимание заслуживают представления Базили о направлении развития Османской империи и возможном разрешении так называемого "восточного вопроса".

Базили принадлежат знаменательные слова: "Давно прошли для Азии те времена, когда европейский гений 30 тысячами войска и тремя сражениями решал судьбу этого пространного материка. Народы азиатские таят сами в себе зародыш и гений своих грядущих судеб" 23. Иными словами, не в европейском завоевании, не в разделе Османской империи между европейскими государствами видел он решение судеб народов Османской империи, а в их внутреннем развитии.

Внутреннее развитие народов империи, по мнению Базили, должно было привести к разрушению их "феодального общества" и возникновению нового "муниципального устройства". "Мы обозрели сирийские события в три последние века,-- пишет он,-- и тщательно исследовали начало и развитие феодального общества горских племен... Мы усмотрели также первые признаки муниципального направления народных масс и влияние правительственных преобразований... на направление это, равно подчиненное повсюду законам естественного развития гражданских обществ. Мы видели борьбу этих двух начал и едва ли не последние торжества феодального права в ливанском обществе, предшествующем в гражданственности другим племенам огромной арабской семьи" 24. Таким образом, он полагал, что "феодальные порядки" в Ливане -- стране, опередившей в своем общественном развитии другие арабские страны Азии,--переживают свои "последние торжества" и. что развитие и победа "муниципального направления" -- "закон естественного развития гражданских обществ".

Надо сказать, что, когда Базили писал о скором падении "феодального права", он в действительности имел в виду лишь отмену изживших себя наиболее тяжелых форм внеэкономического принуждения (сеньориальной власти феодалов над крестьянами, сословной неполноправности горожан и феллахов) и устранение политической раздробленности страны. Победа "муниципального направления" (как понимал это Базили) еще не означала крушения феодального строя, но лишь установление в рамках феодального общества политических порядков, ускоряющих его разложение 25. Уровень социально-экономического развития Сирии тех лет требовал этих преобразований. Пропаганда их была прогрессивной стороной взглядов Базили.

Базили утверждал, что вместе с разрушением "феодального" строя в странах, угнетенных турками, подтачивались и основания турецкого господства над народами империи. "Уже с некоторых лет внутреннее развитие этих долговечных племен османского Востока поражает наблюдателя. Равно замечательно и то любопытное явление, что само правительство османское, при всех своих усилиях препятствовать развитию народностей, осуждено по принятому с 1839 г. политическому направлению благоприятствовать прогрессивному их развитию... Не менее того проповедь о праве стараниями самого правительства, упорствующего в борьбе противу права подвластных племен, распространяется между этими племенами и развивает в массах чувство новое. Для стяжания права самым необходимым условием служит предварительное понятие о праве" 26.

Заканчивая этими словами книгу, Базили предоставляет читателю возможность самому сделать уже подсказанный им вывод о победе "подвластных племен" в борьбе с турецкими угнетателями, подобно тому как это совершили греки, которым "внутреннее развитие открывало новую эру самобытности" 27.

Однако к этому выводу Базили приходит даже на страницах своей книги не сразу, высказывая противоречивые, порой взаимоисключающие суждения. Так, если в последних главах Базили предсказывает падение турецкого гнета в Сирии и самостоятельное ее развитие, то в первой главе он высказывает сомнение в возможности Сирии обойтись, "без властелинов иноплеменных"; подчас глубоко вскрывая причины недовольства сирийского населения феодальным и инонациональным турецким гнетом, он вместе с тем полагает, что крестьянские волнения 1841г. вызывались иностранными происками и т.п.

Базили был сторонником внутренних преобразований Османской империи, направленных на централизацию государственного управления, устранение произвола и самовластия местных правителей, уравнение прав всех слоев населения. Он понимал, что потребность в реформах назрела, но он не отдавал себе отчета в том, какие социальные силы были заинтересованы в их осуществлении. Поэтому он не понял значения Гюльханейского хатти шерифа. Базили принял его враждебно, расценивая только как акт, предназначенный узаконить произвол бюрократической турецкой верхушки. Базили не понял, что хатти шериф отвечал интересам торговой буржуазии и помещичьих группировок, выдвинувших реформы. Впрочем, следует отдать должное Базили в том, что уже в начале эпохи танзимата, когда в самой империи и в Европе еще разделяли иллюзии относительно реформ, он понял, что дело по существу ограничится фразеологией и никаких значительных преобразований не последует.

Оценивая преобразования, осуществлявшиеся в Турции, с точки зрения будущих судеб народов империи, Базили высказал поразительное по своей глубине суждение. Он утверждал, что турецкие реформы (проводившиеся и при султане Махмуде II и при Абдул Меджиде) в конечном итоге преследовали цель укрепить турецкое господство над народами империи, но так как эта цель находилась в противоречии с растущим движением порабощенных народов к освобождению, то никакие реформы не могли спасти турецкое государство от распада.

Заметный отпечаток на освещение Базили ряда внутренних событий Османской империи накладывали задачи русской политики в Турции. Ярко проявляется эта взаимосвязь тогда, когда Базили освещает политику царизма на Ближнем Востоке. Он обеляет и превозносит внешнеполитический курс русского правительства в Турции даже в тех случаях, когда речь идет о явных дипломатических просчетах (как это имело место в вопросе об Ункяр-Искелесском договоре). Ради этого Базили прибегает и к искажению фактов (что нами отмечено в соответствующем примечании). Для оправдания царской политики в Турции он противопоставляет ее политике западноевропейских держав, при этом мастерски вскрывает агрессивную сущность политики Англии и Франции. Благодаря этому соответствующие разделы книги до сих пор не потеряли своей ценности и актуальности; в частности, Базили удается показать, каким образом английская и французская дипломатия способствовала обострению друзско-маронитского антагонизма, и доказать ответственность правительств Англии и Франции в разжигании друзско-маронитских столкновений.

Таковы главные проблемы сложного труда Базили. Попутно он останавливается на ряде других вопросов: в противоположность Вольнею, писавшему об отсутствии крепостного права в Османской империи, Базили полагал, что фактически феллахи были прикреплены к земле посредством налоговой системы; Базили много места уделил экономическому развитию Сирии, он выступил противником применения к Османской империи принципа свободной торговли, повлекшего разорение ремесленного производства Сирии; важны сообщения Базили об изменении налоговых статей в Сирии и Ливане и т.д.

Источником для написания книги Базили послужили арабские хроники, местные предания и рассказы очевидцев событий. Базили один из первых воспользовался хроникой Хайдара Шихаба, высоко ценимой современными исследователями. Из огромного числа фактов, сообщаемых в хрониках, он отобрал те, которые позволяли в более обобщенном виде представить историю Ливана XVI--XVIII вв., проследить развитие системы внутреннего управления страной и борьбы против турецкого гнета.

Написанная более ста лет назад книга Базили, естественно, содержит много устаревших и ненаучных положений и представлений. В его методике исторического исследования сказывается дилетантизм, отсутствие исторической школы. Он пользуется арабскими источниками без развернутой критической оценки их, у него отсутствует научный аппарат; он подчас повествует, а не исследует, его выводы, цифры не всегда достаточно аргументированы и точны; события очень часто не датированы.

Ценность книги Базили для современного читателя заключается не в его суждениях на общеисторические темы, которые сохраняют главным образом историографический интерес, а в богатом конкретном материале о значительном периоде в истории Сирии и Палестины.

Настоящее переиздание воспроизводит только историческую часть труда Базили.

Редакция не сочла возможным вносить исправления в текст книги Базили, хотя это отнюдь не означает, что редакция разделяет многие положения и характеристики автора книги. Сохранен своеобразный, характерный для середины прошлого века стиль книги. В необходимых случаях даны редакционные примечания, имеющие целью расширить сведения Базили на основании данных современной науки, уточнить датировку ряда исторических событий. В книге Базили даты приводятся по старому стилю. В редакционных примечаниях они даны по новому стилю. Редакция сочла целесообразным уточнить восточную терминологию, собственные имена и географические названия согласно принятой в современной науке передаче арабских и турецких наименований, исправления редакции оговорены в указателях.

В текст внесены исправления орфографического и грамматического характера и устранены опечатки предыдущего издания.

Редакционные примечания и библиография составлены И.М. Смилянской и Э.Г. Аствацатурян, карты и указатели -- Е.К. Голубовской.

И. Смилянская

Комментарии

1. Вслед за автором мы употребляем здесь историческое понятие "Сирия", имея и виду территории Ливана, современной Сирии и Палестины.

2. Учащиеся гимназии были знакомы с запрещенными цензурой сочинениями Рылеева, читали Пушкина, Грибоедова, Вольтера, Руссо, Монтескье.

3. См. "Лицей князя Безбородко", СПб., 1859; "Гимназия высших наук и лицей князя Безбородко", СПб., 1881.

4. В 1837 г. Базили был направлен на Кавказ секретарем при председателе комиссии, созданной для составления положения об управлении краем.

5. В рукописном отделе Института народов Азии АН СССР в Ленинграде хранятся две арабские рукописи сочинений ливанского историка Хайдара Шихаба (1701--1835). Есть основания утверждать, что обе рукописи были присланы в Россию Базили. В описании В.Р. Розена ("Collections scientifiques de l'Institut des langues orientales du ministere des affaires etrangeres", pt I, SPb., 1877) эти рукописи стоят под No 61 и 62.

6. Эта записка с небольшими редакционными поправками была напечатана без подписи автора в газете "Московские ведомости" (1841г., No 93--96).

7. "Статистические заметки о племенах сирийских и о духовном их управлении" были опубликованы в первых двух изданиях книги "Сирия и Палестина под турецким правительством". Один из рукописных списков этой работы под названием "Опыт духовной статистики Сирии и Палестины" хранится в рукописном отделе Государcтвенной публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде.

8. Архив внешней политики России, ф. "Посольство в Константинополе", д. 736, л. 8 (далее -- АВПР).-- В сентябре 1844 г. во время беседы Базили с полковником Розе последний подтвердил, что Великобритания в своей политике в Ливане придерживается принципа поддержки феодалов и сохранения прав мукатаджиев (владельцев феодов-муката) (ABПP, ф. "Посольство в Константинополе", д. 780, л. 258).

9. Об этом, а также о дипломатической деятельности Базили, его политических и научных взглядах см. И.М. Смилянская, К.М. Базили -- российский дипломат и историк Сирии, -- "Очерки по истории русского востоковедения", сб. IV, M., 1959.

10. АВПР, ф. "Посольство в Константинополе", д. 736, л. 26.

11. См. настоящее издание, стр. 279.

12. Там же, стр. 281.

13. АВПР, ф. "Посольство в Константинополе", д. 736, л. 72.

14. См. настоящее издание, стр. 23.

15. В книге не раз встречаются высказывания Базили о "персте божьем", якобы предопределившем то или иное событие.

16. Так, он утверждал, что одной из причин поражения шейха Дахира было то обстоятельство, что "народонаселения, утомленные в последние годы поборами Ибрахима Саббага и самоуправством детей Дахира... не показывали никакого расположения, чтобы отстоять своего шейха". Внутренняя история Ливана с начала 40-х годов XIX в. рассматривается им с точки зрения развития народной борьбы.

17. См. настоящее издание, стр. 293.

18. Эту закономерность Базили не распространял на Россию. Он утверждал, что Россия и славянские народы никогда не имели феодального строя.

19. См. настоящее издание, стр. 60.

20. В понятие "феодального общества" Базили, как и его современники и более поздние буржуазные историки, вкладывал не социально-политическое, а политико-юридическое содержание. По его мнению, "феодальное устройство" представляет собой такую организацию общества, для которой характерны децентрализация государственного строя и наделение политической властью феодалов, при этом строе "масса народа чужда политической жизни, коей сила сосредоточена исключительно в дворянстве" (см. настоящее издание, стр. 60). "Феодальному" образу правления он противопоставлял "муниципальное устройство" с представительными органами власти.

21. См. настоящее издание, стр. 26.

22. Там же, стр. 248.

23. Там же, стр. 70.

24. Там же, стр. 292.

25. Этот идеалистический взгляд на развитие феодализма в Ливане распространен и в настоящее время среди большинства зарубежных исследователей истории Ливана, которые полагают, что с отменой в 1891г. судебной и административной власти ливанских феодалов над крестьянами феодальный строй в Ливане был ликвидирован. Этого взгляда придерживались, в частности, Поляк, Булайбуль, Адель Исмаил (См. А. N. Poliak, Feudali sm in Egypt, Syria, Palestine and the Lebanon 1250 -- 1900, London, 1939; Adel Ismail, Histoire du Liban du XVII siecle a nos jours, t. IV, Beyrouth, 1958).

26. См. настоящее издание, стр. 299.

27. Там же, стр. 94.

К. М. БАЗИЛИ

СИРИЯ И ПАЛЕСТИНА

ПОД ТУРЕЦКИМ ПРАВИТЕЛЬСТВОМ В ИСТОРИЧЕСКОМ И ПОЛИТИЧЕСКОМ ОТНОШЕНИИ

ОТ АВТОРА

Книга эта писана в 1846 и 1847 гг. в уединенной обители Мар-Ильяс-Шувейр 1, на вершинах ливанских, где проводил я знойное сирийское лето, неподалеку от вечных снегов Саннинского хребта.

Пятнадцать лет прожил я в Сирии и Палестине, с 1839 по 1853 г. Это были лучшие годы моей жизни. Служебная деятельность оставила во мне воспоминания утешительные. В бытность мою в Бейруте, на Ливане и в Иерусалиме, равно и в поездки мои в Дамаск, в Антиливан и во внутренние округа представлялись случаи облегчать судьбу христиан, бороться противу тиранских властей, противу фанатизма мусульманского и укрощать феодальные насилия и бесчинства. Не раз посчастливилось мне быть примирителем между враждующими племенами и спасать села и города. Считаю себя вправе упоминать об этом, потому что заслуги агента Великой державы на Востоке должны быть приписаны не личности его, но званию, которым он облечен. Звание это сопряжено, правда, с тяжким трудом, с лишениями всякого рода, с опасностями. Но не унывает далекий труженик, когда исполнение долга к правительству, вверившему ему честь русского имени среди страдальческих племен, вперяющих взоры с надеждой и доверием к великой единоверной державе, дает ему случай нажить на старость запас благородных воспоминаний.

В иных случаях действовал я один, от имени русского правительства. Еще чаще действовал я заодно с моими собратами, агентами западных держав. Среди кровопролитий сирийских, в хаосе самой безнравственной администрации, какая может существовать в целом мире, бывшие лет десять сряду товарищи мои -- великобританский генеральный консул полковник Розе (теперь главнокомандующий в Индии генерал сэр Гюг Розе) и французский генеральный консул г. Бурре (теперь посланник при афинском дворе) -- усердно действовали заодно со мной, когда предстояло спасать христиан от насилий и угнетения, несмотря на постоянное соперничество Англии и Франции в этой многоиспытанной стороне османского Востока.

Гораздо прежде, чем предполагал, я решаюсь издать в свет мою книгу. Я выключил из нее всякий эпизод частной деятельности. Берегу для себя впечатления и воспоминания, дорогие сердцу моему, а передаю публике плод добросовестного исторического и практического изучения края, которого судьба вновь привлекает участие христианских народов. Не делаю никаких других изменений, ни дополнений в моей книге. С той поры, когда она писалась, прошло тринадцать с лишком лет. Отношения наши к Турции и мнение о ней изменились. Но старые суждения беспристрастного наблюдателя о Востоке, о его племенах, о его правительстве, о значении политических реформ, в нем совершаемых, вряд ли должны измениться. Говорю это, чтобы читатели мои не стали подозревать меня в притязании издавать новые мои впечатления за старые и факты за предчувствия. Рукопись моя была читана многими еще в 1848 г. Читал ее и князь П.А. Вяземский 2, на свидетельство которого я считаю себя вправе сослаться, по литературной ero-славе.

Одесса

Ноябрь 1861 г.

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ

В июне 1839 г., в промежуток двух недель, скончался султан Махмуд, уничтожена его армия в Незибе, на рубеже Сирии, и весь османский флот перешел изменою в руки бунтовавшего вассала. Империя была на краю погибели. Лет за двенадцать пред тем три великие державы положили начало вступничества в дела Востока Лондонским трактатом 1827 г. 3 и Наваринским сражением. Уже с той поры османский колосс обнаруживал признаки наступавшего разрушения. В 1833 г. заступничеством одной России избавлялась столица султанов от египетского нашествия. В последовавший затем отдых Махмуд упорно продолжал дело преобразования, искореняя, с одной стороны, предрассудки своего народа, а с другой, укрепляя самодержавие и сосредоточивая в руках правительства власть, расхищенную пашами и феодальными мелочными тиранами. Бунты отдаленных пашей Скодры и Багдада были усмирены 4, один египетский паша упорствовал в неповиновении и вслух Европы и ислама мечтал о независимости. Мстительный Махмуд тайком от Европы и во имя духовных прав главы ислама готовил решительный удар... В одно время не стало Махмуда, не стало войска и флота. Семнадцатилетний преемник из серальского затворничества вступал на престол, обступленный происками вельмож. Правительственная олигархия воспользовалась неопытностью державного юноши, чтобы гюльханейской пародией конституционного права освободить себя от произвола султанов и совратить государство с пути, предначертанного Махмудом для довершения великого подвига реформы обращением турецкого правительства в христианство.

Так-то в промежуток двенадцати лет проявлялся на Востоке третий внутренний кризис 5.

