(LOOKING BACKWARD)

РОМАНЪ

Перевелъ съ англійскаго Ѳ. Зининъ.

ПРЕДИСЛОВІЕ.

Историческое отдѣленіе Шоумешъ-колледжа въ Бостонѣ. 28 декабря 2000 г.

Для насъ, живущихъ въ послѣднемъ году двадцатаго столѣтія и пользующихся благами общественнаго строя, который до того простъ и логиченъ, что кажется лишь торжествомъ здраваго смысла, для насъ, безъ сомнѣнія, трудно представить себѣ, что современный порядокъ вещей въ своей законченности не старѣе одного столѣтія. Но какъ извѣстно доподлинно, еще въ концѣ девятнадцатаго столѣтія всѣ вѣрили въ то, что прежней индустріальной системѣ со всѣми ея дурными послѣдствіями суждено было, развѣ только при нѣкотораго рода незначительныхъ улучшеніяхъ, продолжаться до скончанія вѣковъ. Крайне странно и почти невѣроятно кажется, что столь удивительный нравственный и матеріальный переворотъ, какъ установившійся съ тѣхъ поръ, могъ совершиться въ столь короткій періодъ времени. Не служитъ ли это самымъ разительнымъ доказательствомъ той легкости, съ какой люди привыкаютъ, какъ къ естественному ходу вещей, къ улучшеніямъ въ своемъ положеніи, которое раньше казалось имъ не оставляющимъ желать ничего лучшаго. Это соображеніе всего ярче способно умѣрить восторги новаторовъ, разсчитывающихъ на живѣйшую благодарность грядущихъ поколѣній.

Цѣль моей книги -- помочь тѣмъ, кто желалъ бы составитъ себѣ опредѣленное понятіе о контрастахъ между девятнадцатымъ и двадцатымъ столѣтіями, но избѣгаетъ сухости историческихъ трактатовъ, посвященныхъ этому предмету. Зная по опыту учителя, что сухое изученіе предмета считается утомительнымъ, авторъ постарался смягчить назидательный тонъ книги, облеши его въ форму романа, который, какъ онъ полагаетъ, не безъинтересенъ самъ по себѣ, безотносительно.

Читатель, для котораго наши новѣйшія учрежденія и положенные въ основу ихъ принципы являются вполнѣ въ порядкѣ вещей, можетъ признать иногда разъясненія доктора Лита слишкомъ обыденными; но надо помнить, что гостю доктора Лита эти учрежденія не казались такими; къ тому-же книга эта написана съ явной цѣлью заставить читателя позабыть о томъ, что они извѣстны и ему.

Еще одно слово. Почти всеобщей темой писателей и ораторовъ, прославившихся въ эту двухтысячелѣтнюю эпоху, бывало грядущее, а не прошедшее; не прогрессъ, который уже достигнутъ, а прогрессъ, какого желательно достигнуть, стремясь впередъ и впередъ до тѣхъ поръ, пока родъ человѣческій не завершитъ своего неисповѣдимаго назначенія. Это отлично; но мнѣ кажется, что для смѣлыхъ гаданій о человѣческомъ развитіи въ послѣдующее тысячелѣтіе нигдѣ не найдется болѣе прочной основы, какъ въ ретроспективномъ взглядѣ на прогрессъ послѣдняго столѣтія.

Въ надеждѣ, что этой книгѣ посчастливится найдти читателей, интересъ которыхъ къ избранной мною темѣ заставитъ ихъ снисходительно смотрѣть на недостатки въ моемъ изложеніи, я отхожу въ сторону и предоставляю мистеру Юліану Весту говорить самому за себя.

Э. Беллами.

ГЛАВА I.

Я родился въ Бостонѣ въ 1857 году.

-- Что-о! въ 1857 году?-- скажетъ почтенный читатель. Это -- явная обмолвка. Конечно, онъ разумѣетъ 1957 годъ.

-- Прошу извиненія, но это вовсе не ошибка. Около 4-хъ часовъ пополудни 26-го декабря, на этого! день Рождества въ 1857, а не въ 1957 году, впервые пахнуло на меня Бостонскимъ восточнымъ вѣтромъ, который, могу увѣритъ читателя, и въ тѣ времена отличался тою же рѣзкостью, какъ и въ нынѣшнемъ 2000 году.

Если прибавить еще, что и по наружности мнѣ не болѣе тридцати лѣтъ, то приведенная справка о моемъ рожденіи каждому навѣрное покажется настолько нелѣпой, что никого нельзя было бы осудить за нежеланіе дальше читать книгу, которая обѣщаетъ быть такимъ посягательствомъ на легковѣріе читателя. Тѣмъ не менѣе, однако, я совершенно серьезно завѣряю читателя, что вовсе не намѣренъ его вводить въ заблужденіе, и постараюсь вполнѣ убѣдить его въ этомъ, если онъ подаритъ мнѣ еще нѣсколько минутъ вниманія. Затѣмъ, если мнѣ не возбраняется допустить предположеніе съ обязательствомъ доказать его, что мнѣ лучше читателя извѣстно время моего рожденія, я буду продолжать свой разсказъ. Всякій школьникъ знаетъ, что къ концу девятнадцатаго вѣка не существовало ни такой цивилизаціи, какъ теперь, ни чего либо подобнаго ей, хотя элементы, изъ которыхъ она развилась, и тогда уже были въ броженіи. Ничто, однако, не измѣнило существовавшаго съ незапамятныхъ временъ раздѣленія общества на четыре класса или -- какъ удобнѣе ихъ было бы назвать -- націи. И дѣйствительно, классы общества различались между собою гораздо рѣзче, нежели любыя изъ современныхъ націй, а именно дѣлились на богатыхъ и бѣдныхъ, образованныхъ и невѣждъ. Я самъ былъ богатъ и тоже образованъ и, слѣдовательно, обладалъ всѣми условіями для счастья, какимъ пользовались въ тѣ времена въ большинствѣ случаевъ одни баловни судьбы. Я жилъ въ роскоши и гонялся только за приманками и пріятностями жизни. Средства для собственнаго содержанія я получалъ отъ труда другихъ, хотя взамѣнъ этого самъ не отплачивалъ никому ни малѣйшей услугой. Родители и предки мои жили точно также, и я ожидалъ, что и потомки мои, если бы я ихъ имѣлъ, должны наслаждаться такимъ же легкимъ существованіемъ.

Читатель спроситъ, пожалуй, какъ же я могъ жить, не оказывая никому ни малѣйшей услуги? Съ какой стати люди должны были поддерживать въ тунеядствѣ того, кто въ состояніи приносить пользу? Отвѣтъ очень простой. Прадѣдъ мой скопилъ такую сумму денегъ, на которую жили потомки его. Конечно, можно подумать, что сумма эта была очень большой, если не изсякла отъ содержанія трехъ ничего не дѣлавшихъ поколѣній. Но это не такъ. Первоначально сумма эта не была велика. Фактически она стала гораздо значительнѣе, сравнительно съ первоначальнымъ размѣромъ ея, послѣ того, какъ ею поддерживались три поколѣнія въ тунеядствѣ. Эта тайна потребленія безъ истребленія, теплоты безъ горѣнія, кажется почта чародѣйствомъ. Но тутъ не было ничего много, кромѣ ловкаго примѣненія искусства, которое къ счастью теперь уже исчезло, но предками нашили практиковалось съ большимъ совершенствомъ, именно искусства взваливать бремя собственнаго существованія на плечи другихъ. Кто постигалъ его -- а это было цѣлью, къ которой стремились всѣ -- тотъ жилъ, какъ говорили тогда, процентами съ своего капитала. Было бы слишкомъ утомительно останавливаться здѣсь на объясненіи того, какимъ образомъ старая организація общества дѣлала это возможнымъ. Замѣчу только, что проценты съ капитала являлись своего рода постояннымъ налогомъ, который взимался съ продуктовъ промышленнаго труда въ пользу лицъ, такъ или иначе обладавшихъ деньгами. Нельзя предположить, чтобъ учрежденіе, по нашимъ современнымъ воззрѣніямъ, столь неестественное и нелѣпое, никогда не подвергалось критикѣ нашими предками. Напротивъ, съ давнихъ временъ законодатели и пророки постоянно стремились уничтожить проценты или, по крайней мѣрѣ, низвести ихъ до возможнаго минимума. Но всѣ эти стремленія оставались безуспѣшными, какъ это и было вполнѣ естественно до тѣхъ поръ, пока царила старая соціальная организація. Въ то время, о которомъ я пишу, въ концѣ, девятнадцатаго вѣка, правительства большею частью отказались вообще отъ попытки урегулировать данный предметъ.

