Русские девушки*

Зеркальная гладь серебристой речушки

В зеленой оправе из ивовых лоз,

Ленивый призыв разомлевшей лягушки,

Мелькание белых и синих стрекоз,

Табун загорелых, шумливых детишек

В сверкании солнечном радужных брызг,

Задорные личики Мишек, Аришек,

И всплески, и смех, и восторженный визг.

У Вани-льняной, солнцем выжженный волос,

Загар – отойдет разве поздней зимой.

Малец разыгрался, а маменькин голос

Зовет почему-то: «Ванюша-а! Домо-о-ой!»

У мамки – он знает – большая забота:

С хозяйством управься, за всем присмотри, –

У взрослых в деревне и в поле работа

Идет хлопотливо с зари до зари, –

А вечером в роще зальется гармошка

И девичьи будут звенеть голоса.

«Сестре гармонист шибко нравится, Прошка, –

О нем говорят: комсомолец – краса!»

Но дома – лицо было мамки сурово,

Все с тятей о чем-то шепталась она,

Дошло до Ванюши одно только слово,

Ему непонятное слово – «война».

Сестрица роняла то миску, то ложки,

И мать ей за это не стала пенять.

А вечером не было слышно гармошки

И девичьих песен. Чудно. Не понять.

Анюта прощалася утречком с Прошей:

«Героем себя окажи на войне!

Прощай, мой любимый, прощай, мой хороший!

Прижалась к нему. – Вспоминай обо мне!»

А тятя сказал: «Будь я, парень, моложе…

Хотя – при нужде – молодых упрежу!»

«Я, – Ваня решил, – когда вырасту, тоже

Героем себя на войне окажу!»

Осенняя рябь потемневшей речушки

Уже не манила к себе детворы.

Ушли мужики из деревни «Верхушки»,

Оставив на женщин родные дворы.

А ночью однажды, осипший от воя.

Ее разбудил чей-то голос: «Беда!

Наш фронт отошел после жаркого боя!

Спасайтеся! Немцы подходят сюда!»

Под утро уже полдеревни горело,

Металася огненным вихрем гроза.

У Ваниной мамки лицо побурело,

У Ани, как угли, сверкали глаза.

В избу вдруг вломилися страшные люди,

В кровь мамку избили, расшибли ей бровь.

Сестрицу щипали, хватали за груди:

«Ти будешь иметь з нами сильный любовь!»

Ванюшу толчками затискали в угол.

Ограбили все, не оставив зерна.

Ванюша глядел на невиданных пугал

И думал, что это совсем не война,

Что Проше сестрица сказала недаром:

«Героем себя окажи на войне!»,

Что тятя ушел не за тем, чтоб пожаром

Деревню сжигать и жестоким ударом

Бить в кровь чью-то мамку в чужой стороне.

Всю зиму в «Верхушках» враги лютовали,

Подчистили все – до гнилых сухарей,

А ранней весною приказом созвали

Всех девушек и молодых матерей.

Злой немец – всё звали его офицером –

Сказал им: «Ви есть наш рабочая зкот,

Ми всех вас отправим мит зкорым карьером

В Германия наша на сельский работ!»

Ответила Аня: «Пусть лучше я сгину,

И сердце мое прорастет пусть травой!

До смерти земли я родной не покину:

Отсюда меня не возьмешь ты живой!»

За Анею то же сказали подружки.

Злой немец взъярился: «Ах, ви не жалайт

Уехать из ваша несчастный „Верхушки“!

За это зейчас я вас всех застреляйт!»

Пред целым немецким солдатским отрядом

И их офицером с крестом на груди

Стояли одиннадцать девушек рядом.

Простившись с Ванюшею ласковым взглядом,

Анюта сказала: «Ванёк, уходи!»

К ней бросился Ваня и голосом детским

Прикрикнул на немца: «Сестрицу не тронь!»

Но голосом хриплым, пропойным, немецким

Злой немец скомандовал: «Фёйер! Огонь!»

Упали, не вскрикнули девушки. Ваня

Упал окровавленный рядом с сестрой.

Злой немец сказал, по-солдатски чеканя:

«У рузких один будет меньше керой!»

Все было так просто – не выдумать проще:

Средь ночи заплаканный месяц глядел,

Как старые матери, шаткие мощи,

Тайком хоронили в березовой роще

Дитя и одиннадцать девичьих тел.

Бойцы, не забудем деревни «Верхушки»,

Где, с жизнью прощаясь, подростки-подружки

Не дрогнули, нет, как был ворог ни лют!

Сметая врагов, все советские пушки

В их честь боевой прогрохочут салют!

В их честь выйдет снайпер на подвиг-охоту

И метку отметит – «сто сорок второй»!

Рассказом о них вдохновит свою роту

И ринется в схватку отважный герой!

Герой по-геройски убийцам ответит,

Себя обессмертив на все времена,

И подвиг героя любовно отметит

Родная, великая наша страна!

Но… если – без чести, без стойкости твердой –

Кто плен предпочтет смерти славной и гордой,

Кто долг свой забудет – «борися и мсти!»,

Кого пред немецкой звериною мордой

Начнет лихорадка со страху трясти,

Кто робко опустит дрожащие веки

И шею подставит чужому ярму,

Тот Родиной будет отвержен навеки:

На свет не родиться бы лучше ему!