Великие державы для отвращения угрожавших переворотов и войны европейской вступались опять в дела Востока. Более года длились трудные переговоры, которых главным предметом была Сирия. В осень 1840 г. военные действия открывались в этой области при участии четырех великих держав вследствие отказа Франции от участия в общем деле.

Ни один из политических вопросов, возникших после Венского конгресса, не представил столько важности. По-видимому, дело состояло в том, кому владеть Сирией, султану ли непосредственно или вассалу его. Но вопрос этот вел к разрыву между Францией и кабинетами, подписавшими трактат о вступничестве в дела Востока. Европа была в ожидании общего взрыва. Тревожным эхом отозвалась пальба от берегов Евфрата и от ущелий ливанских до берегов Рейна и в сердце пылкой Германии. Более миллиона войск было созвано под ружье в тех государствах, которым угрожала опасность войны. Вооружились флоты, израсходовались биллионы; столица Франции опоясалась колоссальными укреплениями... И вот какой ценой было предоставлено турецкому правительству право посылать своих пашей и чиновников стамбульских канцелярий в Сирию и без всякой выгоды для государственных интересов Турции разрушать в этой злополучной области все добрые начинания египетского правления, не исключая и практической его веротерпимости.

Все-таки современники обязаны признательностью государственным людям этой эпохи, которые успели предохранить семью христианских народов от войны, войны, можно сказать, междоусобной, судя по ее предмету, по вопросу не о том, чтобы освободить колыбель их веры от ига неверных, но о том, кому владеть Сирией -- Абдул Меджиду ли или Мухаммеду Али.

Последствия покажут, поняла ли Европа, как дорого обходится ее спокойствию и гражданственному ее развитию нынешнее состояние восточного ее полуострова и лучших берегов Средиземного моря. Никто из самых упрямых оптимистов не станет уверять нас, что после трех восточных кризисов, современных нашему поколению, нескоро наступит и четвертый.

Пребывая в Сирии с 1839 г. и следя собственным глазом все происшествия с Незибского сражения и прилежно изучая край и его племена, я, признаюсь, не прежде мог постигнуть происходившее пред моими глазами, как по обзоре предшествовавших событий и исторических фактов. Хотя предания старины не имеют, по-видимому, прямой связи с тем, что совершается или совершилось на Востоке при нынешнем политическом направлении Османской империи, однако служат они пояснением многих загадочных явлений, и в них таится, может быть, решение той великой задачи восточных дел, над которой недоумевает и самый глубокомысленный политик.

Заметим, что эта страна, столь любопытная и по древним своим воспоминаниям, и по своим судьбам в новейшие времена, эта заветная колыбель иудейства, христианства и мухаммеданства 6, страна, в которой буря средних веков Европы разрешилась рыцарскими подвигами и в которую опять устремлены взоры Запада то с политическими и коммерческими видами, то с религиозными чувствами, а всего чаще с утопиями,-- Сирия была мало известна Европе до 1840 г. Да и теперь еще после всего, что написано и наговорено об этом крае, трудно иметь о нем правильное понятие.

Поверхностные сведения и ложные данные ведут к ложным заключениям; а ложные заключения в задачах политических производят омут в общественном мнении и ведут правительства к роковой трате крови и золота народных. В суждениях по таким делам первая обязанность добросовестного наблюдателя -- освободить себя не только от предрассудков своей эпохи и своего воспитания, но даже от сочувствий народных и смотреть на факты с хладнокровием математика пред цифрами. Не ручаюсь в совершенном беспристрастии суждений моих и в верности моего взгляда. Но в изложении фактов исторических и современных, из которых читатель может извлечь собственное суждение, я вполне полагаюсь на верность моего рассказа.

С первых пор прибытия моего в Сирию я искал в книгах пособия для изучения края. Читал Страбона, Полибия и Флавия 7 и находил в них более верные сведения, чем в современных творениях. В ту пору путешествие Ламартина по Востоку читалось еще всеми 8. Литературная слава автора "Поэтических дум" и "Духовных мелодий" отражалась еще на этой книге. Мне напоминала эта книга другую эпоху моей жизни, первую молодость мою, когда я был так осчастливлен личным знакомством с великим поэтом. Кто из людей моего поколения не знавал наизусть гармонических его куплетов? Это было, помнится, в 1831 или 1832 г., когда я служил на флоте адмирала Рикорда. Мы угощали поэта на Навплийском рейде, и я благоговейно внимал светскому его красноречию и поэтическому разговору. Но в Сирии, перечитывая его книгу, я был поражен только неимоверным простодушием поэта, который описывает не край, но те ощущения, на которые заблаговременно была настроена его душа, когда он знавал Восток не наглядно, но по собственному вдохновению. Судя по всему, что слышал я о Ламартине в Сирии и в Константинополе, вполне разделяю мнение многих умных его соотечественников, что книга его о Востоке служит доказательством любопытного психологического явления, а именно: влияния воли и воображения на чувства. Ламартин не обманывает своего читателя; он видел все то, что описывает; но видел все это в идеальном мире, который ему сопутствовал на Востоке. Не менее того книга его наводнила Европу бреднями. Даже картинные описания, занимающие большую половину его книги, напыщены и однообразны, и вряд ли стоят они немногих эскизов Шатобрианова "Itineraire" 9.

Английское правительство издало в 1839 г. для парламента статистические документы, составленные доктором Боурингом 10. В них заключаются основательные сведения об армии египетской и о торговле: но о крае собственно и о его племенах Боуринг ничего не успел распознать. Предстоял вопрос о судьбе этих племен; но в расчетах английской политики племена играют незавидную роль потребителей и группируются по итогам производительности манчестерских фабрикантов.

В археологическом отношении замечательно путешествие Робинсона и Смита 11; впрочем эти господа-методисты могли, кажется, сделать лучшее употребление из своей учености, чем опровергать историческими софизмами предания о местностях.

Что касается путешествий живописных и иных, оттененных поэтической кистью туристов, пробежавших страну в промежуток двух пароходов, вряд ли нужно о них упоминать.

Из старинных путешествий замечательна книга ученого датчанина Нибура 12. Среди физиологических наблюдений, составлявших главный предмет его многотрудного путешествия, встречаются любопытные и основательные сведения о племенах, принадлежащих арабскому миру.

Изо всего, что издано в Европе о сем крае, более замечательна книга Вольнея "Voyage en Egypte et en Syrie", писанная в 80-х годах [XVIII в.] 13. Верный и проницательный наблюдатель Вольней, один среди всех своих предшественников и последователей, вник в политический быт сирийских племен и в последствия турецкого правления на их частный и общественный быт. Хотя, к сожалению, книга эта охлаждена отсутствием всякого религиозного чувства и слишком отзывается скептицизмом своей эпохи, однако служит она верной картиной Сирии того времени. Исторические ее эпизоды о походах Али-бека, о приключениях и замыслах Дахира эль-Омара можно почесть как бы предчувствием событий нам современных.

В самую пору прибытия моего в Сирию 14 политические обстоятельства придавали новый интерес рассказу Вольнея. В поход 1840 г. и среди военных действий английского флота, на котором находился я при взятии Бейрута 15, затем в междоусобную войну ливанских племен в 1841 г. и в бунт друзов 1842 г., и в новые междоусобия 1845 г. я занялся изучением старых арабских летописей и прилежно собирал местные предания о походах египетских мамлюков в Сирию, о действиях Чесменского флота у этих берегов, о взятии Бейрута русскими, о чудовищном Джаззаре, о казнях, изменах и братоубийствах, на которых княжеский род Шихабов основал свое величие на Ливане, рушившееся при мне в 1841 г.

Приступая к повествованию происшествий, которых я был свидетелем, я счел необходимым изложить предварительно те события, которые показались мне наиболее занимательны в историческом отношении и поучительны для исследования нынешнего состояния нрая и его племен. Для полноты моего рассказа я включил во второй главе очерк событий, уже описанных Вольнеем. Главнейшим пособием служила мне после местных преданий арабская хроника Бустроса 16, переведенная для меня внуком автора, служащим при нашем генеральном консульстве.

Если книга моя будет включена в разряд материалов, которых изучение полезно при исследовании вопроса о судьбах Востока, то труд мой не потерян.

Ограничиваясь бытом племен сирийских и обзором правительства, которому племена эти подчинены, я тщательно избегал картинных описаний края, в котором полуденная природа проявляется в торжественнейшем своем блеске, где очерк гор, берегов, горизонта, обставленного то феодальным замком, то монастырем, то развалиной,, то рядом верблюдов или кочевьем бедуинов, очаровывает живописца и переносит мысль путешественника к давно прошедшим векам. Воспоминания древности, следившие меня во всех моих путешествиях по Востоку, даже благоговейное чувство, наполняющее душу при посещении палестинских святынь,-- все это тщательно устранено из моей книги.

В 30-х годах издавал я юношеские впечатления бытности моей в Греции и в Константинополе 17. Как ни благосклонно были приняты мои книги, однако опыт жизни, службы, учения и путешествия убедили меня, что в литературном мире не всякий писатель вправе предлагать свету оттиски собственных впечатлений. При нынешних удобствах путешествия по Востоку предоставим каждому следить собственным глазом и постигать собственным чувством красоты природы; а память о былом сама воскреснет среди страны, с которой знакомы мы по первым впечатлениям духовного воспитания нашего, о которой не перестает вещать голос церкви. Святыни палестинские привлекли уже многих соотечественников наших всех званий, от вельможи столичного до кяхтинского обывателя, до отшельника соловецкого. С Евангелием в руках и при изустных пояснениях путеводителя-монаха иерусалимского благочестивый путник не нуждается в другом указателе, ни в другом источнике вдохновения, кроме собственного чувства.

Обитель пророка Ильи

на горе Ливане

Август 1847 г.

Комментарии

1. Обитель Мар-Ильяс-Шувейр -- небольшой православный монастырь св. Ильи в селения Шувейр. -- Прим. ред.

2. П.А. Вяземский -- поэт и литературный критик. В 1850 г. совершил путешествие на Восток, описанное им в "Старых записных книжках". В Бейруте останавливался в доме Базили. О книге Базили Вяземский писал: "Базили написал очень любопытное сочинение о Сирии. Он уже в Петербурге (вероятно, в 1848 г. во время поездки Базили в Петербург.-- Ред. ) читал мне несколько глав из него, а здесь прочитал другие. В статистическом, историческом и политическом отношениях он очень хорошо знает этот край. Жаль, что в дипломатической нашей совестливости не позволяется ему напечатать это сочинение". ("Полное собрание сочинений кн. П.А. Вяземского", т. IX, СПб., 1884, стр. 280).

Среди тех, кто читал рукопись Базили в 1848 г., был и Гоголь, которого ко времени написания предисловия не было уже в живых. Этим, вероятно, объясняется, почему Базили не сослался на его мнение. Весной 1848 г. Гоголь совершил поездку в Палестину в сопровождении Базили, в доме которого в Бейруте он жил. Оттуда в феврале того же года Гоголь сообщил В. А. Жуковскому: "Базили написал преудивительную вещь, которая покажет Европе Восток в его настоящем виде, под заглавием "Сирия и Палестина", знания бездна, интерес силен. Я не знаю никакой книги, которая бы так давала знать читателю существо края" (Н. В. Гоголь, Полное собрание сочинений" т. XIV, М., 1952, стр. 52--53). -- Прим. ред.

3. Лондонский договор, подписанный 6 июля 1827 г. Россией, Англией и Францией, выражал намерение держав вести переговоры с Турцией с целью добиться примирения восставшей Греции и турецкого правительства на условиях предоставления Греции автономии в рамках Османской империи. В 1830 г. по настоянию России державы подписали Лондонский протокол, по которому Греция была признана независимым государством. -- Прим. ред.

4. Скодpа -- древнее название албанского города Шкодер (тур. Скутари), главного города турецкого вилайета того же названия; с 1760 г. стал центром полунезависимого государства, управлявшегося пашами из албанского рода Бушати, самостоятельность которых была ликвидирована в 1831 г. В Багдаде с начала XVIII в. до 1830 г. также правили фактически независимые от турецкого правительства паши. -- Прим. ред.

5. Базили имеет в виду события между 1827 и 1840 гг.: греческий вопрос (1827), первый египетский кризис (1832--1833) и второй египетский кризис (1839--1840). -- Прим. ред.

6. Базили придерживался ненаучной терминологии, (распространенной в XIX в. Под "мухаммеданами" (иногда он пишет "магометане") Базили подразумевал представителей всех мусульманских религиозных направлений и сект (суннитов, шиитов-мутуалиев, друзов, ансариев). Под "мусульманами" Базили имел в виду только суннитов. Однако нередко он употребляет это понятие в современном научном смысле.

7. Страбон (ок. 63 г. до н.э. -- 20 г. н.э.) -- древнегреческий историк и географ. Главный труд -- "География" в 17 книгах. На русском языке см.: "География в семнадцати книгах", М., 1879; "Античная география. Книга для чтения", М, 1953.

Полибий (ок. 201 г.-- ок. 120 г. до н.э.) -- древнегреческий историк. Основной труд -- "Всеобщая история" (в 40 книгах, из которых сохранились полностью лишь первые 5). На русском языке см.: "Всеобщая история в 40 книгах", т. 1--3, М. 1890 -- 1899.

Иосиф Флавий (ок. 37 г.--ок. 95 г.) -- еврейский историк и военачальник. На русском языке см.: "Иудейская война", СПб., 1900; "Иудейские древности", т. 1--2. СПб., 1900; "О древности иудейского народа. Против Аппиона", СПб., 1898. -- Прим. ред.

8. Alphonse de Lamartine, Voyage en Orient. Souvenirs, impressions, pensees et paysages pendant un voyage en Orient (1832 -- 1833), Paris, 1836.-- Отрицательную оценку труда Ламартина разделяли многие русские литераторы. П.А. Вяземский писал: "Чтобы определить и оценить Ламартина, довольно одного замечания: никто из путешествующих по Востоку не берет книги его с собою" ("Полное собрание сочинений кн. П.А. Вяземского", т. lX, стр. 283). -- Прим. ред.

9. F.A. de Chateaubriand. Itine raire de Paris a Jerusalem et de Jerusalem a Paris en allant par Grece et revenant par l'Egypte, la Barbarie et l'Espagne, t. 1--3, Paris, 1811. Русск. пер.: "Путевые заметки из Парижа в Иерусалим", ч. 1--3, М., 1815--1816.-- Шатобриан посетил Палестину в первой половине октября 1806 -г. -- Прим. ред.

10. John Bowring, Report on the commercial statistics of Syria, presented to both houses of Parliament, 1838, London, 1840. -- Боуринг находился в Сирии во второй половине 30-х годов XIX в. -- Прим. ред.

11. Edward Robinson and Eli Smith, Biblical Researches in Palestine, Mount Sinai and Arabia Petraea in 1838, vol. 1--3, London, 1841. -- Прим. ред.

12. Carsten Niebuhr, Reisebeschreibung nach Arabien und anderen umliegenden Landern, vol. I--II. Copenhagen, 1774, 1778 -- Нибур посетил Сирию, Палестину и Аравию в 60-х годах XVIII в. -- Прим. ред.

13. Constantine Francoise Volney, Voyage en Egypte et en Syrie pendant les annees 1783, 1784 et 1785, vol. I--II, Paris, 1787.-- (Книга Вольнея выдержала во Франции несколько изданий (последнее -- в 1959 г.), была переведена на русский язык с (немецкого Н. Марковым и издана в Москве в 1791--1793 гг. в двух томах под заглавием "Путешествие Волнея в Сирию и Египет, бывшее в 1783, 1784 и 1785 годах". Перевод неточен. -- Прим. ред.

14. Базили прибыл в Сирию в начале августа 1839 г., совершил поездку по стране и 2 декабря 1839 г. обосновался в Бейруте. -- Прим. ред.

15. 10 сентября 1840 г. были открыты военные действия англо-австро-турецким флотом и десантными войсками против армии Мухаммеда Али в Сирии (см. настоящее издание, главы 14 и 15). Опасаясь бомбардировки Бейрута с моря, Базили перебрался на английский корабль. В сентябре 1840 г. он уехал на о. Кипр.

Бейрут был взят 9 октября 1840 г., когда Базили уже был на Кипре (см. АВПР, ф. "Посольство в Константинополе", д. 701, лл. 69--79). -- Прим. ред.

16. О хронике Бустроса см. А.Е. Крымский, Из бейрутской церковной летописи XVI -- XVIII в., -- "Древности восточные. Труды восточной комиссии импер. Моск. арх. общества", т. III, вып. I, М., 1907. -- Прим. ред.

17. Речь идет о пребывании Базили вместе с эскадрой адмирала Рикорда в 1830-- 1833 гг. в Константинополе и Греции. См. "Архипелаг и Греция 1830--1831 гг."; "Очерки Константинополя"; "Босфор и новые очерки Константинополя". -- Прим. ред.

Глава 1

Элементы арабского политического общества в Сирии. -- Феодальная система на Востоке. -- Эмиры и шейхи. -- Владетельные семейства. -- Партии иемени и кейси. -- Турецкое завоевание. -- Откупная система управления и финансов. -- Первый поход турок в Ливан. -- Семейства Маанов и Шихабов.-- Приключения Фахр эд-Дина. -- Его владения, его влияние и замыслы.-- Распределение пашалыков.--Преемники Фахр эд-Дина. -- Борьба арабского элемента с турецким.