Чтобы дать читателю общее понятіе о способѣ и образѣ совмѣстной жизни людей того времени, я ничего лучшаго не могу сдѣлать, какъ сравнить тогдашнее общество съ исполинской каретой, въ которую впряжена масса людей для того, чтобъ тащить ее по очень холмистой и песчаной дорогѣ. Возницей былъ голодъ, и онъ не позволялъ отставать, хотя впередъ подвигались по необходимости очень медленно. Не взирая на трудности, съ какими приходилось тащить эту карету по столь тяжкой дорогѣ, она была наполнена пассажирами, которые никогда не выходили изъ нея, даже на крутизнахъ. Сидѣть внутри экипажа было очень привольно. Пыль не попадала туда и пассажиры могли на досугѣ любоваться видами природы или критически обсуждать заслуги надрывавшихся упряжныхъ. На такія сидѣнья, само собой разумѣется, былъ большой спросъ, и они брались съ боя, такъ какъ каждый считалъ, первѣйшей цѣлью своей жизни добыть для себя мѣсто въ каретѣ и оставить его за своимъ потомствомъ. По каретному регламенту каждый могъ предоставить свое сидѣнье кому угодно; но, съ другой стороны, бывали случайности, отъ которыхъ любое сидѣнье во всякое время могло быть утрачено совершенно. Не смотря на удобства этихъ сидѣній, они все-таки были весьма не прочны, и при всякомъ внезапномъ толчкѣ кареты изъ нея вылетали люди, падая на землю, и тогда они немедленно должны были хвататься за веревку и помогать тащить карету, въ которой еще недавно ѣхали съ такимъ комфортомъ. Весьма естественно, что считалось страшнымъ несчастьемъ утратить свое мѣсто въ каретѣ и забота о томъ, какъ бы это не случилось съ ними или съ ихъ близкими, постоянно тяготѣла, какъ туча, надъ счастьемъ тѣхъ, кто ѣхалъ къ каретѣ.

Но позволительно спросить: неужели люди эти думали только о себѣ? Неужели ихъ роскошь не казалась имъ невыносимой при сравненіи ея съ участью ихъ братьевъ и сестеръ или при сознаніи того, что отъ ихъ собственнаго вѣса увеличивался грузъ для упряжныхъ?

О да! Состраданіе часто выказывалось тѣми, кто ѣхалъ въ экипажѣ, къ тѣмъ, кому приходилось тащить его, особенно когда онъ подъѣзжалъ къ дурному мѣсту на пути или къ очень крутому подъему, что повторялось почти безпрестанно. Но въ такихъ случаяхъ пассажиры криками ободряли трудившихся у веревки, увѣщевали ихъ терпѣливо сносить свой жребій, обнадеживая ихъ перспективой возможнаго возмездія на томъ свѣтѣ, тогда какъ другіе дѣлали складчины на покупку мази и пластыря для увѣчныхъ и раненыхъ. При этомъ выражалось сожалѣніе о томъ, что такъ тяжело тащить карету, а когда удавалось выбраться съ дурной дороги, то у всѣхъ являлось чувство облегченія и успокоенія. Это чувство не вполнѣ вытекало изъ состраданія къ тащившимъ карету, ибо всегда бывало нѣкоторое опасеніе, что въ такихъ скверныхъ мѣстахъ экипажъ можетъ совсѣмъ опрокинуться и тогда всѣмъ бы пришлось лишиться своихъ сидѣній.

Справедливость требуетъ сказать, что видъ страданій напрягавшихся у веревки особенно сильно дѣйствовалъ главнымъ образомъ потому, что возвышалъ въ глазахъ пассажировъ цѣну ихъ сидѣній въ каретѣ и побуждалъ, ихъ еще отчаяннѣе цѣпляться за эти сидѣнья. Если бы пассажиры были увѣрены, что ни они, ни ихъ близкіе никогда не выпадутъ изъ экипажа, то, вѣроятно, они, ограничившись своими взносами на мази и бандажи, крайне мало безпокоились бы о тѣхъ, кто тащилъ экипажъ.

Я знаю, конечно, что мужчинамъ и женщинамъ двадцатаго столѣтія это должно казаться неслыханнымъ безчеловѣчіемъ, но есть два факта -- и оба весьма любопытные -- отчасти объясняющіе эту притупленность чувства человѣколюбія.

Во-первыхъ, существовало искреннее и твердое убѣжденіе въ томъ, что человѣческое общество не могло идти впередъ иначе, какъ при условій, чтобы большинство тащило экипажъ, а меньшинство ѣхало въ немъ.

Другой фактъ, еще болѣе знаменательный, заключался въ странной иллюзіи пассажировъ на счетъ того, что они нѣкоторымъ образомъ принадлежали къ высшему сорту людей, которые по праву могли разсчитывать на то, чтобы везли ихъ на себѣ другіе. Это кажется невѣроятнымъ, но такъ какъ я когда-то самъ ѣхалъ въ этомъ экипажѣ и раздѣлялъ ту же иллюзію, то мнѣ можно повѣрить въ настоящемъ случаѣ.

* * *

Въ 1887 году мнѣ минуло тридцать лѣтъ. Я еще не былъ женатъ, но былъ обрученъ съ Юдиѳью Вартлетъ. Подобно мнѣ, она занимала мѣсто внутри экипажа, т. е. семья ея была зажиточная. Въ тѣ времена, когда только за деньги доставали все, что считалось пріятнымъ въ жизни и что принадлежало къ области культуры, для дѣвушки достаточно было обладать богатствомъ, чтобы имѣть жениховъ. Но Юдиѳь Вартлетъ къ тому же отличалась красотой и граціей. Я знаю, что мои читательницы станутъ протестовать, Я уже слышу, какъ онѣ говорятъ: "красивой еще куда ни шло, но граціозной ни въ какомъ случаѣ она быть не могла въ костюмахъ того времени, когда постройка въ цѣлый футъ вышины служила головнымъ уборомъ, а, позади платье невѣроятно взбитое съ помощью искусственныхъ аксесуаровъ, гораздо больше уродовало всю фигуру, чѣмъ какія либо измышленія прежнихъ портнихъ. Можно ли представить себѣ кого-нибудь граціознымъ въ подобномъ костюмѣ?"

Упрекъ вполнѣ умѣстный, и мнѣ остается только возразить, что въ то время, какъ дамы двадцатаго столѣтія своимъ примѣромъ свидѣтельствуютъ что ловко сшитое платье рельефнѣе обрисовываетъ женскую грацію, мои личныя воспоминанія объ ихъ прабабушкахъ позволяютъ мнѣ утверждать, что самый уродливый костюмъ не въ состояніи совершенно обезобразить женщину.

Свадьба наша должна была состояться по окончаніи постройки дома, который приготовлялся мною для нашего житья въ лучшей части города, т. е. въ части, населенной главнымъ образомъ богатыми людьми. Я долженъ прибавить, что выборъ мѣста жительства въ той или другой части Бостона зависѣлъ не отъ самой мѣстности, а отъ характера мѣстнаго населенія. Каждый классъ или нація жили особнякомъ въ своихъ кварталахъ. Богатый, селившійся среди бѣдныхъ, образованный, попадавшій въ среду необразованныхъ, походилъ на человѣка, которому приходится жить въ одиночествѣ среди завистливаго и чуждаго ему племени.

Когда началась постройка дома, я разсчитывалъ, что онъ долженъ быть оконченъ къ винѣ 1886 г. Однакожъ, и весна слѣдующаго года застала его неготовымъ и свадьба моя все еще оставалась дѣломъ будущаго. Причиной замедленія, которое неминуемо должно было выводить изъ себя пылкаго жениха, являлся рядъ стачекъ или забастовокъ, т. е. одновременное прекращеніе работы каменщиками, плотниками, малярами и всякаго рода рабочими, необходимыми при постройкѣ дома.

Изъ-за чего собственно возникали эти стачки, сейчасъ не припомню. Забастовки въ то время стали такимъ зауряднымъ явленіемъ, что людямъ надоѣло доискиваться какихъ либо особенныхъ причинъ ихъ. Не въ той, такъ въ другой отрасли промышленности онѣ повторялись почти безпрерывно со времени большого промышленнаго кризиса 1873 г. Дѣло дошло до того, что считалось исключительной случайностью, если въ какой нибудь отрасли промышленности рабочіе не прерывали работы въ теченіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ.