Десятивековое владычество западных народов, греков и римлян мало оставило по себе следов в моральном и гражданском быту Сирии. Во второй половине VII в. арабское завоевание быстро придало краю то внутреннее устройство, те политические нравы, которые и поныне сохраняются в нем, несмотря на последовавшие затем нашествия и завоевания. Для успешного водворения народного своего элемента арабы, по сказанию христианских летописей Сирии, отрезывали языки у матерей семейств, чтобы новое поколение не росло под влиянием звуков греческого языка, преобладавшего дотоле в городах. Завоевание, сопряженное с духовною проповедью, всегда и везде беспощадно. То же средство употребили в XV столетии турки во внутренности Малой Азии. Здесь и там не устоял эллинический элемент, который почитался у завоевателей надежнейшей опорой религии; язык греческий совершенно искоренился, но христианство устояло.

Арабское завоевание ввело в Сирию то феодальное устройство, которое и поныне существует. Предводители племен, вышедших из полуострова под знаменами Абу Бекра и Омара на проповедь Корана, основали в Сирии отдельные княжества, которые платили дань халифам, но пользовались правом внутреннего управления по местному обычаю, подчиненного лишь духовному закону халифата. В организме азиатского государства льгота эта соответствует муниципальному праву, которое в древности предоставлялось народам, подвластным Риму. В Сирии водворялась, впрочем, и некоторая централизация посредством духовного закона, обработанного у мусульман именно в этот первый период развития их гражданственности, когда покорили они страну образованную, одаренную римским законодательством и которая в ту эпоху славилась своими училищами правоведения¹. Но эта государственная централизация не имела притязаний административных, не нарушала местных прав и обычаев, не касалась внутреннего быта племен. Гористая местность благоприятствовала даже феодальному раздроблению обществ. В десятивековый период владычества Селевкидов, римлян и византийцев ни эллиническая цивилизация, ни римское законодательство не могли изгладить разнохарактерность племен, населявших Сирию. Этот двоякий внешний элемент превозмогал в городах, коих народонаселение было греческое по происхождению или делалось греческим по развитию в нем гражданственности. Сельские племена, как горцы, так и жители равнин, сохраняли свою народную физиономию, свои языки и обычаи и наследственное свое раздробление.

Арабское завоевание восстановило, можно сказать, арабскую народность, которая длилась в сей стране от веков ветхозаветных, и придало ей более единства. Новая религия с быстротою распространилась и тот язык, на котором проповедовалась она, не замедлил вытеснить из употребления не только греческий язык, но и халдейский, и сирийский, и еврейский среди небольших обществ, пребывших верными своему закону. Иначе нельзя пояснить видимое и поныне разительное сходство общественных и семейных нравов края с библейскими его преданиями.

Коренное патриархальное управление кочевья аравийского послужило здесь основой феодального права, введенного завоевателями. От развития патриархального начала в совокупности с правом феодальным, необходимо примененным к оседлости, под влиянием быстрых успехов халифата в гражданственности образовалось нынешнее политическое общество Сирии; и посему-то феодальное право, ограниченное взаимностью покровительства и услуг, упрочилось в ней. Право это было в союзе с правительственным деспотизмом, который постоянно ему благоприятствовал до самой эпохи предпринятых Махмудом II преобразований в Османской империи.

В продолжение крестовых походов западные народы довершали в Сирии феодальное свое воспитание, и здесь впервые западное феодальное право облеклось законодательными уставами. Но в Сирии введенное арабами право, пребывая верным древнему своему началу, обрело сочувствие народов и правительств, не нарушая ни личной свободы, ни права собственности, тогда как на Западе массы народные обращались постепенно в рабство, а земля делалась собственностью баронов. Ни внутренние борения халифата, ни нашествия сельджуков, монголов, крестоносцев, мамлюков и османов не коснулись политического начала, введенного первыми халифами. В особенности замечательно, что те самые арабские семейства, которые первоначально были облечены владетельным правом, сохранили свои уделы, и, кроме крестоносцев, которые впрочем недолго устояли, ни один из завоевателей не попытался заменить семейства эти своими единоплеменниками.

Таким образом, арабская народность, хотя и лишилась политической своей самобытности вместе с халифатом, сохранила, однако, до наших дней гражданский свой элемент, свое дворянство и тот особенный облик, который получила она в исходе VII в.

Дворянство сирийское, шейхи и эмиры², относят свое происхождение к самой глубокой древности. И ныне, как и во времена библейские, генеалогия благоговейно сохраняется в сем краю. Есть семейства, которые ведут свои родословные от времен Мухаммедовых.

При взятии Дамаска Абу Убейдой, полководцем Омаровым, пал мучеником священной войны, по выражению мусульман, эмир эль-Харес от племени бени-махзум из Хиджаза, родственник Мухаммеда по жене, которая принадлежала к владетельному племени бени-корейш. Сыну мученика пожалована в удел по повелению халифа Омара эль-Хаттаба богатая сирийская область Хауран. Там управляли его потомки около пяти веков при Аббасидах и в эпоху крестоносцев. От имени главного своего города Шихба приняли они фамильное прозвание Шихаб. В 568 г. хиджры [1172/73 г.] голод, свирепствовавший в Хауране, принудил Шихабов выступить со своим племенем и 15-тысячным ополчением на завоевание соседней области Вади-т-Тим (Антиливан), где властвовал крестовый воин, именуемый в арабских летописях Контура, вероятно, граф Тирский (comte de Туr). Шихабы разбили крестоносцев и в награду за представленные ими султану Hyp эд-Дину 500 отрубленных голов неприятельских получили в удел Антиливан. Здесь основали они живописную свою столицу Хасбею на южном скате гор и выстроили тот великолепный замок, которого небольшая часть, сохранившаяся доселе³, представляет лучший во всей Сирии образец арабского зодчества.

В это время племена ливанские и долина Баальбекская (древняя Кили-Сирия) управлялись эмирами семейств Танух, Джемаль эд-Дин, Алам эд-Дин⁴ и Маан, кои вели свои родословные от древних арабских племен Йемена и Хиджаза. Незадолго пред тем изгнанные из Египта последователи новой религии, порожденной оргиями египетского халифата, укрылись в ливанских горах и вместе с другими раскольниками мухаммеданства, бежавшими из Месопотамии, составили в Ливане независимое племя друзов. При самом начале политического своего существования племя это появляется разделенным на две партии -- иемени и кейси⁵.

Куда ни распространились арабские племена в период преизбытка политической их жизни, от Атлантического океана до Инда, везде сберегли они, как бы заветным преданием древней родины, свою вековую семейную вражду между партиями иемени и кейси, от старинного соперничества между жителями Йемена и Хиджаза на Аравийском полуострове. Семейства Танух, Джемаль эд-Дин, Алам эд-Дин были иемени. Эмиры Маан почитались главами противной партии кейси. Они были обрадованы прибытием новых союзников в соседний Антиливан, ибо Шихабы, по своему происхождению из Хиджаза, принадлежали к партии кейси. Мааны из своих родословных открыли старинные связи и родство своего дома с предками Шихабов в Аравии. Родственные связи возобновились между двумя семействами, подкрепили политический союз, неразрывно существовавший около шести веков, среди борьбы двух партий народных, а затем узаконили переход к Шихабам наследия Маанов по прекращении рода последних [в конце XVII в.].

В XII и XIII вв. они заодно приняли деятельное участие в борьбе с крестоносцами, а по совершенном их изгнании продолжали составлять конфедерации с другими владетельными эмирами, вести мелочные войны и распространять свое влияние на другие области Сирии, признававшей тогда над собою власть султанов египетских. В оба нашествия монголов, при свирепом Хулагу, сыне Чингисхановом, и при Тимурленге⁶, Шихабы, коих антиливанское княжество по соседству Дамаска было покорено и разорено дикими завоевателями, искали убежища на горе Ливане, в неприступном округе Шуфе, где устояли эмиры Мааны.

При завоевании Сирии турками (в 1516 г.) и по разбитии султаном Селимом халебских эмиров и войска египетского эмиры Южного Ливана и Антиливана, между коими особенно славился Фахр эд-Дин Маан, основатель величия друзов, перешли на сторону победителя, помогли ему своим оружием и были им утверждены в своих наследственных уделах⁷. Владетели северных [отрогов] Ливана, эмиры Танух и Джемаль эд-Дин, по всегдашнему соперничеству со своими соседями пребывали верными египетскому правлению, а потому были принуждены спасаться бегством от турецкого нашествия. Затем округа Кесруан и Метен подчинились Фахр эд-Дину, а в Джубейле и в Бааль-беке усилились и были признаны новым правительством два владетельных семейства -- шейхи Бени Хамади и эмиры Харфуш, оба мутуалии из-за Евфрата.

Сирией стали управлять турецкие паши. Но, можно сказать, немногие только города сирийские и окрестности их пребывали под непосредственным турецким управлением. Остальная страна, и в особенности гористые округа, оставалась во владении наследственных своих эмиров и шейхов, которые по-прежнему заключали конфедерации между собою, выступали в поход со своими ополчениями, вели друг с другом войну, не спрашиваясь у пашей или даже по навету пашей, по временам бунтовались, по временам бывали утверждаемы в своих правах непосредственно от дивана константинопольского, наперекор пашам и в предупреждение бунта пашей.

Финансовая система вполне соответствовала такому политическому началу. Паша обязывался вносить в Порту определенную сумму подати, коей был обложен его пашалык; взамен были ему сполна предоставлены доходы области, из коих он содержал свой двор и свое войско. Каждый из подведомственных ему округов был в свою очередь обложен суммой, соответственной или средствам того округа, или степени влияния паши на его народонаселение и на его дворянство. Подать, вносимая в Порту от пашалыка, оставалась неизменной, но суммы, взимаемые пашами с областей, изменялись с обстоятельствами, со степенью большего или меньшего могущества, или с капризами пашей. Непосредственное их действие, не ограниченное никаким законом, заменяло все многосложные постановления о податях и сборах.

Подать ежегодно взималась с народа в виде военной контрибуции. Паша заботился лишь о том, чтобы лица или семейства, кои на феодальном праве наследственно управляли округами, имели столько местного влияния и материальных средств, сколько было нужно для исправного взноса подати; а вместе с тем внимательно наблюдал, чтобы это влияние и эти средства не повели бы к отказу в уплате подати паше, к открытой с ним войне. Система простая,-- основанная на законах равновесия и сопротивления. Точно так же паша отягощал налогами подвластные ему округа по мере того, сколько могли они снести, не выходя из повиновения. Местный владелец в свою очередь взимал с народа от имени паши в той же самой мере. Жалобы на этих владельцев пашам или на пашей в Порту были почти бесполезны и слишком опасны в такой стране, где жизнь подданного вполне предоставлена произволу местной власти. Единственный суд, единственное разбирательство между управляемыми и правителями, состоял в оружии и в бунте, коими решалась судьба тех или других.

Порта со своей стороны соблюдала то же правило относительно своих пашей; одних сменяла за слабость управления, когда они не были в состоянии исправно платить положенную сумму, других -- за то, что успевали приобрести слишком большое влияние, особенно в отдаленных пашалыках, и грозили бунтом; иногда должна была открыто вести с ними войну или терпеть явное неповиновение их, которое по существующему издревле на Востоке обычаю и тогда даже, когда доходит до бунта, все-таки облекается формами рабского почитания. Иногда она тайно вооружала одного опасного вассала против другого, обещая каждому из них наследие соперника, чтобы обоих погубить своевременно.

Замечания эти необходимы для пояснения происшествий, коих Сирия служила театром до сего времени и которые отзываются на нынешнем состоянии края.

В силу такого политического и финансового управления племена отдавались на откуп, в буквальном значении сего слова, пашам, эмирам и шейхам. Права политические, коими были облечены паши, эмиры и шейхи, служили как бы в придачу и в обеспечение права денежных поборов⁸. Необходимым последствием этой системы было совершенное развращение владетельных домов. Козни и братоубийства в семействах аристократических вошли в общественные нравы; ими наполнены сирийские летописи; бывают подобные примеры и в наше время и никого не приводят в удивление. Эта система управления целые три века с половиной служила к упрочению феодального права и арабской народности, противу коих так суетливо подвизается теперь турецкое правительство.

Эмиры ливанские не замедлили навлечь на себя гнев Порты⁹. Паше египетскому было поручено казнить мятежных горцев. Без труда занял он горы своим войском, ибо эмиры Джемаль эд-Дина и потомки прежних владельцев Танух, верные наследственной вражде партий иемени к преемникам Фахр эд-Дина, которые заодно с Шихабами придерживались партии кейси, присоединились к туркам для свержения соперников. По удалении турок, которые взяли с горцев контрибуцию и внушили им более повиновения к пашам, Мааны не замедлили восстановить прежнее свое влияние, особенно при Фахр эд-Дине II¹⁰, внуке того, о котором выше упомянуто. Наезды удалого эмира на соседние округа были наказаны Хафиз-пашой дамасским, который по повелению Порты с четырнадцатью другими пашами выступил в поход против него и при содействии его соперников опустошил Ливан¹¹. Чтобы укрыться от гнева паши, эмир отправился путешествовать в Италию и вверил правление младшему своему брату эмиру Юнесу. Этот наместник для смягчения пашей отправил к ним собственную мать с богатыми дарами и полумиллионом пиастров (пиастр тогда равнялся нашему серебряному рублю). Эмиры антиливанские, хотя сами постоянно пользовались покровительством Маанов и прибегали к ним то для защиты от крамолы турецкой, то для примирения со своими ближними, не приняли, однако, никакого участия в этой двукратной беде Маанов, быв единственно заняты собственными происками у пашей, брат противу брата, и стараясь единственно угодить своим капризным повелителям.

Такими происками удалось одному из братьев Шихабов, эмиру Ахмеду, вооружить Хафиз-пашу на другого брата -- эмира Али, который управлял Антиливаном. Общая опала повела к союзу между Али и Юнесом. Турки были сперва разбиты союзными эмирами; затем, однако, отомстили они разорением Дейр эль-Камара, столицы Маанов¹², и Хасбеи, столицы Шихабов, с множеством других городов на Ливане и на Антиливане. Опальные эмиры спасались тогда в Баниасе¹³, у истоков Иордана. Едва успели турки покинуть Ливан, едва успели эмиры возвратиться восвояси, вскипело в горах кровавое междоусобие старых партий иемени и кейси. Целый год дрались с зверским остервенением. Утомленный эмир Юнес передал правление своему племяннику, молодому сыну Фахр эд-Дина. Вскоре затем Хафиз-паша дамасский, бич Ливана, был сменен; тогда возвратился из своего путешествия Фахр эд-Дин.

Около пяти лет провел он в Италии, где появление владетельного князя неизвестного еще племени друзов возбудило любопытство Европы. Флорентийский двор сделал ему лестный прием. Распространилось на Западе сказание, будто друзы -- заблудшие в горах ливанских потомки крестоносцев. Самое имя друзов стали производить от какого-то графа Dreux. Фахр эд-Дин, вероятно, сам подтверждал эту басню, которая делала его предметом всеобщего участия и благосклонного внимания на Западе.

По возвращении своем из Европы эмир не замедлил устроить, вновь свои правительственные дела и придать новый блеск своему роду и племени. Бедствия, постигшие Ливан в его отсутствие, усугубили народное доверие к эмиру. Это самая блистательная эпоха друзов. Вся страна -- от северных [отраслей] Ливана, от высот Джиббет-Бшарра и Аккара, от верховьев Оронта по берегу моря до Кармеля, с плодоносной долиной Баальбека, с приморскими городами Батруном (Вотрисом у древних греков), Джубейлем (древним Библосом), Бейрутом, Сайдой и Суром (Виритом, Сидоном и Тиром), Аккой¹⁴ (Сен-Жан д'Акр, древняя Птолемаида), а на восток -- до верховьев Иордана, до Сафеда и Тиверии (Тивериады) -- вся эта богатая и живописная страна, с воинственными своими племенами, признавала его власть. Эмиры антиливанские искали его покровительства; турецкие паши его боялись и оставляли в покое.

В это время Сирия была разделена собственно на три пашалыка: 1) Халебский, в коем заключались Эдесское и Антиохийское княжества крестоносцев, и берег Искендеруна, поблизости коего безвестно укрылась бедная деревушка Суэдия, у устьев Оронта, будто надгробный памятник знаменитой в древности Селевкии; 2) Тараблюсский, вдоль берега от Латакии (древней Лаодикеи) до пределов Ливанского княжества; 3) Дамасский, коему были подведомы все юго-восточные страны до Евфрата и до Суэцкого перешейка. Палестина, входя в состав Дамасского пашалыка, составила особенный санджак под управлением двухбунчужного паши. Впоследствии прибережная ее полоса вступила в состав Сайдского пашалыка, учрежденного в следующем столетии из береговых округов от Сайды до египетской границы, а город Иерусалим, как один из четырех священных городов ислама, остался в ведении дамасского паши.

Только в северной части Сирии, в пашалыке Халебском, успело турецкое правительство водворить свои обычаи, свою военную систему, янычар и феодальных сипахи и тимариотов¹⁵, коими были заменены арабские эмиры. В остальной Сирии туркам не удавалось преодолеть туземного элемента. Гора Кельбие, древний Кассион, была населена бедным и мирным племенем ансариев, о которых и поныне правительство не имеет другой заботы, как разве собирать с них ежегодно подати. Округа, прилежащие к северным [отрогам] Ливана, управлялись наследственно эмирами Сиффа, мусульманами; округа Джу-бейль и Баальбек -- шейхами Хамади и эмирами Харфуш, мутуалиями. И племена эти, и владетельные семейства по собственному движению признавали над собой власть Фахр эд-Дина и домогались его покровительства от козней, поборов и насилий турецких пашей.

Племя маронитов сосредоточивалось в гористом Кесруане под патриархальным управлением единоверных ему шейхов из домов Хазен и Хбейш. В живописном Метене обитали в совокупности православные арабы и друзы, под управлением древних и могущественных шейхов Абу Лама родом из друзов. Оба эти округа были в непосредственном владении эмира ливанского, но сохраняли свои феодальные льготы. Затем Южный Ливан от Бейрута до Сайды, известный под общим именем Шуф, в разных округах коего были местные шейхи, почитался как бы наследственным уделом эмиров вместе с городами Бейрутом и Сайдой. Племена мутуалиев, занимавшие окрестности Сайды и городок Сур, равно и оседлые племена, смешанные с бедуинами в верховьях Йордана, за Иорданом, на горе Аджлун и в Хауране, не имея могущественных шейхов из туземцев, охотно подчинялись предприимчивому эмиру и находили в нем опору от притеснений, коими тяготели над Сирией паши, и расправу в возникающих между ними раздорах. Со всех этих племен, ему подвластных или состоявших под его покровительством, эмир собирал дань и поднимал ополчения, предоставляя впрочем каждому из них управляться наследственными своими шейхами и эмирами. Сим еще более упрочивалось и развивалось по всем направлениям феодальное устройство края, преимущественно укоренившееся при Фахр эд-Дине.

Фахр эд-Дин украсил свою столицу Бейрут и выстроил башни и замки; он укрепил порт для защиты торговли от мальтийских галер и сам содержал небольшую флотилию. Развалины Фахрэддинова дворца с садами, банями и зверинцем поныне свидетельствуют о великолепии эмира, который променял, в Италии простые патриархальные обычаи своего края на роскошь двора Медичи. Но лучшим памятником Фахрэддинова управления остался в Бейруте живописный еловый лес, им насажденный для охранения садов и плантаций от набега морских песков. И ныне продолжается в Сирии эта упорная борьба земледелия с пустыней, аллегорически выраженная у древних египтян и у греков вечной войной Озириса с Тифоном. В трудолюбивом Египте Озирис при содействии божества Нила сразил враждебного Тифона, загнал его в Эфиопию и оплодотворил освобожденную от губительных его набегов почву. Но в Сирии при постоянной убыли народонаселения, политическом неустройстве края и беспечности правительства опустошительные набеги Тифона одолевают с каждым годом и более и более затесняют эту благословенную природой полосу, простирающуюся под роскошным покрывалом своих жатв промеж двойной пустыни песков и моря. Засуха великой пустыни съедает понемногу плодоносную почву с восточной стороны Сирии, а с береговой стороны море накопляет подвижные громады песков, переносимых, вероятно, ветрами из Ливийской пустыни в море и выбрасываемых волнами в Сирию¹⁶.

На Антиливане Шихабы, по наследственному в их роде обычаю, продолжали семейные крамолы. При Фахр эд-Дине благодаря влиянию его на все соседственные округа они стали обращаться со своими жалобами к нему, а уже не к паше дамасскому, который, по основному правилу политики османской, не преминул бы погубить одного из братьев другим и ослабить партию обоих. Фахр эд-Дин для примирения своих родственников разделил между ними Антиливан на два участка: одному из братьев он дал Хасбею, или Нижний Антиливан (Вади-т-Тим-Тахтани), а другому -- Рашею, или Верхний Антиливан (Вади-т-Тим-Фокани). Разделение это и поныне еще существует между двумя отраслями Шихабов; но семейные козни и братоубийства и поныне еще продолжаются в каждой из сих отраслей.

При общем мире, при мудром правлении быстро возрастало благоденствие племен, подвластных Фахр эд-Дину, и влияние его усиливалось и распространялось по всей Сирии. Он был в дружеских сношениях с воинственными племенами Набулуса и Иудейских гор, с кочевьями пустыни, с друзами Халебских гор, с ансариями. Как представитель туземного феодального элемента, он легко мог сделаться главой общей конфедерации воинственных племен Сирии и ниспровергнуть османское владычество, слишком поспешно привитое Селимом к древу арабской народности, еще исполненному в ту эпоху жизненных сил, хотя и подавленному гением завоевателя, которому в османских хрониках присвоено название Грозного (Яуз).

Дела Сирии стали внушать основательные опасения Порте. Обычными происками (в 1033 г. хиджры [1623/24 г.]) дамасский паша поднял на Фахр эд-Дина эмиров Харфуш и Сиффа и сам выступил с войском. Он был разбит наголову и попался в плен. Эмир оказал великие почести своему пленнику, успел заключить с ним выгодный мир и даже приобрести его дружбу. Но через пять лет Порта решила низложение могущественного вассала. При султане Мураде великий везир Халиль-паша с армией вступил в Сирию чрез Халеб, а капудан-паша Джафар с флотом показался у берегов. Некоторые из вассалов Фахр эд-Дина передались туркам. Сын его эмир Али одержал бесполезные победы и погиб в сражении; другие искали спасения в бегстве, и сам эмир был осажден турками в своем неприступном замке на скалах ливанских. Голод принудил его искать другого убежища. Он укрылся со своим семейством в пещере, висящей над пропастями гористого Джеззина.

Ахмед Кючук-паша, который травил, как зверя, несчастного эмира по ущельям ливанским, открыл его следы и, видя, что не было возможности приступить к отверстию пещеры, прорыл ее сверху и таким, образом взял эмира в плен и отвел его к великому везиру. Он был, немедленно отправлен в Константинополь¹⁷. Из его детей одни достались в плен туркам, другие были умерщвлены. Турки поставили тогда владетелем Ливана эмира Али Алам эд-Дина из партии иемени в надежде тем совершенно разрушить влияние кейсиев, сосредоточенное в доме Маанов. Но едва удалилось турецкое войско, эмир Мельхем Маан, племянник Фахр эд-Дина, спасшийся от плена турецкого, при содействии своих приверженцев без труда согнал с гор Алам эд-Дина. Это стоило жизни Фахр эд-Дину и всем членам его семейства, отведенным в Константинополь. Сперва они там были хорошо приняты и помилованы; но при известии о новых смутах на Ливане они были казнены¹⁸, за исключением малолетнего эмира Хусейна, спасенного по ходатайству везира.

Впоследствии Порта заблагорассудила признать эмира Мельхема владетелем Ливана. Она достигла своей цели: нанесла семейству Маан роковой удар, от которого оно никогда уже не успело оправиться, и оставила преемнику ровно столько влияния, сколько нужно было, чтобы управлять краем и бороться с другими вассалами, даже с пашами, но не иметь решительного перевеса над ними.

При Мельхеме и при его детях Ахмеде и Коркмасе, которые вместе правили Ливаном, никогда не прекращались междоусобия и распри между партиями кейси и иемени как здесь, так и на Антиливане. Паши дамасские попеременно продавали то тем, то другим свое покровительство и надбавляли ежегодную подать. Впоследствии они даже успели совершенно изгнать из Ливана и Антиливана оба владетельные семейства Маанов и Шихабов, которые около десяти лет укрывались в пещерах Кесруана или скитались в горах Халебского пашалыка.

Иемени торжествовали. Среди этих тревог города Сайда, Сур и Бейрут были конфискованы Портой от Ливанского княжества, и первый из них сделался местопребыванием нового паши, поставленного Портой над прибрежными округами для ближайшего надзора за Ливаном¹⁹. Ряд знаменитых везиров Кёпрюлю усиливал тогда правительственную власть во всей империи²⁰. Ахмед-паша дамасский сам принадлежал к этому семейству и успешно действовал в Сирии к упрочению турецкого владычества. Но смуты не прекращались на Ливане. Турки упорно преследовали род Фахр эд-Дина. Сайдскому паше удалось завлечь в свои сети эмира Коркмаса и изменнически его умертвить²¹. Брат его Ахмед спасся израненный и еще года два скрывался в Кесруане. Его соперники при всем покровительстве пашей не успевали ни любви ливанских племен приобрести, ни утвердить за собой власти. Кейси восстали массою и призвали своего эмира. Многочисленные ополчения двух враждебных партий встретились в равнине Бейрутской²². Кровопролитная битва, в которой иемени были разбиты и лишились своих вождей, доставила эмиру Ахмеду княжество Ливанское вопреки козням пашей. Его торжество отозвалось и на Антиливане, куда не замедлили водвориться вновь Шихабы.

При всех этих бедствиях, разрушавших мало-помалу здание, воздвигнутое Фахр эд-Дином, достойна примечания прочность местных элементов, на коих оно было основано. Оно находило надежнейшую опору в феодальном организме края и, как только стихала буря, едва змир отдыхал от гонений, все окрестные племена охотно подчинялись его влиянию. Летописи ливанские упоминают о том, что в 1091 г. хиджры [1680 г.] владельцы Баальбека, эмиры Харфуш, являлись в Дейр эль-Камар для суда с Шихабами у эмира Ахмеда и по его решению соглашались платить дань Шихабам.

Несколько лет спустя паша тараблюсский, желая наказать мутуалиев в Джубейле, поручил эмиру ливанскому идти на них войной. Турки, как и поныне, находили в народных и в семейных распрях, свойственных феодальному правлению, вернейшее средство для обуздания одних другими. При помощи мутуалиев они не один раз казнили друзов; была пора вооружить друзов на мутуалиев. Но мысль о конфедерации сирийских племен для противодействия козням турецким по примеру Фахр эд-Дина заставила эмира ливанского отклонить предложение паши, коего войско было разбито мутуалиями²³. В донесениях своих Порте паша приписал это интригам эмира и призвал опять на Маанов опалу дивана. Эмир опять бежал, и опять паши поставили князем на Ливане эмира из дома Аламэддинова. Едва турецкое войско выступило из гор, кейси изгнали враждебную партию и призвали своего эмира²⁴, а паша сайдский исходатайствовал ему прощение у Порты.

Таким образом, влияние турецкое попеременно колебалось в Сирии среди всех попыток к возрождению туземного элемента. Единственной опорой турок были феодальное раздробление сирийских племен и взаимные их ненависти. Правительство нуждалось в туземцах, способных обуздывать анархические навыки Сирии, и не могло помышлять о том, чтобы непосредственно управлять краем. Искусный наместник султана обращал подобных людей в орудие своей политики, казнил их и миловал по произволу. Как только возникал гений, способный и обуздать народные страсти, и устоять против насилий и козней турецких, Сирия, очевидно, стремилась к свержению турецкого владычества. Но была ли способна Сирия управиться сама собою, могла ли она обойтись без турок или, вернее сказать, без властелинов иноплеменных? Судьба Фахр эд-Дина в XVII столетии, а в XVIII -- судьба Дахира эль-Омара заставляют в том сомневаться. Посреди всех этих кризисов в продолжение трехвекового владычества, которое можно по справедливости назвать вялой трехвековой борьбой дряхлого элемента арабского с турецким элементом, преждевременно истощенным в разливе, не соразмерным жизненным его силам, нельзя не заметить постепенного ослабления и развращения арабской народности в Сирии, равно и постоянных успехов турецкой системы в поборении народностей, системы, которая служит единственным залогом власти в этом политическом хаосе, именуемом турецкой империей.

Явление это длится до наших дней. Теми же средствами турки домогаются и теперь политического успеха в Сирии и в областях, населенных племенами славянскими, албанскими и греческими. Начиная с XVII столетия сношения их с Европой и пример Венеции и Австрии послужили к усовершенствованию и утончению тех коренных правил, которыми искони руководствуется Турция в отношении к подвластным племенам. По мере ослабления империи система эта делается более и более необходимым, роковым условием ее существования и принимает каждый раз внешний облик по соображению с обстоятельствами эпохи. Бытоописания Сирии служат лучшим руководством, чтобы постигнуть смысл современных нам реформ Османской империи.

Глава 2

Эпоха Шихабов на Ливане. -- Эмиры Бешир и Хайдар. -- Паша ливанский. -- Айндарская битва и ее последствия. Начало партий езбекиев и джумблатов. -- Эмиры Мельхем, Майсур и Ахмед. -- Семейные козни. -- Эмир Юсеф. -- Начало влияния маронитов. -- Ваххабиты в Аравии и мамлюки в Египте. --Политическое состояние этих стран. -- Дахир эль-Омар, шейх галилейский. -- Основание Акки. -- Конфедерация племен. -- Политика дивана. -- Военные действия. -- Первый поход мамлюков. -- Измена беков. -- Появление русского флота. -- Двукратное взятие Бейрута русскими. -- Ахмед Джаззар. -- Смерть Али-бека. -- Переговоры с Портой. -- Второй поход мамлюков. -- Смерть Дахира. -- Судьба его семейства. -- Помыслы Дахира. -- Успехи турецкого могущества в Сирии.

Со смертью эмира Ахмеда, в 1109 г. хиджры [1697 г.], дом Маанов пресекся²⁵. Сын Ахмеда умер еще при жизни его, а дочь была в замужестве за сыном хасбейского владетельного эмира из дома Шихабов. Друзы, шейхи семи округов Шуфа, которым искони было присвоено право избирать владетельного эмира, составили сейм в Дейр эль-Камаре и избрали в ливанские князья эмира Бешира рашейского, племянника с материнской стороны последнего Маана. От брака, о коем выше упомянуто, был еще между антиливанскими Шихабами внук Ахмеда Маана двенадцатилетний эмир Хайдар, которому по прямой линии принадлежало наследство; но в азиатских племенах политическое наследство навсегда приноровлено к гражданским законам о наследии имуществом. Избирается достойнейший и способнейший²⁶. Шейхи отрядили от себя депутацию в Рашею просить эмира Бешира править Ливаном. Таким образом, Шихабы приняли наследство Маанов и перенесли с собой на Ливан давнишние обычаи своего рода -- семейные крамолы, братоубийства, посеяние раздора в подвластных для усиления своей власти, козни и искательства у пашей, набавку подати, торги и переторжки для ниспровержения соперников. Этим обеспечены вящие успехи турецкого могущества в Сирии, а Шихабы сами себя обрекли судьбе, настигшей их потомство в наше время.

При известии о смерти эмира Ахмеда сайдский паша отрядил своих людей в Дейр эль-Камар для описи его имущества и согласился на выбор шейхов с тем, чтобы преемник при поручительстве их обязался уплатить долги своего предместника. Порта, извещенная о прекращении строптивого рода Маанов, повелела быть преемником эмиру Хайдару, внуку последнего князя, а по малолетству его признавала Бешира в качестве опекуна и правителя. Это распоряжение приписывают ходатайству того эмира Хусейна, сына Фахрэддинова, который еще в детстве был схвачен турками, помилован по ходатайству великого везира от опалы, настигшей весь его род, и остался в службе султанской в Константинополе. Доселе безвестно существует там его потомство.

Мы видели постоянные усилия Маанов к устройству конфедерации горских племен Сирии для обуздания пашей. Едва первый Шихаб вступил в Ливан, он сделал в угождение пашам опустошительный набег на племена мутуалиев, которые занимали южные отлогости Ливана, Сур и страну Сафедскую, схватил шейхов и представил их Арслан-паше, который в награду вверил ему управление Сафедской горы и округов, прилежащих к его владениям²⁷.

Эмир отрядил от себя правителем в Сафед молодого племянника Мансура под руководством опытного шейха из туземцев Омара ибн Абу Зейдана²⁸, отца знаменитого Дахира, о котором будем иметь случай говорить впоследствии. Затем эмир воспользовался раздором Каплан-паши Тараблюсского с мутуалиями Джубейля и Батруна, чтобы принять под свое ведение и эти округа. Таким образом, первому из Шихабов посчастливилось искательством у пашей распространить свои владения почти до тех границ, коих достиг Фахр эд-Дин влиянием своим на самые племена. Мы не замедлим увидеть пагубные последствия политики Шихабов, клонившейся только к вящему вмешательству пашей во внутренние дела Ливана.

Уже десять лет властвовал эмир Бешир и не думал передать правление законному наследнику. Однажды на пути в Сафед он посетил родственников своих в Хасбее и пировал с ними; а по прибытии на место скоропостижно скончался от яда, данного ему в семейном пиру племянником Хайдаром, который достиг двадцатидвухлетнего возраста и скучал на Антиливане. По отравлении дяди он поспешил в Дейр эль-Камар, был хорошо принят шейхами и вступил в управление²⁹.

При этом эмире Сафед и южные округа отложились от Ливанского княжества. Дахир, сын Омара, был назначен правителем Сафеда от сайдского паши³⁰ и, сохраняя дружеские сношения с эмиром ливанским, начал распространять свое влияние на окружные племена. Замечательнейшим происшествием этого времени была последняя борьба двух партий иемени и кейси на Ливане. Один из вассалов эмира, шейх Махмуд Абу Хармуш из партии иемени, взбунтовался и убедил слабоумного пашу сайдского ввести непосредственное турецкое управление в Ливанские горы. Паша представил о том Порте, а Порта, которая редко имеет другие сведения об областях и племенах далеких пашалыков, кроме списков о налогах, поверила паше и назначила шейха Махмуда двухбунчужным пашой на Ливане³¹. Эмир спасался в Кесруане. Новый паша, не доверяя шейхам, вызвал из Дамаска потомство эмиров Алам эд-Динов³². Маронитские шейхи Кесруана Хазены и Хбейши враждовали тогда, как и поныне, между собой. Эмир Хайдар укрылся в Газире у Хбейшей; Хазены сделали о том донос паше, коего войско разорило этот город, а эмир был принужден укрыться на целый год в ущельях снежного Саннина, в неприступной пещере, названной в народе пещерой Ангела Смерти.