Читатель нынѣшняго 2000 года, безъ сомнѣнія, признаетъ въ этихъ забастовкахъ первый и не ясно опредѣлившійся фазисъ того великаго движенія, которое завершилось установленіемъ новой промышленной системы со всѣми ея соціальными послѣдствіями. При ретроспективномъ взглядѣ на дѣло кажется все такъ ясно, что даже ребенокъ въ состояніи понять его, но мы люди того времени, не будучи пророками, не имѣли точнаго представленія о томъ, что должно постигнуть насъ. Отношенія между работникомъ и нанимателемъ, между трудомъ и капиталомъ, какимъ-то непостижимымъ образомъ нарушились и пошатнулись. Рабочіе классы совсѣмъ внезапно и почти повсемѣстно заразились глубокимъ недовольствомъ къ своему положенію; у нихъ зародилась мысль, что положеніе ихъ могло бы улучшиться, если бы только они знали, какъ взяться за дѣло. Со всѣхъ сторонъ стали предъявляться требованія большей заработной платы, сокращенія рабочихъ часовъ, лучшихъ жилищъ, лучшаго образованія и извѣстной доли участія въ удобствахъ жизни. Исполнить такія требованія казалось возможнымъ лишь въ томъ случаѣ, если бы свѣтъ сталъ гораздо богаче, чѣмъ онъ былъ тогда. Рабочіе сознавали смутно, чего имъ нужно, но не знали, какъ достигнуть этого, и восторгъ, съ какимъ толпились они около всякаго, кто только могъ, казалось имъ, просвѣтить ихъ на этотъ счетъ, внезапно возводилъ иного вожака партіи на пьедесталъ славы, хотя въ дѣйствительности онъ столь же мало былъ способенъ помочь ямъ. Какъ бы химеричны ни казались стремленія рабочаго класса, но та преданность, съ какой они поддерживали другъ друга во время стачекъ, служившихъ имъ главнымъ орудіемъ, и тѣ жертвы, какія приносились ими для успѣшности этихъ стачекъ, не оставляютъ никакого сомнѣнія въ серьезности этихъ стремленій.

Относительно конечной цѣли этихъ рабочихъ безпорядковъ -- такимъ именемъ большею частью обозначалось описанное мною движеніе -- мнѣнія людей моего класса очень различались, смотря по ихъ личному темпераменту. Сангвиникъ сильно напиралъ на то, что по самому существу вещей невозможно удовлетворить новыя вожделѣнія рабочихъ, такъ какъ міръ не имѣетъ средствъ къ ихъ удовлетворенію.. Только потому, что массы предавались тяжкому труду и довольствовались скуднымъ существованіемъ, не было повальнаго голода, и никакое крупное улучшеніе въ ихъ положеніи не представлялось возможнымъ, пока свѣтъ въ своей совокупности оставался такимъ бѣднымъ. Рабочій классъ возставалъ не противъ капиталистовъ, говорили эти сангвиники, а противъ желѣзныхъ оковъ нужды, державшихъ человѣчество въ тискахъ, и вопросъ заключался только въ томъ, долго ли еще тупоуміе ихъ будетъ мѣшать имъ уразумѣть такое положеніе дѣлъ и успокоиться на необходимости покориться тому, чего измѣнить невозможно.

Люди менѣе пылкаго темперамента тоже признавали это. Надежды рабочихъ представлялись неосуществимыми по естественнымъ причинамъ; но было основаніе опасаться, что сами рабочіе придутъ къ такому заключенію не раньше чѣмъ произведутъ опасный переворотъ. Они могли бы это сдѣлать, еслибы захотѣли, такъ какъ обладали правами голосованія, и вожди ихъ полагали, что они должны это сдѣлать. Нѣкоторые изъ этихъ наблюдателей, представлявшихъ все въ мрачномъ свѣтѣ, заходили такъ далеко, что предсказывали неминуемую соціальную катастрофу.

Человѣчество, разсуждали они, достигло высшаго предѣла цивилизаціи и теперь готово кувыркомъ ринуться внизъ въ хаосъ. Это, безъ сомнѣнія, образумитъ его и оно снова станетъ карабкаться кверху. Повторявшимися попытками этого рода въ историческія и доисторическія времена, быть можетъ, и объясняются загадочныя шишки на человѣческомъ черепѣ. Исторія человѣчества, подобно всѣмъ великимъ движеніямъ, вращается въ кругу и всегда снова возвращается къ первоначальной точкѣ. Идея безконечнаго прогресса по прямой линіи есть химера, созданная воображеніемъ, и не имѣетъ никакой аналогіи въ природѣ. Парабола кометы можетъ служить еще лучшей иллюстраціей историческаго хода развитія человѣчества. Направляясь вверхъ и къ солнцу отъ афелія варварства, человѣчество достигло перигелія цивилизаціи, и затѣмъ снова спустилось къ противоположному концу въ низшія сферы хаоса.

Это, конечно, являлось крайнимъ воззрѣніемъ, но я помню, какъ серьезные люди въ кругу моихъ знакомыхъ впадали къ подобный тонъ, когда поднималась рѣчь о знаменіяхъ времени. Безъ сомнѣнія, всѣ мыслящіе люди держались того взгляда, что общество приближается къ критическому періоду, который можетъ привести къ крупнымъ перемѣнамъ. Рабочіе безпорядки, ихъ причины и направленіе, а также способы избавленія отъ нихъ -- были главнымъ предметомъ толковъ и въ печати, и въ серьезныхъ бесѣдахъ.

Нервное напряженіе общественнаго мнѣнія въ то время ничѣмъ такъ ярко не подтверждалось, какъ тѣмъ возбужденіемъ, которое вызывалось въ обществѣ небольшимъ числомъ людей, именовавшихъ себя анархистами. Эти люди пытались терроризировать Америку и навязать ей свои идеи угрозами и насиліями,-- точно могучая нація, только что подавившая возстаніе половины своихъ собственныхъ гражданъ для упроченія своей политической системы, могла бы принять изъ боязни какую бы то ни было навязываемую ей соціальную систему.

Какъ одинъ изъ богатыхъ, весьма заинтересованный въ сохраненіи существующаго порядка, я естественно раздѣлялъ опасенія того класса, къ которому принадлежалъ. Личное раздраженіе, какое я питалъ въ то время противъ рабочаго класса, котораго стачки заставляли отсрочивать мое супружеское счастье, безъ сомнѣнія, придавало моимъ чувствамъ къ нему еще большую враждебность.

ГЛАВА II.

Тридцатое мая 1887 года пришлось въ понедѣльникъ. Въ послѣдней трети девятнадцатаго столѣтія въ этотъ день происходило одно изъ національныхъ празднествъ, именно такъ называемое празднованіе "Дня Отличій", который чествовался въ память солдатъ Сѣверныхъ Штатовъ, участвовавшихъ въ воинѣ за сохраненіе союза Штатовъ. Въ этотъ день ветераны въ сопровожденіи военныхъ и гражданскихъ властей, съ хоромъ музыки во главѣ, обыкновенно собирались на кладбищахъ и возлагали вѣнки на могилы своихъ товарищей, павшихъ въ бою. Церемонія эта была, очень торжественная и трогательная. Старшій братъ Юдиѳи Бартлетъ палъ на войнѣ, и вся семья ея въ "День Отличій" обыкновенно посѣщала въ Маунтъ-Оберѣ мѣсто его упокоенія.

Я попросилъ позволенія отправиться съ ними, и по возвращеніи въ городъ подъ вечеръ остался обѣдать въ семействѣ моей невѣсты.

Послѣ обѣда въ гостиной я взялъ вечернюю газету и прочелъ о новой стачкѣ рабочихъ, которая, по всей вѣроятности, еще болѣе должна была замедлить окончаніе моего злополучнаго дома. Помню ясно, какъ это разсердило меня, и я сталъ проклинать и рабочихъ вообще, и эти стачки въ особенности, въ такихъ рѣзкихъ выраженіяхъ, насколько это допускалось въ присутствіи дамъ.

Собесѣдники вполнѣ соглашались со мной, и замѣчаній, какія дѣлались въ послѣдовавшемъ затѣмъ разговорѣ о безнравственномъ образѣ дѣйствій агитаторовъ, было столько, что этимъ господамъ они могли вполнѣ протурчать уши. Всѣ единодушно поддерживали мнѣніе, что дѣла становятся все хуже и хуже съ каждымъ днемъ и что едва-ли можно предугадать, чѣмъ все это кончится.

-- При этомъ ужаснѣе всего, сказала миссисъ Бартлетъ, что рабочіе классы, кажется, одновременно во всемъ свѣтѣ посходили съ ума. Въ Европѣ даже еше хуже, чѣмъ здѣсь. Тамъ бы я жить вообще не рискнула. Еще недавно я спрашивала мужа, куда намъ придется переселиться, если совершатся тѣ страхи, какими угрожаютъ эти соціалисты. Онъ сказалъ, что не знаетъ теперь ни одной мѣстности, гдѣ существовалъ бы прочный порядокъ вещей, за исключеніемъ развѣ Гренландіи, Патагоніи и Китайской имперіи.

-- Эти китайцы очень хорошо знали, чего хотѣли,-- прибавилъ кто-то,-- когда отказались открыть доступъ къ себѣ западной цивилизаціи. Они лучше насъ знали, къ чему она должна привести. Они видѣли, что это ни что иное, какъ замаскированный динамитъ.

Помню, какъ я отвелъ Юдиѳь въ сторону и старался убѣдить ее, что было бы лучше повѣнчаться сейчасъ же, не дожидаясь окончанія дома, и что мы даже могли бы провести въ путешествіи то время, какое потребуется на приведеніе въ порядокъ нашего жилья. Въ тотъ вечеръ Юдиѳь была особенно хороша. Черное платье, надѣтое ею по случаю печальнаго праздника, очень выгодно оттѣняло ея прекрасный цвѣтъ лица. Вотъ и сейчасъ я мысленно вижу ее такой, какъ она была въ тотъ вечеръ. При уходѣ моемъ она провожала меня въ переднюю и я, по обыкновенію, поцѣловалъ ее на прощаніе. Ничѣмъ особеннымъ не отличалось это разставаніе отъ прежнихъ, когда мы разлучались другъ съ другомъ днемъ или вечеромъ. Ни малѣйшее предчувствіе того, что это нѣчто большее, чѣмъ обыкновенная разлука, не омрачало ни моего, ни ея сердца.

Увы, однако, это такъ и было...

Часъ, когда мнѣ пришлось разстаться съ своею невѣстой, для влюбленнаго былъ слишкомъ ранній; но это обстоятельство не имѣло никакого отношенія до моей любви къ ней. Я страдалъ упорной безсонницей, и хотя, вообще, не могъ жаловаться на нездоровье, но въ этотъ день, однако, чувствовалъ себя совершенно изнеможеннымъ, такъ какъ почти совсѣмъ не спалъ двѣ предыдущія ночи. Юдиѳь знала это и настойчиво выпроводила меня домой, строго на-строго наказавъ мнѣ, чтобы я немедленно легъ спать.

Домъ, гдѣ я жилъ, уже въ теченіи трехъ поколѣній принадлежалъ моей фамиліи, въ которой я былъ послѣднимъ и единственнымъ представителемъ. Это было большое старое деревянное зданіе, внутри убранныя съ старомоднымъ изяществомъ, но помѣщавшееся въ кварталѣ, который, вслѣдствіе размноженія въ немъ фабрикъ и постоялыхъ домовъ, уже давно пересталъ считаться достойнымъ поселенія для людей хорошаго тона. Въ такой домъ я не могъ и подумать привезти молодую жену, особенно столь изящное существо, какъ Юдиѳь Бартлетъ. Я уже сдѣлалъ публикацію о продажѣ его и пользовался имъ лишь для ночлега, а обѣдалъ въ клубѣ. Мой слуга, вѣрный негръ, по имени Сойеръ, жилъ при мнѣ и исполнялъ мои немногія требованія, Съ одной особенностью этого дома мнѣ трудно было разстаться, именно съ своей спальней, которая была устроена въ фундаментѣ. Если бы мнѣ пришлось занимать комнату въ верхнемъ этажѣ, то я навѣрное не могъ бы уснуть отъ несмолкавшаго но ночамъ шума на улицахъ. Но въ это подземное помѣщеніе не проникалъ ни одинъ звукъ сверху.

Когда я входилъ въ него и запиралъ дверь, меня окружала могильная тишина. Для предохраненія комнаты отъ сырости полъ и стѣны ея были оштукатурены гидравлическимъ цементомъ; чтобы комната могла служить и кладовой, одинаково защищенной отъ огня и злоумышленниковъ, для храненія драгоцѣнностей, я устроилъ подъ ней герметическій сводъ изъ каменныхъ плитъ, а снаружи желѣзную дверь покрылъ толстымъ слоемъ азбеста. Небольшая трубка, соединявшаяся съ вѣтряною мельницей наверху дома, служила для возобновленія воздуха.

Казалось бы, что обитателю такой комнаты подобало наслаждаться хорошимъ сномъ, но даже и здѣсь мнѣ рѣдко случалось хорошо спать двѣ ночи сряду. Я такъ привыкъ бодрствовать, что одна безсонная ночь для меня ничего не составляетъ. Но вторая ночь, проведенная въ креслѣ для чтенія вмѣсто постели, утомляла меня и я, боясь нервнаго разстройства, никогда не позволялъ себѣ оставаться безъ сна болѣе одной ночи. Поэтому мнѣ приходилось прибѣгать къ помощи искусственныхъ средствъ. Если послѣ двухъ безсонныхъ ночей., съ наступленіемъ третьей, меня не клонило но сну, я приглашалъ доктора Пильсб е ри.

"Докторомъ" его называли изъ вѣжливости, ибо онъ былъ, что называется, непантентованный врачъ или шарлатанъ. Онъ величалъ себя "профессоромъ животнаго магнетизма". Я встрѣтился съ нимъ случайно во время любительскихъ изслѣдованій явленій животнаго магнетизма. Не думаю, чтобъ онъ смыслилъ что нибудь въ медицинѣ, но навѣрное онъ былъ превосходнымъ магнетизеромъ. Когда мнѣ предстояла третья безсонная мочь, я обыкновенно посылалъ за нимъ, чтобы онъ усыпилъ меня своими пассами. Какъ бы велико ни было мое нервное возбужденіе, доктору Пильсбери всегда удавалось нѣкоторое время спустя оставлять меня въ глубокомъ снѣ, который длился до тѣхъ поръ, пока не пробуждала меня обратной гипнотической процедурой. Способъ пробужденія спящаго былъ гораздо проще процедуры усыпленія и, въ видахъ большаго удобства, я попросилъ доктора Пильсбери обучить Сойера процедурѣ пробужденія.

Мой вѣрный слуга одинъ только зналъ, что меня посѣщаетъ докторъ Пильсб е ри, и зачѣмъ посѣщаетъ. Конечно, я намѣревался открыть свою тайну Юдиѳи, когда она сдѣлается моей женой, а до тѣхъ поръ ничего не говорилъ ей объ этомъ, такъ какъ съ магнетическимъ сномъ, неоспоримо, была связана нѣкоторая опасность, и я зналъ, что она воспротивится моей привычкѣ. Опасность, конечно, заключалась въ томъ, что сонъ этотъ могъ сдѣлаться слишкомъ глубокимъ и перейти въ летаргію, которую магнитизеръ уже не въ состояніи прекратить, и дѣло окончилось бы смертью. Повторявшіеся опыты доказали, однако, что опасность была крайне незначительна, при соблюденіи необходимыхъ мѣръ предосторожности, и въ этомъ-то я надѣялся убѣдить Юдиѳь, хотя и не навѣрное.

Отъ невѣсты я отправился прямо домой, откуда тотчасъ-же послахъ Сойера за докторомъ Пильсбери, а самъ спустился въ подземную спальню, и, перемѣнивъ свой костюмъ на удобный халатъ, сѣлъ читать письма, полученныя съ вечернею почтою и любезно положенныя Сойеромъ на мой письменный столъ. Одно изъ нихъ было отъ строителя моего новаго дома и подтверждало то, что я уже узналъ изъ газетъ. "Новыя стачки -- писалъ онъ -- должны отсрочить исполненіе его контрактныхъ обязательствъ на неопредѣленное время, такъ какъ ни работники, ни хозяева не сдѣлаютъ уступокъ безъ продолжительной борьбы". Калигула желалъ, чтобы римскій народъ имѣлъ одну голову, которую онъ могъ бы отрубить сразу, и когда я читалъ это письмо, у меня явилось подобное же желаніе относительно рабочихъ классовъ Америки.

Возвращеніе Сойера съ докторомъ прервало мои мрачныя размышленія.

Повидимому, Сойеру съ трудомъ удалось привезти доктора, такъ какъ Пильсбери въ эту самую ночь собирался уѣхать изъ города. Докторъ объяснилъ мнѣ, что съ тѣхъ поръ, какъ мы видѣлись съ нимъ въ послѣдній разъ, онъ узналъ о доходной должности къ одномъ отдаленномъ городѣ и рѣшился поскорѣе воспользоваться ею. Когда я съ ужасомъ спросилъ его, къ кому же илѣ безъ него обращаться за усыпленіемъ, онъ мнѣ далъ адресъ нѣсколькихъ магнетизеровъ въ Бостонѣ, которые, по его увѣренію, обладали совершенно такой же силой, калъ и онъ. Нѣсколько успокоенный въ этомъ отношеніи, я приказалъ Сойеру разбудить меня въ 9 часовъ на слѣдующее утро и легъ въ пастель въ халатѣ, принялъ удобное положеніе и отдался дѣйствію пассовъ магнетизера.

ГЛАВА III.

-- Онъ сейчасъ откроетъ глаза. Лучше, если сначала онъ увидитъ изъ насъ кого нибудь одного.

-- Обѣщай мнѣ, что ты не скажешь ему...

Первый голосъ былъ мужской, второй -- женскій, и оба говорили шепотомъ.

-- Смотря по тому, какъ онъ себя будетъ чувствовать -- отвѣчалъ мужчина.

-- Нѣтъ, нѣтъ, обѣщай мнѣ во всякомъ случаѣ,-- настаивала дама.