Паша ливанский торжествовал и, женившись на девице из дома Аламэддинова, стал уничтожать шейхов. Когда неудовольствие созрело и сделалось общим, шейхи вызвали эмира Хайдара из пещеры Ангела Смерти и встретили его в Метене с огромным ополчением кейсиев. Махмуд-паша созвал своих иемениев и спустился в Метен. Паши сайдский и дамасский поспешили расположиться лагерем, первый -- на равнине Бейрутской, второй -- в Коб-Ильясе, на восточном скате Ливана, над Баальбекской долиной (Бекаа) для наблюдения за кризисом, который угрожал Ливану. Впрочем, прямого участия в борьбе двух партий они не принимали; их дело было подстрекать к междоусобиям, поддерживать то одну, то другую сторону, никогда не допуская ни искреннего их примирения, ни совершенного уничтожения побежденных.

Ливанский паша занял высоты Айндарские и ждал, чтобы другие паши вступили в ущелья окрестных гор, дабы таким образом ударить на неприятеля со всех сторон и совершенно его истребить. Он был предупрежден эмиром Хайдаром, который ночью атаковал позицию паши и разбил его³³. Три эмира из дома Аламэддинова пали в этом кровопролитном сражении; остальные четыре и Махмуд-паша сам попались в плен. Победитель отрубил головы пленным эмирам и тем прекратил род Аламэддинов, последних эмиров иемениев. Паше отрубил он язык и пальцы; ибо местный обычай не допускает ни в каком случае казнить смертью шейхов ливанских, каков был Махмуд-паша. Паши турецкие, быв только зрителями войны, не замедлили потом признать победителя владельцем ливанским.

Айндарская битва положила конец партии иемени на Ливане. Шихабы упрочились, они стали помышлять о централизации власти среди олигархии шейхов и стали укрощать феодальные права. Впрочем, торжество партии, которой они были главами, имело также свои неудобства для эмиров, усердно перенявших правила турецкой политики на Ливане. Они почувствовали необходимость раздвоить своих приверженцев, чтобы в свою очередь, подобно пашам, усиливать свое влияние, карая и милуя попеременно то тех, то других. В этом скрывается начало существующих доселе на Ливане между друзами двух партий -- езбеки и джумблаты, при постоянной борьбе которых преемники эмира Хайдара успели, несмотря на свои семейные крамолы и на свое раболепство у пашей, ввести мало-помалу деспотическое правление между горскими племенами³⁴.

Эмир Хайдар наградил почестями и уделами своих приверженцев. Шейх Каплан эль-Кади, укрывавшийся с ним в пещере Ангела Смерти, получил в удел богатый округ Джеззин, а так как с его смертью род его пресекся, то все его уделы по распоряжению эмира были переданы в древний род Джумблатов, которые вели свое происхождение от курдов Эйюбие и которые сделались впоследствии надежнейшей опорой Шихабов на Ливане. У эмиров Арслан была отнята половина наследственного их удела в наказание за приверженность их к Махмуд-паше, и [она] составила особенный удел для шейхов Тальхук, бывших дотоле вассалами у Арсланов. Шейхи Абу Лама правили округам Метен со званием мукаддам (воевод). Эмир Хайдар пожаловал их потомственно в эмиры, присовокупил к их владениям живописный округ эль-Ката, прилегающий к Кесруану, и вступил с ними в родство, чего не мог он сделать, пока они не были эмирами. Заметим здесь, что ливанское дворянство, как и все племена арабские, строго соблюдает правило вступать в родство только с равными себе. Эмир никогда не выдаст своей дочери за шейха, и нет примера, чтобы шейх женился на девице из низшего сословия. В случае затруднения отыскать невесту между равными, эти аристократы выписывают себе невольницу из Константинополя или из Каира, вступают с ней в законный брак (горские нравы не допускают наложниц) и тем предохраняют свой род от свойства унизительного. Даже в простом народе соблюдается правило брать жену из своего поколения и рода³⁵, чему мы находим следы еще в библейских нравах. Кстати, можем еще сделать одно любопытное сближение в судьбах владетельных домов ливанских: подобно тому как эмиры Мааны для политических своих видов вступали в родственный союз с Шихабами в XI столетии и тем открыли Шихабам путь к завладению Ливаном, так и Шихабы, вступив в родство с Абу Лама, были в свою очередь заменены нынешним каймакамом (наместником) ливанским, эмиром из рода Абу Лама.

Чтобы более обласкать аристократию ливанскую и утаить властолюбивые свои замыслы, эмир ввел обычай именовать шейхов в своих грамотах дражайшими братьями, что и поныне строго соблюдается. Нет в мире народа щекотливее арабов в этикете; шейх ливанский, который в лохмотьях, в своей дымной избе утешается и гордится благородством своего происхождения, простит измену и насилие, но ввек не простит того, что он называет обидой его чести, если в разговоре или в переписке упустите хоть один из титулов, подобающих его званию.

В 114[4] г. хиджры (1731) эмир Хайдар, устроивши внутреннее управление Ливана, передал власть сыну своему Мельхему, а в следующем году скончался. Первой заботой молодого эмира было наказать соседних шейхов мутуалиев, которые по кончине его отца в знак веселья окрасили хвосты своих кобыл в красную краску. Затем не один раз, по следам отца, он делался орудием турецкой политики противу своих соседей. В награду за подобные услуги Саад эд-Дин эль-Адем-паша пожаловал ему город Бейрут³⁶, который со времени опалы Фахр эд-Дина был отнят пашами у эмиров.

Ни один из владетельных князей Ливана не пользовался дотоле такой благосклонностью пашей. Шихабы, гости на Ливане и чуждые народных сочувствий, постоянно искали опоры у пашей турецких и тем внушали страх подвластным племенам. Народные чувства к Мельхему обнаружились по случаю болезни, приключившейся ему от занозы кактусовым шипом в руке. Разнесся слух, что жизнь эмира в крайней опасности, а ливанцы стали пировать. Испуганный этим эмир отказался, по примеру своего отца, от правления в пользу своих братьев Мансура и Ахмеда³⁷ и сам переселился со своим семейством в Бейрут. Впоследствии он раскаялся и затеял всевозможные козни, чтобы свергнуть братьев. Впрочем, убедившись в том, что ему не было надежды взять вновь узды правления, он призвал к себе одного из своих племянников, эмира Касема, вступил в заговор с ним и отправил его в Константинополь в качестве претендента с доносами на братьев.

Эмир Мельхем скончался посреди этих происков, но зароненное им в своей родне зерно раздора принесло свои плоды. В страшную чуму, опустошавшую Ливанские горы и всю Сирию несколько лет сряду, Шихабы то воевали между собой, то преследовали друг друга: пронырствами у пашей в Сайде и в Дамаске. Шейх Абд эс-Салам Амад, глава езбекиев, успел, наконец, их примирить. Эмир Касем женился на дочери эмира Мансура, и от этого брака родился знаменитый в наше время эмир Бешир³⁸.

Едва избавились владетельные князья от претендента, они сами стали воевать между собой. Джумблаты приняли сторону Майсура; езбеки стояли за Ахмеда; первые одолели: Мансур свергнул своего брата и остался один правителем. Это было в 1177 г. хиджры [1763/64 г.]. Шихабы размножились на Ливане, и семейные их споры не давали отдыха несчастным жителям этих гор. Двенадцатилетний эмир Юсеф, сын Мельхема, обнаруживал редкие способности, которые еще успешнее развивались под руководством его воспитателя и опекуна Саада эль-Хури, родом маронита. Здесь, как и в остальной Сирии, христиане становились мало-помалу людьми доверенными при эмирах и при пашах, входили в домашние их дела и в управление. До того времени марониты не имели никакого политического значения на Ливане, состоя в зависимости у друзов. Европе были известны они только по своим нищим шейхам, которые от времени до времени отправлялись на Запад с громким титулом князей ливанских для сбора подаяний. Воспитатель эмира Юсефа Саад эль-Хури составляет эпоху в бытоописаниях маронитов. Он придал своему племени новое развитие, последствием коего было со временем обращение Шихабов, потомков Мухаммеда, в христианскую веру и приобретенный затем маронитами перевес политический над племенем друзов.

В междоусобие двух дядей эмир Юсеф принял сторону Ахмеда. Эмир Мансур по низложении Ахмеда конфисковал все имение племянника. Опальный юноша при содействии опекуна успел составить свою партию на Ливане и приобрел дружбу Джумблатов. Но корыстная благосклонность сайдского паши к Мансуру не дозволяла сопернику вступить открыто в борьбу с ним. Эмир Юсеф обратился с просьбами и дарами к паше дамасскому Осману Садыку и по его ходатайству был пожалован от паши тараблюсского в правители Джубейльского округа, который по-прежнему зависел от сего паши, хотя почти всегда состоял в управлении ливанского князя, платившего за этот округ откупную подать в казну тараблюсскую.

В Джубейле масса народонаселения была из христиан, шейхи мутуалии Бени Хамади с давних времен притеснениями и буйством навлекли на себя ненависть народа. Эмир Юсеф их унял; тем он обеспечил себе хороший доход и приобрел общую привязанность христиан и в своем округе, и по всему Ливану. Шейх Али Джумблат, которого вассалы были большей частью христиане, оказывал большое к нему расположение. Эмир Мансур, предчувствуя грозу в народных сочувствиях к племяннику и в сношениях его с Джумблатами, поднял езбекиев противу Джумблатов. Шейх Али со своей стороны, чтобы выдержать напор, поднял на владетельного князя младшего его брата эмира Юнеса, занял с ним Дейр эль-Камар³⁹, и около года продолжались смуты, пока, наконец, шейхи примирили эмиров. Хасбейские Шихабы в это время резались также брат с братом.

Прервем на время однообразный наш рассказ, чтобы заняться происшествиями, коих Сирия делалась тогда театром при знаменитом Дахире эль-Омаре, шейхе галилейском, и при Али-беке египетском, которые замыслили новые судьбы для этой части Востока во второй половине [XVIII в]. Но предварительно мы должны бросить беглый взгляд на Аравию и на Египет; с этого времени судьбы Сирии связаны с происшествиями, ознаменовавшими эти соседственные края.

Секта ваххабитов опустошала тогда Аравийский полуостров. В первой половине XVIII в. появился там законоучитель Мухаммед ибн Абд эль-Ваххаб, который предпринял реформу ислама. Подобно реформаторам Запада, он отверг предания и догмат о халифе, яко наместнике пророка, а самого пророка признавал только вдохновенным свыше законоучителем. Новое учение ограничивалось одним чистым деизмом, отвергая все обряды, кроме молитвы, все законы, кроме тех, коими воспрещается порок, и закона Мухаммедова о милостыне. Реформатор воспламенил воображение племен арабских, всегда готовых, как и во времена Мухаммеда, проповедовать мечом свое учение. Но реформатор, подобно германским своим предшественникам, не имел сам военных доблестей. Честолюбивый эмир Ибн Сауд замыслил повести новую секту по стопам великого преобразователя Востока⁴⁰. Весь Аравийский полуостров закипел войной; племена кочевые, равно и эмиры Йемена, и имам Маската, и шериф Мекки приняли участие в этой борьбе, одни -- за новое, другие -- за старое учение, и целый век Аравия обагрялась кровью и пламенем, как Германия в XVI в. Святилища мусульман в Мекке и Медине, гроб детей Али в Кербеле, поблизости Багдада, эта заветная святыня персиан,-- все было осквернено и ограблено дикими реформаторами⁴¹.

Караванам мусульманских поклонников был закрыт путь в Мекку. Паши турецкие, которые охраняли в некоторых пунктах полуострова тень владычества стамбульских халифов, разбежались или были изгнаны. Смуты фанатического полуострова отозвались в племенах, скитавшихся по Сирийской и по Египетской пустыням. Бедуины ругались и над пашами, и над властью султана. Уже в 1757 г. (1170 г. хиджры) караван 60 тыс. мусульманских поклонников был атакован бедуинами на пути из Дамаска в Мекку. Махмаль, этот священный покров, ежегодно отправляемый халифом для Каабы, сделался добычей бедуинов вместе с несметными богатствами. Известно, что караван служит также торговым сообщением между Сирией и Аравией. Поклонники погибли частью от копья бедуинов, частью от голода и от жажды в пустыне. Сама валиде-султанша, мать Османа III, была с караваном и со страха померла⁴². Несчастье это едва не произвело бунт в Константинополе при самом воцарении Мустафы III. В сирийских и в арабских племенах оно породило впечатление, весьма невыгодное для турецкого правительства, и ослабило мысль о всемогуществе султанов, над коим безнаказанно издевались наездники пустыни и свирепые племена Хиджаза и Йемена.

В Египте бушевали мамлюки. Эта богатейшая область халифата, классическая страна фараонов и Птолемеев, уже несколько столетий представляла миру странное зрелище пяти или шести миллионов потомства древних египтян (коптов) или арабов-завоевателей, подчиненных скопищу невольников, вывозимых ежегодно купцами из Кавказа и продаваемых на рынках Константинополя, Дамаска и Каира. Но из этих невольников вербовалось храбрейшее в мире ополчение, захватившее в свои руки Египет как добычу, с правами и с нравами рыцарства, которому гербом и грамотой служила купчая крепость невольничьего рынка.

Халифы Фатимиды положили основание ополчению мамлюков для стражи своего дворца в Каире. Внутренние борения ислама, раздвоенного в ту эпоху на два халифата по берегам Тигра и Нила, заставили владельцев египетских искать своих телохранителей среди храбрых племен Кавказа, откуда искони вывозились невольники к разным азиатским дворам. Наконец, слабое потомство Салах эд-Дина и Эйюбидов было заменено на египетском престоле мамлюками, умертвившими последнего из халифов Эйюбидов (Малик эль-Эшреф Муса).

Черкесская династия мамлюков царствовала в Египте и в Сирии до османского завоевания. Когда сирийские эмиры один за другим изменяли своему султану Кансу эль-Гури⁴³ при нашествии Селима, одни мамлюки оставались верны и гибли с ним в Мердж-Дабикской долине, по соседству Халеба (1516), где решилась судьба этих стран. Между тем как завоеватель довершал покорение Сирии, мамлюки в Каире избирали из своей среды в преемники погибшему султану Туман-бека и готовились защищаться, приписывая успехи осман нe храбрости их, но действию артиллерии, которую они, подобно последним рыцарям Запада, презрительно называли оружием слабых.

В сражениях у границы египетской, в Газе и под Каиром, мамлюки сделали чудеса храбрости. Но измена двух беков предала Египет туркам. 25 тыс. мамлюков пало под Каиром⁴⁴, несколько тысяч других были умерщвлены Селимом при взятии столицы, а когда уже не было никакой надежды спастись от османской сабли, остальные долго еще боролись вместе со своим несчастным султаном⁴⁵, который заключил черкесское владычество на берегах Нила трогательной элегией, писанной среди отчаянной борьбы на вечном камне пирамид⁴⁶.

Два бека из мамлюков, те самые, коих измена доставила Селиму Египет, были назначены правителями завоеванных областей: Газали-бек в Сирии, Хаир-бек в Египте. В Сирии были туземные эмиры со своими семейными враждами; были горские воинственные племена со своим буйным дворянством, которое так охотно становилось орудием турецкой политики в завоеванном крае.

Для Египта, населенного племенем хлебопашцев и не имеющего другого туземного дворянства, кроме каирских шейхов, наследственно занятых толкованием Корана и тонкостями мусульманской юриспруденции, было необходимо набирать извне войско и дворянство для деспотического управления краем. При новом правительстве мамлюки не замедлили сделаться опять настоящими владельцами Египта, ограничив власть пашей в командовании каирской цитадели, куда султаны нарядили для гарнизона семь полков янычарских. Вся разница состояла в том, что сабля мамлюков содержала Египет уже не под властью невольника, выбранного из их среды, как было прежде, но под призраком наместника султанского, который другого влияния не мог иметь в этом далеком пашалыке, как разве ссорить мамлюков между собой и вооружать их друг на друга.

Мамлюки сохранили под турецким правлением древнее свое устройство. Число их простиралось от 10 до 25 тыс. Они состояли под начальством двадцати четырех беков, из коих каждый управлял одним округом Египта (санджаком) на праве феодальном и имел свою милицию. В милиции первое место занимали мамлюки чистой черкесской крови, покупкой приобретенные беком. По смерти каждого бека его милиция, или, по здешнему выражению, его дом, избирала преемника не из детей его, но из своей среды, т. е. из покупных невольников. Достойно примечания, что ни в Египте, ни в Сирии мамлюки потомства не оставили. Преизбыток жизни племен кавказских проливался на берега Нила несколько веков сряду романтическими и рыцарскими подвигами; но эта свежая ветвь северных гор не могла по законам природы быть привита к жгучему климату Африки. Дети мамлюков от египтянок ли, от абиссинских ли невольниц, или от единоплеменных черкешенок, рожденные на берегах Нила, почти никогда не жили⁴⁷. Это единственное в мире явление пяти по малой мере миллионов молодых и бодрых воинов, которые в продолжение восьми веков гарцуют в той же стране, а затем проходят как тень, не оставя по себе потомства. Сему-то обстоятельству должно без сомнения приписать самое политическое устройство мамлюков, и права семейные, предоставленные беками своим невольникам.