-- Уступи ужъ ей,-- прошепталъ третій голосъ -- тоже женскій.

-- Ну, хорошо, хорошо, обѣщаю,-- отвѣчалъ мужчина,-- только удалитесь скорѣе, онъ приходитъ въ себя.

Послышалось шуршанье платьевъ, и я открылъ глаза. Красивый мужчина лѣтъ шестидесяти склонился надо мною; лицо его выражало сочувствіе, смѣшанное съ любопытствомъ. Это былъ совершенно незнакомый мнѣ человѣкъ. Приподнявшись на локтѣ, я осмотрѣлся кругомъ и увидѣлъ себя въ пустой комнатѣ. Я навѣрное раньше никогда не бывалъ ни въ ней, ни въ комнатѣ, меблированной на подобіе этой. Я оглянулся на моего незнакомца. Онъ улыбнулся.

-- Какъ вы себя чувствуете?-- освѣдомился онъ.

-- Гдѣ я?-- былъ мой вопросъ.

-- Въ моемъ домѣ,-- отвѣтилъ онъ.

-- Какимъ образомъ я сюда попалъ?

-- Мы поговоримъ объ этомъ, когда у васъ будетъ побольше силъ. До тѣхъ же поръ прошу васъ не безпокоиться. Вы среди друзей и въ хорошихъ рукахъ. Какъ вы себя чувствуете?

-- Нѣсколько странно,-- отвѣчать я,-- но, кажется, я здоровъ. Не скажете ли вы мнѣ, чему я обязанъ, что пользуюсь вашимъ гостепріимствомъ? Что со мной сіучилось? Какъ я здѣсь очутился? Вѣдь я заснулъ у себя, въ своемъ собственномъ домѣ.

-- Для объясненій у насъ будетъ потомъ достаточно времени,-- замѣтилъ мой незнакомый хозяинъ съ успокоительной улыбкой. Лучше отложить этотъ волнующій васъ разговоръ до тѣхъ поръ, пока вы не оправитесь. Сдѣлайте мнѣ одолженіе, примите нѣсколько глотковъ этой микстуры. Она принесетъ вамъ пользу. Я докторъ.

Я отстранилъ стаканъ рукою и усѣлся на постели, для чего однако пришлось употребить нѣкоторое усиліе, такъ какъ я ощущалъ удивительно странное головокруженіе.

-- Я настаиваю, чтобы вы сію же минуту сказали мнѣ, гдѣ я и что вы со мною дѣлали,-- заявилъ я.

-- Милостивый государь, отвѣчалъ мой собесѣдникъ, прошу васъ, не волнуйтесь. Мнѣ было бы пріятнѣе, чтобы вы не настаивали на немедленномъ объясненіи; если же вы непремѣнно этого требуете, я постараюсь удовлетворить ваше любопытство. Но подъ однимъ условіемъ -- вы должны прежде всего принять это питье, которое нѣсколько подкрѣпитъ васъ.

Я выпилъ то, что онъ подалъ мнѣ.

-- Сказать вамъ, какъ вы сюда попали,-- проговорилъ докторъ,-- совсѣмъ не такъ легко, какъ вы, очевидно, предполагаете. Вы сами можете мнѣ сообщить по этому поводу ровно столько же, сколько и я вамъ. Васъ только что пробудили отъ глубокаго сна или точнѣе летаргіи. Вотъ что я могу вамъ сказать. Вы говорите, что были въ вашемъ собственномъ домѣ, когда впали въ этотъ сонъ. Позвольте спросить, когда это случилось?

-- Когда?-- возразилъ я, когда? Ну, само собою разумѣется, вчера вечеромъ, часовъ около десяти. Я приказалъ моему человѣку Сойеру разбудить меня въ девять часовъ утра.. Что сталось съ Сойеромъ?

-- Въ точности не сумѣю валъ сказать,-- возразилъ мой собесѣдникъ, взглянувъ на меня удивленно, но я убѣжденъ, что его отсутствіе вполнѣ извинительно. Однако, не можете ли вы мнѣ указать болѣе точно, когда вы впали въ этотъ сокъ, т. е. я говорю о числѣ?

-- Ну, конечно, вчера вечеромъ; я вѣдь, кажется, уже сказалъ вамъ, неправда-ли? то есть, если только я не проспалъ цѣлаго дня. Боже правый! это невозможно, а между тѣмъ у меня странное ощущеніе, какъ будто послѣ продолжительнаго сна. Я легъ въ "День Отличій".

-- Въ "День Отличій"?

-- Да, въ понедѣльникъ, 30-го.

-- Виноватъ, тридцатаго чего?

-- Разумѣется, 30-го этого мѣсяца, если только я не проспалъ до самаго іюня; но этого не можетъ же быть?

-- Теперь у насъ сентябрь.

-- Сентябрь! Не хотите ли вы уже сказать, что я не просыпался съ мая. Богъ мой! да вѣдь это невѣроятно!

-- Увидимъ,-- возразилъ мой собесѣдникъ,-- вы говорите, что заснули 30 мая.

-- Да.

-- Позвольте спросить, въ которомъ году?

Я испуганно вытаращилъ на него глаза, нѣсколько минутъ не будучи въ состояніи произнести ни слова.

-- Въ которомъ году?-- едва слышно откликнулся я наконецъ.

-- Да, въ которомъ году, если позволите. Вашъ отвѣтъ поможетъ мнѣ сказать вамъ, какъ долго вы спали.

-- Это было въ 1887 году,-- произнесъ я наконецъ

Собесѣдникъ мой заставилъ меня выпить еще глотокъ жидкости изъ стакана и пощупалъ мой пульсъ.

-- Милостивый государь,-- началъ онъ,-- манеры ваши указываютъ на то, что васъ не миновала культура, что, насколько мнѣ извѣстно, въ ваше время далеко не было обязательнымъ для каждаго, какъ у насъ теперь водится. Но, какъ человѣкъ образованный, вы сами, несомнѣнно давно вывели изъ наблюденій, что на этомъ свѣтѣ собственно нѣтъ такой удивительной вещи, которая могла бы считаться самой диковинной. Всѣ явленія одинаково имѣютъ достаточныя причины; равнымъ образомъ и слѣдствія ихъ должны быть естественны. Разумѣется, васъ поразитъ то, что я имѣю вамъ сказать; надѣюсь однако, что вы не дадите воли своему душевному волненію. Судя по наружности, вамъ едва ли есть тридцать лѣтъ; физическое же ваше состояніе, повидимому, мало чѣмъ отличается отъ состоянія человѣка, только что пробужденнаго отъ черезчуръ долгаго и глубокаго сна, а между тѣмъ сегодня 10 сентября 2000 года, и вы спали ровно сто тринадцать лѣтъ, три мѣсяца и одиннадцать дней.

Я былъ просто ошеломленъ.

Мой собесѣдникъ уговорилъ меня выпить чашку какого-то бульона, постѣ чего мною немедленно овладѣла непреодолимая сонливость, и я впалъ въ глубокій сонъ.

Когда я проснулся, бѣлый день свѣтилъ въ комнату, которая, при моемъ первомъ пробужденіи, была освѣщена искусственно.

Мой таинственный хозяинъ сидѣлъ около меня. Онъ не глядѣлъ въ мою сторону, когда я открылъ глаза, и я имѣлъ полную возможность разсмотрѣть его и поразмыслить о моемъ необыкновенномъ положеніи, прежде чѣмъ онъ замѣтилъ мое пробужденіе.

Головокруженіе мое совершенно прошло; разсудокъ прояснился.

Исторія о моемъ сто-тринадцатилѣтнемъ снѣ, которую при моей прежней слабости и растерянности я принялъ безапеляціонно, снова припомнилась мнѣ, но я отогналъ эту мысль, какъ нелѣпую попытку обморочитъ меня, хотя для цѣлей подобной продѣлки умъ мой отказывался подыскать даже самое отдаленное объясненіе. Не было, конечно, сомнѣнія, что со мною случилось нѣчто необычайное,-- не даромъ же я проснулся въ чужомъ домѣ, въ присутствіи этого незнакомаго мнѣ господина, но фантазія моя была совершенно безсильна придумать что-нибудь, кромѣ самыхъ дикихъ предположеній, въ чемъ собственно состояло это "нѣчто". Не былъ ли я жертвою какого нибудь заговора? Это очень на то было похоже. Во всякомъ случаѣ, если вообще можно иногда довѣрять наружности, этотъ человѣкъ съ тонкими и благородными чертами лица, навѣрное, не могъ быть участникомъ въ какомъ либо преступномъ замыслѣ. Затѣмъ мнѣ представилось, что я могъ сдѣлаться предметомъ какой нибудь шутки со стороны моихъ пріятелей, которые какъ нибудь узнали о моей потаенной спальнѣ и такимъ образомъ хотѣли доказать мнѣ опасность магнетическихъ опытовъ. Но въ этомъ предположеніи было много невѣроятнаго. Сойеръ никогда бы не выдалъ меня, да и друзей, способныхъ на такое дѣло, у меня не имѣлось. Тѣмъ не менѣе предположеніе, что я былъ жертвою грубой продѣлки, показалось мнѣ самымъ подходящимъ. Полуожидая увидѣть какое нибудь знакомое мнѣ лицо, усмѣхающееся изъ-за кресла или занавѣски, я сталъ внимательно кругомъ осматривать комнату. Когда глаза мои снова остановились на моемъ собесѣдникѣ, онъ уже глядѣлъ на меня.

-- Вы задали хорошую высыпку на цѣлыхъ двѣнадцать часовъ,-- весело замѣтить онъ,-- и могу сказать, что сонъ принесъ вамъ пользу. Вы смотрите гораздо свѣжѣе. У васъ хорошій цвѣтъ лица и ясные глаза. Какъ вы себя чувствуете?

-- Никогда не чувствовалъ себя лучше, отвѣчалъ я, усаживаясь на постели.

-- Вы, безъ сомнѣнія, помните ваше первое пробужденіе,-- продолжалъ онъ,-- и ваше удивленіе, когда я объявилъ вамъ, какъ долго вы спали.

-- Кажется, вы сказали, что я проспалъ сто тринадцать лѣтъ.

-- Совершенно вѣрно.

-- Согласитесь, возразилъ я съ иронической улыбкою, что эта исторія нѣсколько неправдоподобна.

-- Она необычайна, вполнѣ раздѣляю ваше мнѣніе,-- отвѣтилъ онъ, но, при извѣстныхъ условіяхъ, она не представляетъ ничего невѣроятнаго, никакого противорѣчія съ тѣмъ, что намъ извѣстно о летаргическомъ состояніи. При полной летаргіи, какъ было съ вами, жизненныя функціи совершенно бездѣйствуютъ и ткани не расходуются. Нельзя положить предѣлъ возможной продолжительности такого сна, если внѣшнія условія предохраняютъ тѣло человѣка отъ физическаго разрушенія. Ваша летаргія, конечно, самая долгая изъ всѣхъ положительно извѣстныхъ: но нѣтъ никакого основанія оспаривать, что, не найди мы васъ теперь, и оставайся ваша комната не тронутой, вы могли-бы въ состояніи прекращенной жизненной дѣятельности пробыть еще безконечный рядъ вѣковъ, пока, наконецъ, постепенное охлажденіе земли не разрушило бы жизненныя ткани и не освободило бы вашъ духъ.

Мнѣ оставалось признать, что, если я дѣйствительно былъ жертвою шуточной продѣлки, зачинщики ея выбрали отличнаго агента для выполненія своей задачи. Убѣдительность и даже увлекательность рѣчи этого господина придали бы вѣроятіе утвержденію, что луна сдѣлана изъ сыра. Улыбка, съ которою я на него смотрѣлъ, пока онъ развивалъ свою гипотезу о летаргіи, повидимому, не смущала его ни въ малѣйшей степени.

-- Быть можетъ,-- произнесъ я,-- вы не откажетесь продолжать и сообщите мнѣ нѣкоторыя подробности относительно тѣхъ обстоятельствъ, при которыхъ была открыта упоминаемая вами комната и каково было ея содержимое. Я охотникъ до хорошихъ сказокъ.

-- Въ данномъ случаѣ,-- серьезно отвѣчалъ онъ, никакая сказка не можетъ быть такой причудливой, какъ сама истина. Надо вамъ сказать, что всѣ эти годы я лелѣялъ мысль выстроить лабораторію въ большомъ саду около этого дома для производства химическихъ опытовъ, къ которымъ чувствую особое влеченіе. Въ прошлый четвергъ начали, наконецъ, рыть яму для погреба. Она была готова къ вечеру того же дня, и въ пятницу мы ожидали каменьщиковъ. Въ четвергъ ночью шелъ такой проливной дождь, что въ пятницу утромъ я нашелъ мой погребъ превращеннымъ въ лягушечій прудъ, а стѣны его совсѣмъ размытыми. Дочь моя, вышедшая со мною посмотрѣть на это опустошеніе, обратила мое вниманіе на уголъ каменной постройки, открывшейся вслѣдствіе одной изъ осыпавшихся стѣнъ. Я попробовалъ очистить его отъ земли и, замѣтивъ, что это была какъ будто часть большой маесы, рѣшился изслѣдовать его. Призванные мною работники открыли продолговатый склепъ, устроенный на глубинѣ почти 8 футовъ подъ землею, въ углу бывшаго, очевидно, фундамента для стѣнъ какого-то стариннаго дома. Слой пепла и угля поверхъ склепа свидѣтельствовалъ, что домъ, находившійся надъ нимъ, погибъ отъ огня. Самый склепъ остался совершенно неприкосновеннымъ,-- цементъ его былъ совсѣмъ какъ новый. Въ одной изъ стѣнъ оказалась дверь, отворитъ которую намъ, однако, не удалось, и мы устроили проходъ, вынувъ одну изъ плитъ крыши. Насъ охватила струя спертаго, но чистаго, сухого и далеко не холоднаго воздуха. Спустившись съ фонаремъ внизъ, я очутился въ спальнѣ, убранной въ стилѣ девятнадцатаго столѣтія. На постелѣ лежалъ молодой человѣкъ. Что онъ былъ мертвъ и умеръ не сейчасъ, а лѣтъ сто тому назадъ, въ этомъ, конечно, не было ни малѣйшаго сомнѣнія. Но необыкновенно хорошо сохранившееся тѣло его поразило меня и моихъ ученыхъ собратовъ, которыхъ я пригласилъ сюда. Мы не повѣрили бы, что было время, когда люди владѣли искусствомъ такого совершеннаго бальзамированія, а между тѣмъ, здѣсь на лицо былъ фактъ, ясно свидѣтельствовавшій, что наши ближайшіе предки вполнѣ располагали этимъ секретомъ. Мои медицинскіе коллеги, любознательность которыхъ была сильно возбуждена, хотѣли немедленно приняться за эксперименты для изслѣдованія свойствъ примѣненнаго бальзамированія, но я воспротивился. Мотивомъ для этого, или по крайней мѣрѣ единственнымъ мотивомъ, который я могу указать въ настоящее время, дослужило воспоминаніе изъ моего прежняго чтенія, откуда мнѣ было извѣстно, что ваши современники сильно интересовались вопросомъ животнаго магнетизма. Мнѣ представилось возможнымъ, что вы находились въ летаргіи, и что секретъ сохраненія вашего тѣла послѣ такого долгаго времени заключается не въ искусствѣ бальзамировщика, а въ самой жизни. Мысль эта даже мнѣ самому показалась такой химерой, что, не желая быть смѣшнымъ въ глазахъ моихъ товарищей -- докторовъ, я и не высказалъ, ее громко, а привелъ какой-то другой предлогъ для отсрочки опытовъ. Но едва только удалились коллега мои, я немедленно приступилъ къ опыту оживленія, результатъ котораго вамъ не безъизвѣстенъ.

Если бы тема разсказа была еще болѣе невѣроятною, обстоятельность его, а также выразительныя манеры и личность разскащика могли поколебать слушателя, и мнѣ стало жутко, когда, послѣ окончанія его объясненія, я нечаянно мелькомъ увидалъ свое изображеніе въ зеркалѣ, висѣвшемъ на стѣнѣ комнаты. Я всталъ и подошелъ къ зеркалу. Представшее передо мною лицо было какъ двѣ капли воды то же самое, ни на волосъ не старѣе той физіономіи, которую я видѣлъ, завязывая галстухъ во время сборовъ моихъ къ Юдиѳи, въ "День Отличій", отпразднованный, какъ хотѣлъ убѣдить меня этотъ человѣкъ, уже сто тринадцать лѣтъ тому назадъ. Тутъ снова представилась мнѣ вся колосальность обмана, жертвой котораго я былъ. Негодованіе овладѣло мной, когда я сообразилъ, какъ далеко зашло допущенное со мною нахальство.

-- Вы, вѣроятно, удивлены,-- замѣтилъ мой собесѣдникъ,-- не находя въ себѣ никакой перемѣны, хотя съ тѣхъ поръ, какъ вы легли спать въ подземной комнатѣ, вы постарѣли на сто лѣтъ. Это не должно изумлять васъ. Только при условіи общаго прекращенія жизненныхъ функцій вы и могли пережитъ такой большой періодъ времени. Если бы ваше тѣло подверглось малѣйшей перемѣнѣ во время вашей летаргіи, оно давно бы уже разложилось.