При таком управлении Египта смуты никогда не прекращались. Во второй половине [XVIII] столетия победы русских на Буге, на Днестре и за Дунаем и появление Чесменского флота в Архипелаге потрясли до основания Османскую империю и едва не подали повод к совершенному отторжению Египта, Сирии и Аравии от власти султанов и к возрождению независимой черкесской династии на берегах Нила. Али-бек, отделавшись силой или изменой от своих соперников, которые успели заключить пашу в крепость и содержали его там под стражей, был тогда главой сильнейшего дома мамлюков с званием, эмира, или предводителя войск, и старосты каирского шейх эль-биляд. Головы враждебных беков, отправленные им по согласию с Гамзи-пашой в Стамбул при донесении об их измене и буйстве, доставили ему благосклонность дивана (1180 г. хиджры) [1766/67 г.].

Усилившись в Египте, умножив число собственных своих мамлюков, коим были вверены все должности по управлению и большая часть санджаков, он не замедлил обнаружить свои обширные замыслы. По поводу ссоры с шерифом Мекки, куда он прежде водил караван египетских поклонников в качестве эмир хаджи⁴⁸, он отрядил своего мамлюка Мухаммед-бека Абу Дахаба⁴⁹ с войском в Аравию, свергнул шерифа и поставил другого на его место. Затем он выгнал пашу, посланного Портой в Египет, поставил своих офицеров в янычарах, которые содержали гарнизон в цитадели, стал чеканить монету со своим именем и захватил в свои руки все права верховной власти, кроме поминания своего имени в мечетях⁵⁰. Со времени экспедиции в Аравию его гарнизон занимал Джидду на Красном море, и вся страна Йемен признавала его власть. Он искал только случая вступиться в дела Сирии, чтобы покорить и эту область, которая во все времена почиталась передовым постом для владетелей Египта. При внутреннем неустройстве края случай не замедлил представиться.

Шейх Дахир эль-Омар, из благородного дома Абу Зейдан усиливался постепенно в Галилее. По смерти отца его, поставленного шейхом в Сафеде от ливанских эмиров, как мы выше упоминали, Дахир остался в первые годы [XVIII] столетия в том возрасте, в котором дети арабов разбирают по складам Коран и учатся верховой езде. Ему надлежало отстоять отцовское наследство от происков дядей и от козней пашей. Приняв так рано первые уроки опыта, Дахир при переменном счастье боролся с внутренними и внешними недругами, выдерживал упорные осады дамасского паши в своем сафедском замке⁵¹, губил одного за другим своих соперников, приобретал доверие окружных племен, заключал с ними союзы и в продолжение сорока или пятидесяти лет терпеливо готовил элементы того бурного политического поприща, на котором появляется он во второй половине [XVIII] столетия, уже стар, но с наезднической бодростью своей юности и долголетним опытом, изучивши науку правления.

Около 1750 г. он занял Акку. Акка, последний оплот крестоносцев, так постыдно окончивших за ее стенами свое владычество в Сирии, разрушенная до основания в 1291 г. султаном египетским Халилем, была в это время бедной арабской деревушкой, без укреплений, без гавани. Богатая равнина, опоясывающая ее обширный залив от Белого мыса (Накура)⁵² до Кармеля, представляла вид болотистой пустыни, ибо поселянин научился под владычеством мамлюков и пашей укрываться в горы и там с трудом отыскивал лохмотья плодородной почвы среди неприступных скал, защищавших его от хищных бедуинов и от сборщиков податей, не менее хищных. Для шейха эта ничтожная деревушка, уступленная ему за деньги сайдским пашой, представляла двойную выгоду -- военного пункта на сирийском берегу и сообщения с морем для торговых его видов. Личные связи Дахира с племенами бедуинов заиорданских доставили безопасность краю; а так как он, по турецкой системе, взял на откуп все казенные доходы занятых им округов, то ни один наездник не мог от имени пашей грабить жителей под предлогом сбора подати.

Дахир с успехом занялся гражданским устройством области. Спокойствие и правосудие привлекли земледельцев. Даже из Кипра, где свирепствовал Кьор-паша, переселились туда греки, которыми насаждены сады и плантации, покрывающие доселе равнину Акки. Земледелие процвело на этой благословенной почве, а вслед за ним процвела и торговля, нашедшая готовый приют в Акке. Дахир отличался веротерпимостью, его подозревали в тайных сношениях с мальтийскими галерами и уверяли, будто бы они нарочно заходили в Акку, чтобы там сбывать свои призы. Достоверно то, что бедуины, ограбившие караван в 1757 г., свободно продавали в Акке свою нечестивую добычу и сама Порта посредством Дахира получила обратно от грабителей захваченный ими махмаль. Доходы шейха умножились и долго доставляли ему возможность покупать если не благосклонность, то по крайней мере терпимость со стороны сайдского паши, который сквозь пальцы смотрел на его предприятия. Дахир между тем укреплял свой город замком, рвом и бастионами как с моря, так и с береговой стороны. Таким образом готовилась тогда твердыня, долженствовавшая спасти Сирию от нашествия французов.

Возраставшее благоденствие Дахира и золото, кстати отправленное им в столицу, доставили ему возможность освободиться от скучной опеки пашей и сделаться непосредственным вассалом Порты, которая укрепила за ним округа Акки, Сафеда, Тиверии и всю Галилею. Между тем буйные племена мутуалиев, занимавших Сур и южные [отроги] Ливана, не могли ужиться ни с пашами, ни с ливанскими своими соседями. Ими управлял тогда могущественный шейх Насиф Нассар, который мог выставить в поле несколько тысяч отличной кавалерии, владел богатыми землями и множеством замков. Дахир заключил тесный союз с мутуалиями и условился с пашой платить за них подать. Таким образом распространялся круг его действий. По стопам Фахр эд-Дина он стремился к великой цели -- общей конфедерации арабских племен. Связи его с племенами пустыни, куда прилегали его владения, всего более могли способствовать к основанию государства независимого.

Порта по инстинкту предугадывала эти смелые помыслы. В подобных случаях опыт научает ее показывать вид благосклонности, пока наступит урочная кара, застигающая рано ли, поздно ли таинственными путями восточной политики всех непокорных вассалов. Притом в Стамбуле времена были трудные: то бунтовались янычары, то надо было бороться с северным соседом. Дахиру, как и другим вассалам, Порта давала время развивать благоденствие страны, ими управляемой, облегчать племена от угнетения пашей, строить крепости и набирать богатства, которые в свое время должны были поступить в казну султана, как идут в море воды Нила, после разлития, оплодотворяющего почву.

Порта терпеливо наблюдала, а ее агенты действовали впотьмах. Сыновья шейха были нрава буйного и скучали в повиновении у старика. Они то дрались между собой, то бунтовались противу отца и ждали с нетерпением его смерти, чтобы разделить между собой его власть и богатства. В таких-то обстоятельствах находился Дахир, когда пашой дамасским был назначен Осман с полномочиями во всей Южной Сирии; пашалыки Сайдский и Тараблюсский вверялись его детям. Это новое распоряжение встревожило шейха, и в самом деле Осман-паше было поручено его погубить. Удостоверившись в этом от лазутчиков, которых содержал он и в столице, и в штабе пашей, старик поспешно помирился со своими сыновьями и тотчас отрядил старшего из них, знаменитого своими подвигами Али, с которым еще накануне перестреливалось войско старика. Али с пятьюстами наездниками внезапно напал на лагерь паши близ Набулуса. Едва сам Осман-паша успел спастись от арабских наездников, которые поживились добычей.

Так открылись неприятельские действия между шейхом галилейским и турками. Ливанские племена, испытавшие всевозможные бедствия от вмешательства пашей во внутренние их дела, сочувствовали храброму шейху и готовы были с ним действовать заодно. Этого было достаточно, чтобы вся Сирия тогда же отпала от турецкого владычества; но семейные распри Шихабов дали судьбам этих племен другое направление: эмир Мансур, правитель Ливана, был в дружеских сношениях с Дахиром; эмир Юсеф, который давно готовился свергнуть своего дядю, взял открыто сторону пашей, а потому владетельный князь, опутанный в сети, давно расставленные молодым племянником, видел себя осужденным на бездействие. Дахиру оставалось или быть жертвой мщения пашей, или продолжать войну. Ему нужны были союзники. В борьбе пашей с вассалами нейтралитет племен не может существовать в Сирии. Дахиру не было страшно войско паши, но он знал, что если горцы не будут заодно с ним, то не замедлят идти на него.

При взаимных отношениях эмиров ливанских нельзя было ждать оттуда пособия. Зато вся Палестина, вся южная сторона Дамасского пашалыка были утомлены от притеснений пашей. Сообразив это, Дахир обратился тогда к Али-беку египетскому, которого обширные замыслы были ему известны, и пригласил его в Сирию с обещанием покорить ему весь этот край. Али-бек охотно принял это предложение и тотчас отрядил в распоряжение Дахира своих мамлюков под начальством Исмаил-бека с 10 тыс. войска, которое заняло Газу и Рамлу в Палестине. Паша в эту пору собирал подати в Палестине; узнав о походе египтян, он отступил в Дамаск, где стал готовиться к обычному походу в Мекку с караваном поклонников, предав свой пашалык воле божьей. Дахир отправил своего сына Али навстречу к мамлюкам и торжественно повел их в Акку, занявши все прибрежные пункты. Оттуда с 20 тыс. союзного войска выступил навстречу к Осман-паше и перешел за Иордан.

Мусульманская совесть мамлюков не позволяла им атаковать пашу во время отправления им благочестивой должности предводителя каравана, эмир хаджи. Они послали к нему вызов, предлагая выступить с одним своим войском и испытать счастье, но Осман-паша не принял вызова; он отвечал, что ведет поклонников в Мекку, а кто дерзнет его атаковать, будет в ответе пред халифом и пред Аллахом. Исмаил-бек отказался тогда от всякого дальнейшего действия и не согласился даже на предложение Дахира занять Дамаск. Настоящей причиной его отказа была его зависть к шейху и к его детям. Тем более досадовал он, находясь под начальством у них, что египетские мамлюки привыкали с детства презирать арабов и почитать их стадом невольников. Дахир жаловался Али-беку. В начале следующего года Али-бек отрядил в Сирию своего верного Мухаммед-бека Абу Дахаба с 40-тысячным корпусом. К нему присоединился 20-тысячный корпус Исмаил-бека и Дахира, и вся эта армия приступила к Дамаску. Паша, незадолго перед тем возвратившийся из Мекки, и сыновья его, которые управляли Сайдским и Тараблюсским пашалыками, встретили союзное войско под самым Дамаском. Они были разбиты наголову, и столица Сирии сдалась победителям⁵³. Народу была объявлена милость, аман, от имени Али-бека. Осман-паша обвинен в нечестии за сделанные им притеснения народу и за его поведение в Мекке, а о султане и о власти султанской не упомянуто ни слова. Эмир Мансур ливанский послал дары Мухаммед-беку и охотно признал над собой его власть.

Таким образом, Палестина и вся Южная Сирия без труда покорились и тогда, как и в наше время, египтянам. Дахир эль-Омар действовал открыто своим оружием в пользу завоевателя; точно так мы увидим впоследствии эмира Бешира действующим изменою в пользу Ибрахим-паши. Разность в том, что подвиг Али-бека был слишком непрочен, потому что он не имел подобно Мухаммеду Али сына, которому бы мог вверить свои войска. Исмаил-бек успел внушить Мухаммед-беку свою ненависть к старому шейху и в особенности к его детям. Главным поводом к этим неудовольствиям и враждам было то, что шейхи, в патриархальной простоте своих арабских нравов, не соблюдали рабского этикета египтян, садились запросто на диване у беков, не поджавши ног, закуривали свои кальяны, не дожидаясь приказа. Тогда-то беки стали помышлять о том, что "вести войну противу халифа -- это ересь в исламе и что, сверх того, гнев султана рано ли, поздно ли настигнет бунтовщиков. Правда, султан был тогда занят войной с русскими⁵⁴, но как только война эта окончится, наказание Али-бека неминуемо, тем более что его обвиняли в сношениях с Россией". По поводу кальянов и развязности шейхов эти мысли более и более тревожили совесть египетских полководцев. В таком расположении застал их прибывший тогда из Стамбула сурра эмини, султанский чиновник, идущий ежегодно с дарами халифа в Мекку. Хитрый эфенди убедил беков отступить немедленно со своим войском в Египет и обещал ходатайствовать за них у дивана. Этим достигалась двоякая цель: Сирия избавлялась от опасных гостей, а измена опутывала Али-бека в самом Египте.

К общему удивлению, в одну ночь победоносное войско мамлюков тайком выступило из Дамаска и бросилось стремглав в Египет. Дахир, видя все свои планы разрушенными от измены беков, с досадой отступил в свои владения. Паша дамасский во время занятия его столицы египтянами удалился в Хомс и там набирал войско. Эмир Юсеф с милицией Джубейля был готов к нему присоединиться. Так как дядя принял сторону Дахира и египтян, то по правилам политики Шихабов племяннику надлежало вооружиться за пашу. Отступление беков Осман приписал страху, наведенному на них молвой о его приготовлениях, и с торжеством победителя возвратился в свой город и обласкал молодого эмира за усердие.

Тогда эмир Мансур, положившийся на Дахира и на египтян, увидел, что ему не было возможности удержать за собой власть при таком сопернике, каков был его племянник. Он сам предложил Юсефу свое место. Юсеф отказывался сперва, чтобы лучше распознать чувства и расположение умов на Ливане. Наконец, чрез посредство хасбейских родственников и при общем согласии шейхов предложение эмира Мансура было принято, и Юсеф получил от покровителя своего, паши дамасского, кафтан (халат), коим подтверждался правителем Ливана (хакимом). Мансур по своем отречении удалился в Бейрут и долго еще интриговал втайне противу племянника, пока, наконец, шейхи, которые всего более терпели от козней своих эмиров, успели их примирить, женивши эмира Юсефа на дочери Мансура.

Между тем Али-бек, который уже почитал Сирию своей добычей, был поражен возвращением своих мамлюков. Беки в оправдание своего бегства стали клеветать на Дахира, будто шейх расставил им сети, чтобы погубить их со всем войском. Дахир отправил к Али-беку младшего сына своего Османа для объяснения дела, обвинял беков в измене и предлагал голову сына в залог своей верности. Мухаммед-бек видел, что гроза собиралась над его головой, щедростью и ласками он успел привязать к себе мамлюков и войско и тогда, сбросив личину, отложился от Али-бека и пошел в Верхний Египет, в Сайд. Али-бек, не подозревая, что измена со всех сторон его опутывала, послал противу него другого своего полководца Исмаил-бека с войском.

Оба изменника соединились в Верхнем Египте и стали спускаться к Каиру. Али-беку ничего более не оставалось, как бежать с верными своими мамлюками и искать пристанища у сирийского своего союзника Дахира⁵⁵, который радушно его принял, оставаясь верным: и в несчастье и готовый еще раз испытать судьбу.

Судьба не переставала благоприятствовать старому шейху и пo бегстве египтян. Он партизаном налетел на лагерь Османа, расположенный у озера Хула, за Антиливаном, рассеял и затоптал в болота его курдов своей кавалерией, овладел его пушками и всем багажом. Сам паша едва спасся вплавь через озеро на плечах двух негров. Это известие навело страх на Дервиш-пашу сайдского, сына Османова. Мутуалии по соседству готовились атаковать его в Сайде. Он оставил свой город и искал убежища на горах у эмира Юсефа, а эмир послал от себя для содержания гарнизона в Сайде шейха Али Джумблата с милицией акалов⁵⁶.

В те годы наш флот громил Турцию в Средиземном море⁵⁷. Али-бек вместе с Дахиром пригласили русские корабли к Сирийскому берегу⁵⁸, донося о происходившем здесь. Сирийский берег, кроме военных операций, предоставлял флоту великие удобства для снабжения провиантом. Корабли показались сперва у Хайфы, у подошвы Кармеля, насупротив Акки, а потом стали поддерживать действия армии Али-бека и Дахира⁵⁹. У них было выставлено до 10 тыс. войска, в том числе 700 отборных мамлюков и 1000 человек африканской пехоты, магрибин Али-бека; остальная их сила состояла в сафедских наездниках Дахира, в мутуалиях союзного шейха Насифа Нассара. Осман-паша, по обычной тактике турок, вооружил друзов противу мутуалиев. Эмир Юсеф, по его навету, с 20 тыс. горцев сделал опустошительный набег на страну мутуалиев, сжег деревни, истребил плантации. Напрасно великодушный шейх Али, сын Дахира, убеждал ливанского эмира отстать от турок и предлагал ему честь начальства над конфедерацией горцев, чтобы всем избавиться от козни пашей. Приверженцы дяди его Мансура, желая погубить Юсефа, подстрекали его продолжать военные действия, чтобы более и более сделать его ненавистным народу, а вместе с тем приглашали мутуалиев атаковать эмира. В самом деле пятьсот остервененных мутуалиев налетели на ополчение эмира в Набатии, повыше Сайды. Друзы, которые неохотно делали эту экспедицию в угоду пашам, не устояли нисколько. Они были рассеяны по направлению своих гор, мутуалии долго их преследовали и сделали большое кровопролитие. Эмир со стыдом возвратился в Дейр эль-Камар. Полторы тысячи вдов, "как стаи воронов", по выражению арабской хроники, наполняли воздух воплями и проклятьями на вершинах Ливанских. Акалы, занимавшие Сайду, отступили со страха при известии о поражении эмира, и вслед за тем Дахир занял эту столицу пашалыка⁶⁰ и назначил муселимом от себя одного из своих офицеров, храброго африканца Денгизли.