-- Милостивый государь,-- возразилъ я, обернувшись къ нему,-- что за причина, что вы съ серьезнымъ видомъ разсказываете мнѣ такую замѣчательную безсмыслицу, я совершенно отказываюсь понять. Но вы, конечно, слишкомъ умны, чтобы допустить возможность провести ею кого бы то ни было, кромѣ отчаяннаго дурака. Пощадите меня отъ продолженія этой выдуманной чепухи, и разъ навсегда отвѣтьте мнѣ, скажете ли вы мнѣ толкомъ, гдѣ я и какъ я сюда попалъ? въ случаѣ вашего отказа, я самъ постараюсь удостовѣриться въ этомъ, не взирая ни на какія препятствія.

-- Такъ вы не вѣрите, что у насъ теперь 2000-й годъ?

-- Неужели вы, не шутя, находите необходимымъ спрашивать меня объ этомъ?

-- Ну, хорошо же,-- воскликнулъ мой необыкновенный хозяинъ,-- такъ какъ я оказываюсь безсильнымъ убѣдить васъ, вы убѣдитесь въ томъ сами. Чувствуете-ли вы въ себѣ достаточно силы, чтобы подняться со мною на верхъ?

-- У меня столько же силы, сколько ея было всегда,-- возразилъ я сердито,-- что, кажется, и придется мнѣ доказать на дѣлѣ, если эта шутка затянется еще на долго.

-- Прошу васъ сударь -- отвѣчалъ мой собесѣдникъ, не очень-то увлекаться мыслью, что вы жертва обмана, во избѣжаніе слишкомъ сильной реакціи, когда вы убѣдитесь въ правдивости моихъ показаній.

Участіе, смѣшанное съ состраданіемъ, съ какимъ были произнесены эти слова, и полнѣйшее отсутствіе малѣйшаго признака раздраженія на мою вспыльчивость, какъ-то совсѣмъ обезкуражили меня, и я послѣдовалъ за нимъ изъ комнаты съ необыкновенно смѣшанными ощущеніями. Мы прошли сперва двѣ лѣстницы, затѣмъ одну еще, болѣе короткую, которая привела насъ на бельведеръ, на верху дома.

-- Прошу васъ посмотрѣть вокругъ себя,-- обратился онъ ко мнѣ, когда мы добрались до верхней площадки -- и сказать мнѣ, это ли Бостонъ девятнадцатаго столѣтія?

У ногъ моихъ разстилался большой городъ. Цѣлыя мили широкихъ улицъ, обсаженныхъ деревьями и окаймленіяхъ красивыми зданіями, тянулись по всѣмъ направленіямъ. Дома большею частью не были построены въ одну шеренгу а, напротивъ того, стояли отдѣльно, окруженные большими или меньшими палисадниками. Въ каждомъ кварталѣ зеленѣли большіе открытые скверы, усаженные деревьями, среди которыхъ на позднемъ вечернемъ солнцѣ блестѣли статуи и сверкали фонтаны. Общественныя зданія колосальныхъ размѣровъ и грандіозной архитектуры, несравнимыя съ существовавшими въ мое время, величественно возвышались со своими горделивыми пилястрами по обѣимъ сторонамъ улицъ.

Дѣйствительно, до сихъ поръ я никогда не видалъ ни этого города, ни чего либо похожаго на него. Поднявъ, наконецъ, глаза мои къ горизонту, я посмотрѣлъ на западъ. Эта голубая лента, извивавшаяся по направленію къ закату солнца, не была ли это рѣка Чарльсъ съ своими изгибами? Я взглянулъ на востокъ: Бостонская гавань тянулась передо мною, окруженная своими мысами, со всѣми своими зелеными островками.

Тутъ я увидѣлъ, что мнѣ сказали правду относительно чуда, совершившагося со мной.

ГЛАВА IV.

Я не потерялъ сознанія, но напряженіе уразумѣть свое положеніе вызвало у меня сильное головокруженіе, и я помню, что моему спутнику пришлось крѣпко держать меня подъ руку, когда онъ велъ меня съ площадки въ просторную комнату верхняго этажа, гдѣ онъ настоялъ, чтобы я выпилъ стаканъ-два хорошаго вина и принялъ участіе въ легкомъ завтракѣ.

-- Я надѣюсь,-- ободрительно сказалъ онъ,-- что вы теперь скоро вполнѣ оправитесь: я бы и не рѣшился на такое энергичное средство, если бы ваше поведеніе, правда, вполнѣ извинительное при данныхъ обстоятельствахъ, не вынудило меня избрать именно этотъ путь. Каюсь,-- прибавилъ онъ, смѣясь -- одно время я нѣсколько опасался, что, не уведи я васъ во время, мнѣ пришлось бы испытать то, что въ XIX столѣтіи, если не ошибаюсь, вы обыкновенно называли потасовкой. Я вспомнилъ, что современные вамъ бостонцы славились боксерствомъ и рѣшилъ не терять времени. Полагаю, что въ настоящее время вы снимете съ меня обвиненіе въ мистификаціи.

-- Скажи вы мнѣ,-- возразилъ я, глубоко взволнованный -- что съ тѣхъ поръ, какъ я въ послѣдній разъ видѣлъ этотъ городъ, прошло не сто лѣтъ, а цѣлая тысяча, я и то повѣрилъ бы вамъ.

-- Прошло всего одно столѣтіе,-- отвѣчалъ онъ,-- но и въ цѣлыя тысячелѣтія міровой исторіи не случалось такихъ необычайныхъ перемѣнъ.

-- А теперь, прибавилъ онъ, протягивая мнѣ руку съ неотразимой задушевностью,-- позвольте мнѣ сердечно привѣтствовать васъ въ Бостонѣ двадцатаго столѣтія и именно въ этомъ домѣ. Имя мое -- Литъ, меня зовутъ докторъ Литъ.

-- Меня зовутъ Юліанъ Вестъ,-- сказалъ я, пожимая ему руку.

-- Мнѣ очень пріятно познакомиться съ вами, мистеръ Вестъ,-- отвѣчалъ онъ. Какъ видите, этотъ домъ построенъ на мѣстѣ вашего бывшаго дома и потому, надѣюсь, вамъ легко будетъ въ немъ чувствовать себя, совсѣмъ какъ дома.

Послѣ закуски докторъ Литъ предложилъ мнѣ ванну и другое платье, чѣмъ я охотно воспользовался

Разительная перемѣна, о которой разсказывалъ мнѣ мой хозяинъ, повидимому, не коснулась мужского костюма, такъ какъ, за исключеніемъ мелкихъ деталей, мой новый нарядъ нисколько не стѣснялъ меня.

Физически я снова былъ самимъ собой. Но читателю, безъ сомнѣнія, будетъ интересно узнать, что дѣлалось у меня на душѣ. Каково было мое нравственное состояніе, когда я вдругъ очутился какъ бы въ новомъ свѣтѣ? Въ отвѣтъ на это, попрошу его представить себя внезапно, во мгновеніе ока, перенесеннымъ съ земли, скажемъ, въ небесный рай или въ подземное царство Плутона. Какъ онъ полагаетъ, каково было бы его собственное самочувствіе? Вернулись ли бы мысли его немедленно къ только что покинутой имъ землѣ или, послѣ перваго потрясенія поглощенный новой обстановкой, онъ на нѣкоторое время выкинулъ бы изъ памяти свою прежнюю жизнь, хотя и вспомнилъ бы ее впослѣдствіи? Я могу сказать только одно, что еслибы его ощущенія были хотя на іоту аналогичны съ описываемымъ мною перерожденіемъ, послѣдняя гипотеза оказалась бы правильною. Чувства удивленія и любопытства, вызванныя моей новой средой, послѣ перваго потрясенія, столь сильно заняли мой умъ, что затмили все остальное. Воспоминанія о моей прежней жизни какъ бы исчезли на нѣкоторое время.

Лишь только, благодаря добрымъ заботамъ моего хозяина, я окрѣпъ физически,-- мнѣ захотѣлось снова вернуться на верхнюю площадку дома, и мы немедленно удобно разсѣлись тамъ въ покойныхъ креслахъ, имѣя городъ подъ ногами и вокругъ насъ. Отвѣтивъ мнѣ на цѣлый рядъ вопросовъ, какъ относительно старыхъ мѣстныхъ признаковъ, которыхъ я теперь не находилъ, такъ и относительно новыхъ, смѣнившихъ прежніе, докторъ Литъ поинтересовался, что именно больше всего поразило меня при сравненіи стараго города съ новымъ.

-- Начиная съ мелочей,-- отвѣчалъ я -- право, мнѣ кажется, что полное отсутствіе дымовыхъ трубъ и ихъ дыма была та особенность, которая прежде всего бросилась мнѣ въ глаза.

-- Ахъ, да,-- невидимому весьма заинтересованный воскликнулъ мой собесѣдникъ,-- я и забылъ о трубахъ, вѣдь онѣ такъ давно вышли изъ употребленія. Минуло почти столѣтіе, какъ устарѣлъ первобытный способъ отопленія, которымъ вы пользовались.