Порта не знала, куда деваться; все царствование Мустафы III было ознаменовано несчастиями; янычары бунтовались в столице; русский штык проламывал северные оплоты империи, флоты погибали, Греция бунтовалась; Египет, Аравия и половина Сирии не признавали власти дивана.

Осман-паша дамасский скончался, и его место заступил другой Осман-паша с титулом сераскира всей Аравийской стороны и с поручением восстановить мир в Сирии во что бы то ни стало оружием ли, или переговорами с Дахиром. Но чтобы вести переговоры, надо было прежде всего занять Сайду. Сераскир поручил это эмиру Юсефу, дав ему свое войско и полевую и осадную артиллерию. Турки и горцы обложили Сайду⁶¹, но Дахир с союзниками поспели туда. Осадное войско построилось в боевом порядке вдоль берега, по северной стороне города. С обеих сторон дрались с большим упорством и даже с некоторой тактикой. Турецкая артиллерия привела сперва в расстройство мутуалиев, но мамлюки наскакали на нее со своими кривыми саблями и отбили пушки. Поспел и русский фрегат с канонирскими лодками и залпами с моря смял войско паши. Друзы первые обратились в бегство без оглядки, а потом, заняв свои ущелья и горные тропинки, стали грабить отряды союзной им турецкой пехоты и кавалерии, которые с трудом пробирались в Дамаск.

На другое утро русский флот показался пред Бейрутом и, чтобы наказать эмира, бомбардировал город, бывший тогда уделом Шихабов. Русские сделали десант и отступили не прежде, как взяв контрибуцию с эмира, который спустился в местечко Хадет, у подошвы гор, в пяти верстах от Бейрута, и оттуда вел переговоры с флотом⁶².

Все прибрежные города Сирии на юг от Сайды были во власти Дахира. Удачное предприятие русского флота на Бейрут указало дамасскому паше всю важность этого пункта, с потерей которого сделались бы весьма затруднительны сообщения Дамасского пашалыка с морем. Эмир Юсеф, чтобы отомстить своему дяде Майсуру, который после отречения своего жил в Бейруте как бы в своем уделе и, хотя примиренный с племянником, не переставал, однако, благоприятствовать втайне Дахиру и мутуалиям, предложил паше назначить туда гарнизон с надежным комендантом для защиты города от русских. Паша нарядил в Бейрут Ахмед-бея Джаззара с тремя стами отборных магрибинов⁶³.

Скажем здесь несколько слов об этом человеке, который кровавым метеором появляется на горизонте Сирии и делается известным потом Европе защитой Акки против Наполеона. Некоторые черты биографии подобных людей лучше изображают современную им эпоху и политические нравы Турции, чем самые происшествия, коих характерические подробности ускользают от исторического рассказа. Джаззар, как впоследствии Али-паша Тепеленский⁶⁴, как в наше время Мухаммед Али египетский служат олицетворениями своих эпох и своего народа, последними образцами того класса людей, которые создали некогда величие османского племени и затем приготовили его упадок. Подобные характеры уже не проявляются при нынешнем направлении нравов в Турции. Иссякли ли жизненные соки мощного дерева, на коем они так грозно нарастали, или те случайности, среди коих они обнаруживались, уже несбыточны в наше время?

Ахмед Джаззар был родом босняк; в шестнадцать лет от роду за насилие своей невестки он спасся бегством от мщения родных в Константинополь и, не зная, что делать с собой, продал сам себя купцам, которые торговали кавказскими невольниками. Таким образом он поступил в мамлюки к одному из египетских беков. Его господин был убит бедуинами. Ахмед набрал шайку подобных себе повес и стал умерщвлять всех бедуинов, которые попадались ему в руки. Однажды хитростью он завлек в засаду более семидесяти человек и в том числе несколько шейхов и перерезал их до последнего. При каждом убийстве он восклицал: "Еще одна жертва за кровь моего господина Абдалла-бея". Эти подвиги были совершенно во вкусе мамлюков и доставили молодому Ахмеду великую славу в Египте и прозвище Джаззара, т. е. резника, или мясника. Он представил Али-беку, который в это время захватил верховную власть в Египте, головы четырех ненавистных ему шейхов из бедуинов. Али-бек принял удальца в свою службу и его кинжалом отделывался от своих недругов и особенно от опасных друзей или доверенных служителей, которых нескромность могла ему повредить. В награду за эти услуги он пожаловал его в беки. Али-бек был в союзе с Салих-беком, который помог ему истребить соперников и сделаться властелином Египта. Но наступила пора отделаться и от этого союзника. Али-бек поручил это щекотливое дело Джаззару. Тот уклонился от предложения, сказав, что в пребывание свое в Верхнем Египте вместе с Салих-беком они побратались⁶⁵ и потому не мог теперь ему вредить. Али-бек, боясь измены, стал похвалять Джаззара за его верность дружбе и уверять, что это предложение для того только было им сделано, чтобы его испытать. Джаззар не совсем ему поверил и счел нужным предостеречь Салих-бека. На другой день Али-бек успел уверить Салих-бека, будто в самом деле этим предложением он хотел только испытать верность своего клеврета, и при этом дознал он, что Джаззар не скрыл дела от Салиха. Судьба обоих была решена.

Мухаммед-бек Абу Дахаб, о котором мы уже имели случай говорить, вызвался отделаться разом от обоих. Он пригласил их на прогулку по ту сторону Нила в пустыне пирамид. Там затеял он ссору с Салих-беком, который, ничего не подозревая, не взял с собой своих мамлюков. Салих был убит. Джаззар издалека все видел, но, когда подоспел, было поздно, чтобы спасти брата. Абу Дахаб не посмел напасть на Джаззара, пока на нем было оружие. Он дружески его принял, уселись на ковры, закурили трубки. Абу Дахаб стал рассказывать о ссоре, которая подала повод к убийству; он обнажил свою саблю, чтобы обтереть кровь, стал хвалиться своим булатом и хотел сличить с саблей Джаззара, чтобы таким образом его обезоружить. Джаззар хладнокровно отвечал, что он сделал обет не вынимать сабли из ножен без того, чтобы не отрубить чьей-нибудь головы, а с тем встал, сел на коня и поскакал в Каир. Оттуда, переодетый магрибином, скрытно отплыл в Константинополь, чтобы спастись от Али-бека.

В Константинополе Джаззар соскучился; не видя возможности пробить себе дорогу в толпе искателей столичных и открыть другое поприще по своему вкусу, он отправился в Дамаск. После Египта Сирия была в те времена обетованным краем для людей такого характера. Дамасский паша охотно принял его в свою службу. В сражении под Сайдой Джаззар отличился своим остервенением и приобрел новую славу. Когда стали рассуждать о защите Бейрута против русского флота, выбор пал на Джаззара и был тем приятнее для эмира Юсефа, что он прежде еще имел случай с ним сдружиться и дать ему гостеприимство в Дейр эль-Камаре⁶⁶. Когда Джаззар гостил у эмира и даже некоторым образом был в его службе, Мухаммед-бек Абу Дахаб предлагал эмиру 100 тыс. талеров за его голову, но эмир не согласился изменить долгу гостеприимства. Далее увидим, как отблагодарил Джаззар своего покровителя.

Как только он [Джаззар] занял Бейрут, стал укреплять город стеной и обновлять замки, поврежденные русскими. Для этого он наложил контрибуцию на жителей и разломал дворцы эмиров, чтобы употребить материалы для укреплений. Горцам запретил показываться в городе, а магрибины его делали набеги на все окрестности и беспощадно резали и грабили горцев. Со всех сторон злодеи и бродяги сбегались к Джаззару, и шайка его со дня на день умножалась и становилась опасной для Ливана. Эмир понял свою ошибку, но поздно. Жалобы его паше оставались без внимания, ибо Джаззар предлагал со своей стороны, чтобы Бейрут остался в непосредственном ведении пашей.

Измена Джаззара заставила эмира помириться с Дахиром. Уже давно друзы того желали: семейные козни эмиров служили поводом к войнам с соседями и к вящему вмешательству пашей в дела Ливана. Эмир сошелся с шейхом у Сура, в Рас эль-Айне, у того натурального артезианского колодезя, который, неизвестно почему, назван у всех путешественников Соломоновым источником. Там они заключили оборонительный союз противу пашей и особенный договор, в силу коего они обратились к русскому адмиралу с просьбой освободить Бейрут от Джаззара. Это было в 1772 г.⁶⁷. Отряд русского флота под начальством капитана Кожухова показался опять на Бейрутском рейде⁶⁸, и между тем как соединенные милиции мутуалиев и друзов обступали город с сухопутной стороны, фрегаты и мелкие суда громили его с моря. Осада продолжалась четыре месяца. Джаззар отчаянно защищался со своей шайкой. Береговые батареи были разрушены, и замки заняты десантом; но брать город приступом не было средства. Все внутренние здания на сводах необыкновенно прочных, по самому свойству камня, даже улицы кривые и узкие покрыты сводами, под коими гарнизон укрывался в безопасности от ядер и от бомб. Бреши были сделаны, но туземная милиция никак не соглашалась идти на приступ даже вслед за русским десантным отрядом; а одним десантом нельзя было думать о приступе. Наконец, осажденным пришлось кормиться падалью и собаками. Джаззар сдался на капитуляцию, сел на русскую галеру, которая перевезла его в Сайду к Дахиру. Эмиру ливанскому он не доверял, но к галилейскому шейху он имел полное доверие. Вскоре опять встретимся с Джаззаром...

Наш [русского флота] отряд сделал значительные призы у сирийских берегов, а так как по предварительному договору с сирийскими своими союзниками он отказался от добычи бейрутской, кроме военных трофеев, то горцы выдали на долю отряда деньгами 300 тыс. пиастров. Эмир Юсеф ливанский просился даже со всем своим народом в подданство России, но с тем, разумеется, чтобы Россия освободила Ливан от турок⁶⁹. Как бы то ни было, во все продолжение военных действий русский офицер командовал в Бейруте и оставил по себе хорошую память. Народное предание называет офицера этого Степаном⁷⁰.

Дахир с Али-беком поспешили в Палестину⁷¹, которой племена признавали над собой власть шейха. Там они, обеспеченные с тыла союзом с друзами, стали готовить экспедицию в Египет. В Яффе и в Набулусе происки дамасского паши производили волнение в народе. Яффа бунтовалась. Али-бек обложил город со своей кавалерией, без пехоты, без осадной артиллерии. Мамлюки восемь месяцев томились под его стенами. В весну 1773 г. Яффа сдалась⁷². Али-бек стал оттуда вести переговоры с египетскими беками и грозить им нашествием вместе со своими сирийскими союзниками. Мухаммед-бек, боясь его мщения и видя, что он имел много приверженцев между мамлюками и беками, согласился с другими написать к нему покорные письма с предложением возвратиться и править опять Египтом. Али-бек вдался в обман; не слушая Дахира, который советовал ему повременить, умножить свои силы и ждать обещанного пособия от русского флота, он с небольшим только отрядом пустился в обратный путь. Беки с Абу Дахабом встретили его у границы в эль-Арише и оказали ему всякие почести. Но на пути через Суэцкую пустыню люди Мухаммед-бека затеяли ссору с мамлюками Али-бека, стали рубиться, не слушая приказа своего господина, и всех перерезали. Сам Али-бек, который, не подозревая измены, наскакал, чтобы унять своих, был в суматохе ранен. Беки или показывали вид отчаяния, или в самом деле скорбели; но все заодно лобызали руки своего повелителя и гостя. По прибытии в Каир они окружили его заботами, а между тем рана его была отравлена. Так кончилось бурное поприще Али-бека⁷³. Шейх галилейский искренно его оплакивал, он лишался в нем союзника, который, по всему судя, видел в престарелом Дахире и в храбрых его сыновьях только орудия для своего влияния в арабском мире и для своих грядущих помыслов.

По смерти султана Мустафы III его преемник Абдул Хамид, истощая все свои усилия для окончания войны с Россией, предписал пашам своим в Сирии заключить во что бы то ни стало мир с могущественным шейхом. Начались переговоры. Порта уступала в наследственное владение шейху всю Палестину, за исключением города Иерусалима, который по своим святыням долженствовал оставаться в ведении дамасского паши, равно и весь пашалык Сайды, т.е. древнюю Финикию. Но вместе с тем, как будто в уважение договора Расэльайнского, о коем мы упоминали выше, она [Порта] ставила Дахира под надзор и ведение эмира ливанского.

Это последнее распоряжение было отлично придумано в залог будущего раздора между двумя вассалами и в обеспечение влияния Порты на обоих. Был наряжен капиджи от дивана с милостивым фирманом и с обещанием всякой льготы, лишь бы шейх оставался покойным и платил весьма умеренную дань. Дахиру было под 90 лет, телом он был еще бодр и лихо наездничал, но духом он слабел. Ему польстили предложения Порты. Но сыновья его, которые сами уже были стары, видели в них одну только приманку и советовали отцу продолжать войну.

Недоверчивость, сопутница старости, вкралась в характер Дахира. Он слушал только своего казначея, христианина Ибрахима Саббага, который управлял всеми его делами, копил миллионы для себя и для своего господина, монополиями забирал в свои руки всю торговлю и, пользуясь властью шейха, угнетал народ непомерными налогами. Переговоры с Портой длились; между тем по поводу грабежей, сделанных в Баальбекской долине братом эмира Юсефа, паша дамасский выступил с войском, чтобы наказать горцев, и был готов ворваться, в ливанские ущелья. Его настиг Али, сын Дахира, у Коб-Ильяса, на восточной покатости Ливана, и разбил его наголову⁷⁴. На Ливане междоусобия не прекращались. Братья эмира привлекли в свою сторону недовольных шейхов езбекиев и с ними бунтовались. На Антиливане Шихабы не переставали также то убивать брат брата, то судиться между собой у эмира Юсефа и у шейха Дахира. Эти междоусобия горцев и ссоры Дахира, с сыновьями обнадежили Порту дать другой оборот сирийскому делу.

В 1775 г.⁷⁵ Мухаммед-бек египетский с 60-тысячным войском вступил в Сирию, объявляя изменником Дахира от имени султана и готовя ему казнь. Шейх всегда опасался со стороны египетской границы после смерти Али-бека. Он укрепил по возможности Яффу как передовой оплот с этой стороны. По двухмесячной осаде Яффа была взята и ограблена мамлюками. Шейх отступил из Акки в Сайду в надежде пособия от друзов и мутуалиев. Но эмир ливанский думал только о своем спасении и отказался даже от свидания с Дахиром. В Галилее и в Набулусе народонаселения, утомленные в последние годы поборами Ибрахима Саббага и самоуправством детей Дахира, которые пред тем только вели войну с отцом и обирали поселян, не показывали никакого расположения, чтобы отстоять своего шейха. Дахир, оставленный всеми, укрылся со своими сокровищами в Сафедские горы и оттуда по приближении египтян перешел в Хауран к союзным бедуинам.

Мухаммед-беку все покорилось по занятии Акки. Шейхи мутуалиев явились к нему с дарами и покорностью. Эмир Юсеф послал бить ему челом и просить его милости (амана). Между тем завоеватель предавался всем жестокостям. Народонаселение Яффы своей кровью отплатило за оказанное ему сопротивление. К счастью, недолго продолжались его свирепства. Внезапная болезнь освободила край от исступленного злодея⁷⁶. Сказывают, что он пред смертью был терзаем страшным видением. Народ, как христиане, так и мухаммедане приписывают ему мучения мстительным призракам умерщвленных монахов при разрушении монастыря на гope Кармеле.

По своей ли воле египетский бек предпринял этот поход или был он уполномочен от Порты для наказания Дахира, это неизвестно. Но известно то, что бек замышлял покорить еще Дамаск, Халеб и отложиться от Порты, которая так удачно умеет всегда отделываться от одного врага другим. Как бы то ни было, чиновник Порты, о котором мы упоминали, был еще при Дахире и продолжал с ним переговоры в самую эпоху появления Мухаммед-бека под Аккою.

По смерти своего бека мамлюки взяли с собой его тело и стремглав бросились в Египет, покинув на пути свою богатую добычу. Сирийские пламена отдохнули, а Дахир возвратился в Акку.

В следующем году⁷⁷ Порта отправила капудан-пашу Хасана, чтобы окончательно устроить дела с Дахиром. Капудан-паша требовал недоимок податей за шесть лет. Дахир стал совещаться с сыновьями и со старшинами: платить ли дань и покориться, или открыть войну. "И кто поручится,-- стали говорить в совете,-- что нас оставят в покое, когда мы все уплатим? Порта, очевидно, хочет нашей гибели; она действует без чести и без совести. Капиджи был еще здесь с нами и толковал нам фирманы, писанные по-турецки, когда наехали мамлюки, очевидно, по приказу турок. Нет, да сохранит Аллах детей Аравии от всех этих турецких обещаний и ласк, и от фирманов, и от аманов. Уж если здесь нам не устоять пред флотом, так лучше возвратиться в наши Сафедские горы, и пускай пожалуют туда паши". "Как я ни стар, -- заметил со своей стороны Дахир, -- но люблю думать и о будущем. Сей день наш, а завтрашний день чей, того никто не ведает. Лучше нам заплатить то, чего от нас требуют, и поберечь наши головы, пока судьба позволит".

Магрибин Денгизли, который командовал гарнизоном, поддержал это мнение. "Недолго устоять нам, -- сказал он, -- народа не поднимем, ибо, кто восстанет на падишаха, будет казнен и на этом свете, и на том. Сабля султана длинна и настигнет нас и в горах. Я берусь сотней тысяч талеров уладить дело с капудан-пашой". Но Ибрахим Саббаг, министр финансов, поскупился открыть свои сундуки. "Нет денег у нас, -- сказал он,-- объяви паше, что у шейха лишь огонь да сабля острая". С этим разошлись. Денгизли изменил шейху, он приказал своим артиллеристам-магрибинам заклепать пушки в береговых бастионах и дал знать о том капудан-паше. Флот открыл огонь по городу. Дахир, видя измену магрибинов, готовился выступить из города; он мешкал еще, чтобы спасти свою любимую жену. Тогда один из магрибинов с батареи посадил ему пулю в грудь⁷⁸.

Так кончилось поприще 90-летнего шейха, которому не достало только достойных сотрудников, чтобы основать в [XVIII] столетии новое Арабское царство на Востоке. Голову его представили паше, который отправил кровавый трофей в Стамбул. Уверяют, что до 40 млн. пиастров (около 40 млн. руб. серебром по тогдашнему курсу) было найдено в сундуках шейха, кроме драгоценностей всякого рода. Один кинжал, подаренный ему Али-беком, был оценен в 200 тыс. пиастров. Хранитель всех этих сокровищ бежал из Акки; его выдали паше, который долго его пытал, чтобы дознаться, не было ли еще других скрытых сокровищ и, наконец, повесил на рее, чтобы утаить от Порты точный счет описанного в казну богатства. Предатель Денгизли был ласково принят; вскоре затем и он был учтиво отравлен чашкой кофе из тех же соображений.

Сыновья Дахира спаслись у мутуалиев. Хасан-паша объявил им прощение и зазвал к себе с обещанием поставить их на место отца. Они явились, за исключением храброго Али, который не доверял туркам. Но когда паша с суровым видом стал укорять их в возмутительстве, младший из них Сайд не утерпел, чтобы не высказать своих жалоб на вероломство пашей. Он тотчас был предан казни; другие отправлены в Константинополь и назначены впоследствии пашами: один -- в Джидде, другой -- в Морее.

Из всех детей Дахира в Сирии остался один Али, и [он] еще несколько лет не терял надежды возвратить своему дому и племени прежний блеск. Его воинственный вид, рыцарский благородный нрав, испытанная храбрость и отменное красноречие, которое так высоко ценится во всех арабских племенах, доставили ему много союзников в Палестине и в стране заиорданской. Между тем угнетения Джаззаровы, о коих будем далее говорить, заставляли поселян вздыхать о старом шейхе и оказывать сочувствие к судьбам Али, который деятельно продолжал войну, хотя и потерял в ней двух сыновей своих. Али предлагал ливанскому эмиру возобновить старые договоры, соединиться и изгнать Джаззара. Но эмир Юсеф был занят в это время междоусобной войной с братьями. То же происходило и между Шихабами антиливанскими. Шейх Али, оставшись один, без созников, взбунтовал горцев набулусских. Паша Акки согласился с дамасским, чтобы его погубить изменой. Один из офицеров паши затеял ссору со своими товарищами, нашумел, отстреливался целый день и, принужденный спасаться бегством от гнева своего господина, искал покровительства в горах у сына Дахира вместе со своей свитой. Все это была комедия; шейх, не подозревая ничего, принял у себя гостей, которые, улучив время, напали по условленному знаку на доверчивого шейха, умертвили его и успели спастись бегством.

Со смертью Али сходит с политического поприща в Сирии род Абу Зейданов, которые после Маанов были представителями и поборниками арабской народности. С этого времени народность арабская укрылась за Иордан, в пустыню, между бедуинами, которые до наших дней, храня предания о свободе, завещанной племени Исмаила, сына рабы, чуждаются турецкого владычества. С этого времени, несмотря на всеобщее расслабление Османской империи, турецкое владычество более упрочилось в Сирии. Ежечасные борьбы и кровопролития, коими еще наполнены сирийские хроники, можно почесть более личным делом пашей с племенами и естественным последствием феодального образования горских племен, чем вспышками арабского элемента противу насилия османского. Внимательное изучение происшествий, ознаменовавших Сирию с этой эпохи и до наших дней, послужит ответом на все суетные теории о небывалом и несбыточном возрождении арабского племени Мухаммедом Али египетским или его родом и о возможности основать Арабское государство из Сирии и Египта.

Правда, масса народа в этих двух областях сохраняет свои предания и нравы, и язык, и почти все свои народные стихии; а это тем более вводит в заблуждение путешественника, что турки в самом деле живут гостями здесь и сами чуждаются связей с туземцами. Но не менее того мы должны заметить, что в арабских племенах, как и во всех племенах Азии, масса народа чужда политической жизни, коей сила сосредоточена исключительно в дворянстве. В этом отношении мы видим, что в Египте давно уже не существует и тени арабского дворянства, ибо нельзя назвать дворянством шейхов, коптеющих над толкованием Корана в мечетях Каира. Мухаммед Али успел заменить иноземных беспотомственных мамлюков своим родом и своими любимцами; а арабам строжайше закрыто всякое гражданское и военное поприще. Сирия сохранила своих шейхов и эмиров, но их безнравственность, неспособность и несчастия сделали это феодальное дворянство только язвой для народа или орудием в руках самых бесчеловечных пашей.

Гениальные усилия Фахр эд-Дина и смелые помыслы Дахира -- эти два метеора в судьбах Сирии -- повели только к какой-то политической реакции. После каждого из этих двух представителей арабской народности влияние турецкое более и более усиливалось, и при всем неистовстве, при безумии, можно сказать, пашей Порта упрочивала свое влияние морально и материально, так что в наше время, вслед за египетским владычеством, послужившим для воспитания сирийских племен и для приуготовления их к новым формам турецкого правления, Порта удобнее могла ввести в Сирию систему централизации, чем в другие области, где преобладает элемент османский.

Комментарии

1. При Юстиниане лучшей школой правоведения в империи почиталась бейрутская.

2. Шейх собственно значит старец, староста. Есть шейхи, которые совершенно соответствуют нашим сельским старостам. Есть также аристократические семейства шейхов, коим этот почетный титул наследственно присвоен имеете с политическими преимуществами, с ним сопряженными. В кочевых арабских племенах есть шейхи, наследственно управляющие сотнями тысяч семейств и выставляющие в поле целые армии всадников. Эмир собственно значит повелитель. Не должно смешивать эмиров арабский племен, у коих титул этот есть самый поченный и принадлежит немногим только семействами весьма древнего рода, с теми эмирами, потомками пророка, которые входят в состав турецкой черни. Звание шейхов и эмиров арабского феодализма можно во многих отношениях сравнить с баронами и герцогами (duces) средних веков Европы.

3. Имеются в виду остатки дворца Шихабов, сохранившиеся и до настоящего времени. -- Прим. ред.

4. Согласно генеалогическому дереву, приведенному в книге ливанского историка Тануса эш-Шидийака, феодальные роды Джемаль эд-Дин и Алам эд-Дин были двумя ветвями рода эмиров Танух (далее -- Танус эш-Шидийак, Китаб ахбар аль-айан фи Джебель Любнан ). -- Прим. ред.

5. Разделение феодальных группировок на иемени и кайси восходит еще к периоду родо-племенных отношений, когда враждовали между собой племенные объединения. В XVII в. эта вражда приняла характер борьбы двух феодальных групп за власть и земельные владения; борьбу поддерживали и разжигали турецкие власти. -- Прим. ред.

6. Хулагу (у Базили Галаку) -- внук Чингис-хана; однако завоевание Антиливана было осуществлено войсками одного из преемников Хулагу. Это завоевание произошло в 1287 г.; тогда монгольские войска, вторгнувшись в долину Бекаа, истребили все население Антиливина.

В 1400 г., когда в Сирию вступили войска Тимура, все население Антиливана бежало в Ливан, но войска завоевателей миновали этот район. Подробно об этом см. Танус эш-Шидийак, Китаб ахбар аль-айан фи Джебель Любнан. -- Прим. ред.

7. Согласно документу, хранящемуся в Национальном архиве в Париже, в битве при Мердж-Дабик (1516) "присутствовали эмир Фахр эд-Дин Маан, эмир Майсур Шихаб и Джемаль эд-Дин эль-Иемени из семьи Танух, которые прибыли, чтобы оказать помощь Газали, губернатору Дамаска при султане Гури (мамлюкский султан Кансу эль-Гури.-- Ред.). Когда султан-победитель вступил в Дамаск, эмир Фахр эд-Дин предстал перед ним, сопровождаемый Газали. Его красноречие восхитило Селима, который оказал ему почет и предоставил первенство перед всеми сирийскими эмирами и поручил ему согласовывать иx разногласия" (Adel Ismail, Histoire du Liban du XVIl-e siecle a nos jours, t. I, Paris, 1955, p. 4). -- Прим. ред.

8. Речь идет об административном и судебном иммунитетах, которыми пользовались в своих владениях сирийские феодалы. -- Прим. ред.

9. В 1584 г. севернее Тараблюса, в Джун-Аккаре, был атакован и разграблен турецкий караван, доставлявший в Константинополь дань из Египта (после поражения турецкого флота в битве при Лепанто в 1571 г. эту дань стали перевозить сухопутной дорогой). В грабеже были обвинены друзы, и Порта использовала инцидент в качестве предлога для расправы над жителями Ливана и эмиром Коркмасом, сыном Фахр эд-Динa I Маана, осуществлявшим самостоятельную политику. -- Прим. ред.

10. Эмир Фахр эд-Дин II родился в 1572 г.; в 1590 г. принял в управление наследственный феод Маанов -- область Шуф. Уже в два первые десятилетия своего правления ему удалось подчинить своей власти территорию от р. Нахр эль-Кельб до горы Кармель, присоединив к своим владениям Северную Палестину и прибрежные города Сайду и Бейрут. В 1608 г. Фахр эд-Дин заключил договор о торговле с великим герцогом тосканским Фердинандом I. Исследователи полагают, что договор имел тайные политические статьи, направленные против турецкого правительства. Готовясь к вооруженной борьбе с турками, эмир создал регулярную армию и укрепил крепости, расположенные на границах его владений. Зависимость Ливана от правительства султана в эти годы выражалась лишь в уплате небольшой дани. Самостоятельная внутренняя и внешняя политика Фахр эд-Дина II обеспокоила турецкое правительство, и летом 1613 г. Ахмед Хафиз-паша дамасский по приказу султана выступил против ливанского эмира. Все население страны поднялось против турок. Однако перевес оказался на стороне турецких войск. 13 сентября 1613 г. Фахр эд-Дин покинул Ливан. Турецкие войска опустошили Ливан. 1613 год вошел в историю Ливана как "год Хафиза".

В 1618 г. Фахр эд-Дин получил разрешение вернуться в Ливан. Время с 1618 по 1632 г. -- период расцвета ливанского княжества. Фахр эд-Дин уделял внимание развитию торговли, сельского .хозяйства, расширению внешнеполитических связей. См.: Paolo Carali (Bulus Qara'li), Fakhr ad-Din II principe del Libano, t. I -- II, Roma, 1936; Adel Ismail, Histoire du Liban du XVII-е siecle a nos jours, t. I. -- Прим. ред.

11. В 1613 г. -- Прим. ред.

12. До 1613 г. центром владений Маанов был Бааклин, селение, основанное Маанами в 1120 г. В 1613 г. эмир Юнес по приказу отбывшего в Италию Фахр эд-Дина перенес резиденцию в Дейр эль-Камар (Танус эш-Шидийак, Китаб ахбар аль-айан фи Джебель Любнан, стр. 260). -- Прим. ред.

13. Древний Панеас.

14. Мы сохраняем этому городу арабское его нынешнее наименование Акка вместо общепринятого на Западе названия Акры, или Сен-Жан д'Акры, по воспоминаниям крестовых походов. Замечательно, что нынешнее арабское наименование Акки принадлежит самой глубокой древности и пережило данное этому городу греками имя Птолемаиды (см. Страбон, кн. XVI, § 25).

15. Сипаxи -- владельцы крупных военных ленов, обязанные по указу султана являться в ополчение с вооруженными всадниками, число которых зависело от доходности лена. Тимариоты -- владельцы небольших военных ленов, тимаров.-- Прим. ред.

16. Явление это особенно поражает взоры в Суре и в Бейруте. Известно, что Сур, древний Тир, был некогда островом. Александр Македонский плотиной присоединил его к материку, чтобы дать приступ. Плотина эта пересекла течение вод вдоль берега, и от происшедшего таким образом накопления песков образовался со временем наместо узкой плотины широкий перешеек, на котором песок заметно нарастает при продолжительных юго-западных ветрах и уже поднялся выше нынешней крепостной стены; порой [песок] даже через нее втекает в город. Жители собираются тогда с лопатами и с корзинами, чтобы отстоять свой город от этого страшного приступа, завещанного македонским завоевателем опальному городу.

В Бейруте самое образование берега, выступающего мысом далеко в море, причиняет то же явление. Пески покрыли уже всю южную полосу этого мыса на огромное пространство и глубоко погребли множество садов и плантаций и даже дома в два этажа, коих местоположение еще помнят старики. В восьмилетний период моего пребывания в Бейруте песий эти подвинулись вперед на десять с лишком сажен среди богатейших плантаций. Ничто вернее не изобразит врожденной беспечности азиата и азиатских правительств, как это совершенное равнодушие, с которым всяк взирает на неминуемую опасность, не принимая никаких мер для охранения своих поместий. Паши турецкие, в непосредственном управлении коих состоит ныне Бейрут, отнятый Портой от горцев, нисколько не думают пособить беде, а единственное средство есть насаждение елового леса по примеру гениального горца Фахр эд-Дина.

17. В феврале 1635 г. -- Прим. ред.

18. Фахр эд-Дин II был казнен 13 апреля 1635 г. -- Прим. ред.

19. Сайдский пашалык был создан в 1660 г. -- Прим. ред.

20. Представители семьи Кёпрюлю занимали пост великого везира (садр-азама) во второй половине XVII в. Они осуществили ряд мероприятий, направленных на укрепление государственного аппарата и армии, на урегулирование налоговой системы; боролись против сепаратизма пашей. -- Прим. ред.

21. В 1662 г. -- Прим. ред.

22. Кейси и иемени сражались в эти годы дважды: в 1664 г. и в 1667 г.; Бейрутская битва имела место в 1667 г. -- Прим. ред.

23. В 1693 г. -- Прим. ред.

24. В 1694 г. -- Прим. ред.

25. Проф. Филипп К. Хитти приводит следующее генеалогическое дерево эмиров Маанов:

(Ph. Hitti, Lebanon in history, London, 1957). -- Прим. Ред

26. В Османской империи наследство престола принадлежит не сыну царствующего султана, но старшему в потомстве Османовом; а потому брат предшествует сыну или дядя -- племяннику. Сему-то закону должно приписать братоубийства, коими наполнены серальские хроники. Впрочем, государственное право турок подчинено коренному правилу Востока касательно личного достоинства и способностей преемника. В сообщении, сделанном от Порты европейским посольствам, по смерти султана Махмуда о воцарении сына его Абдул Меджида объяснено, что султан взошел на отцовский престол по праву наследства и достоинства. В духовном законе, на котором основана юриспруденция мусульман, необходимы для халифа, кроме прав законного наследства, пять условий: он должен быть мусульманином, свободным, мужчиной, разумным, совершеннолетним.

27. В 1700 г. -- Прим. ред.

28. В 1706 г. после смерти эмира Мансура Бешир I утвердил Омара ибн Абу Зейдана во владении округом Сафед. -- Прим. ред.

29. В 1707 г. -- Прим. ред.

30. Около 1707 г. -- Прим. ред.

31. В 1710 г. -- Прим. ред.

32. Эмиры семьи Алам эд-Дин оставались в Дамаске с 1694 г., со времени, когда были разгромлены эмиром Ахмедом и феодальной группировкой кейси.-- Прим. ред.

33. Битва при Айн-Даре произошла в 1711 г. -- Прим. ред.

34. Вольней ошибочно принял партии езбеки и джумблатов за те же древние партии кейси и иемени, о коих часто упомянуто. Иемени совершенно уничтожились на Ливане после Айндарской битвы. Они существуют еще по фамильным преданиям на Антиливане, в Хауране, в горах Халебских и в Палестине, но в уничижении. Нынешние ливанские партии произошли от умышленного раздробления кейси.

35. Речь идет о широко распространенном у арабов ортокузенном браке (нахва). Эта форма брака, известная у древних евреев, преобладала у арабов уже в VI--VII вв. и сохраняется в племенах до настоящего времени. Попытка выяснить происхождение нахва содержится в статье: А.И. Першиц, Из истории патриархальных форм брака (нахва -- ортокузенный брак у арабов), -- "Краткие сообщения Института этнографии", вып. XXIV, M., 1955. -- Прим. ред.