-- Вообще,-- замѣтилъ я -- болѣе всего поражаетъ меня въ этомъ городѣ матеріальное благосостояніе народа, о чемъ свидѣтельствуетъ великолѣпіе самаго города,

-- Я дорого далъ бы хотя однимъ глазкомъ взглянуть на Бостонъ вашихъ дней -- возразилъ докторъ Литъ. Нѣтъ сомнѣнія, судя по вашему замѣчанію, города того времени имѣли жалкій видъ. Если бы у васъ и хватило вкуса сдѣлать ихъ великолѣпными, въ чемъ я считаю дерзкимъ усомниться, то и тогда всеобщая бѣдность, являвшаяся результатомъ вашей исключительной промышленной системы, не дала бы вамъ возможности привести это въ исполненіе. Сверхъ того, чрезмѣрный индивидуализмъ, преобладавшій въ то время, мало способствовалъ развитію чувства общности интересовъ. То небольшое благосостояніе, какимъ вы располагали, уходило всецѣло на роскошь частныхъ лицъ. Въ настоящее время, напротивъ, самое популярное назначеніе излишка богатства -- это украшеніе города, которымъ пользуются всѣ въ равной степени.

Солнце садилось, когда мы возвращались на площадку дома и, пока мы болтали, ночь спустилась надъ городомъ,

-- Становится темно,-- сказалъ докторъ Литъ -- сойдемте въ домъ, я долженъ представить вамъ свою жену и дочь.

Слова его напомнили мнѣ женскіе голоса, шопотъ которыхъ я слышалъ около себя, когда ко мнѣ возвращалось сознаніе. Меня разбирало большое любопытство посмотрѣть, что за женщины были въ 2000 г., и я охотно согласился на это предложеніе. Комната, гдѣ мы застали жену и дочь моего хозяина, равно какъ и нея внутренность дома, была наполнена мягкимъ свѣтомъ, очевидно искусственнымъ, хотя я и не могъ открыть источника, откуда онъ распространялся. Миссисъ Литъ оказалась очень стройной и хорошо сохранившейся женщиной, по годамъ приблизительно ровесницей своему мужу; дочь же ея, въ первой цвѣтущей порѣ юности, представилась мнѣ самой красивой дѣвушкой, какую когда-либо мнѣ приходилось встрѣчать. Лицо ея было такъ же обворожительно, какъ и глубокіе голубые глаза.,-- нѣжный румянецъ и вполнѣ красивыя черты лица только способствовали ея общей привлекательности, но даже и безъ всего этого идеальная стройность ея фигуры поставила бы ее въ ряды красавицъ XIX вѣка. Женственная мягкость и нѣжность въ этомъ прелестномъ созданіи прекрасно сочетались съ здоровьемъ и избыткомъ жизненной силы, чего такъ часто не доставало дѣвушкамъ моего времени, съ которыми я только и могъ ее сравнивать. Затѣмъ совпаденіе неважное, въ сравненіи съ общею странностью моего положенія, но тѣмъ не менѣе поразительное, заключалось въ томъ, что ее также звали Юдиѳью.

Наступившій вечеръ былъ тоже, конечно, единственнымъ въ исторіи свѣтскихъ отношеній. Но было бы ошибкой предполагать, что наша бесѣда отличалась особенной натянутостью или неловкостью. Впрочемъ, по моему, въ этихъ, что называется, неестественныхъ обстоятельствахъ, въ смыслѣ ихъ необычайности, люди держатъ себя самымъ естественнымъ образомъ, безъ сомнѣнія, потому, что эти обстоятельства исключаютъ искусственность. Во всякомъ случаѣ, я знаю, что бесѣда моя въ этотъ вечеръ съ представителями другого вѣка и міра отличалась неподдѣльной искренностью и такою откровенностью, которая лишь изрѣдка дается послѣ долгаго знакомства. Тонкій тактъ моихъ собесѣдниковъ, безъ сомнѣнія, много способствовалъ этому. Само собой разумѣется, что разговоръ вертѣлся исключительно на странномъ фактѣ, въ силу котораго я находился среди нихъ, но они говорили объ этомъ съ такимъ искреннимъ интересомъ, что предметъ нашей бесѣды лишался той жуткой таинственности, которая иначе могла бы сдѣлать нашъ разговоръ слишкомъ тягостнымъ. Можно было подумать, что они привыкли вращаться въ кругу выходцевъ прошлаго столѣтія,-- столь великъ былъ ихъ тактъ.

Что касается меня самого, то я не запомню, чтобы когда либо дѣятельность моего ума была живѣе, бодрѣе, равно какъ и духовная воспріимчивость чувствительнѣе, нежели какъ въ этотъ вечеръ. Конечно, я не хочу этимъ сказать, что сознаніе моего удивительнаго положенія хотя бы на минуту вышло у меня изъ головы, но оно выражалось лишь въ лихорадочномъ возбужденіи, чѣмъ-то въ родѣ умственнаго опьяненія {Объясняя себѣ это настроеніе, не слѣдуетъ забывать, что, за исключеніемъ темы нашего разговора, во воемъ окружающемъ меня не было почти ничего такого, что наводило бы меня на мысль, о моемъ приключеніи. Въ своемъ сосѣдствѣ въ старомъ Бостонѣ, я могъ бы встрѣтить законы, чуждые мнѣ гораздо болѣе, нежели тотъ, въ которомъ я теперь находился. Разговоры бостонцевъ XX столѣтія и ихъ культурныхъ предковъ XIX вѣка различаются между собою менѣе даже, чѣмъ бесѣда послѣднихъ отъ разговора людей временъ Вашингтона и Франклина. Различіе же въ покроѣ одежды и мебели этихъ двухъ эпохъ не шло дальше тѣхъ измѣненій, которыя введены были модой въ теченіе одного поколѣнія.}.

Юдиѳь Литъ мало принимала участія въ разговорѣ; когда же мой взоръ, подъ вліяніемъ магнетизма ея красоты, не разъ останавливался на ея лицѣ, я видѣлъ, что глаза ея съ глубокимъ напряженіемъ, какъ бы очарованные, устремлялись на меня. Я, очевидно, возбуждалъ въ ней крайній интересъ, что было и не удивительно въ ней, какъ въ дѣвушкѣ съ большой фантазіей. Хотя я и предполагалъ, что главнымъ мотивомъ ея интереса было любопытство, тѣмъ не менѣе это производило на меня сильное впечатлѣніе, чего, конечно, не случилось бы, будь она менѣе красива.

Докторъ Литъ, какъ и дамы, повидимому, очень интересовался моимъ разсказомъ объ обстоятельствахъ, при которыхъ я заснулъ въ подземной комнатѣ. Каждый высказывалъ свои догадки, для объясненія того, какъ могли меня забыть въ ней. Слѣдующее предположеніе, на которомъ, наконецъ, всѣ мы сошлись, представлялось, по крайней мѣрѣ, болѣе вѣроятнымъ, хотя, конечно, никто не могъ знать, насколько оно истинно въ своихъ подробностяхъ. Слой пепла, найденный наверху комнаты, указывалъ на то, что домъ сгорѣлъ. Предположимъ, что пожаръ случился въ ту ночь, когда я заснулъ. Остается допуститъ еще одно, что Сойеръ погибъ во время пожара или вслѣдствіе какой-либо случайности, имѣвшей отношеніе къ этому пожару,-- остальное само собою является необходимымъ слѣдствіемъ случившагося. Никто, кромѣ него и доктора Пильсбери, не зналъ ни о существованіи этой комнаты, ни о томъ, что я тамъ находился. Докторъ Пильсбери, въ ту же ночь уѣхавшій въ Орлеанъ, по всей вѣроятности, ничего и не слыхалъ о пожарѣ. Друзья мои и знакомые, должно быть, рѣшили, что я погибъ въ пламени. Раскопки развалинъ, если онѣ не были произведены до самаго основанія, не могли открыть убѣжища въ стѣнахъ фундамента, сообщавшагося съ моей комнатой. Несомнѣнію, будь на этомъ мѣстѣ вскорѣ возведена новая постройка, подобныя раскопки оказались бы необходимыми, но смутныя времена и неблагопріятное положеніе мѣстности могли помѣшать новому сооруженію. Величина деревьевъ, растущихъ теперь на этой площади,-- замѣтилъ докторъ Литъ,-- указываетъ на то, что это мѣсто, по меньшей мѣрѣ, болѣе полстодѣтія оставалось незастроеннымъ.

ГЛАВА V.

Когда вечеромъ дамы ушли, и мы остались вдвоемъ съ докторомъ Литомъ, онъ спросилъ меня, намѣренъ ли я спать, присовокупивъ, что, въ случаѣ моего желанія, постель къ моимъ услугамъ. Если же я предпочту бодрствованіе, то для него ничего не можетъ быть пріятнѣе, какъ составить мнѣ компанію.

-- Я самъ поздняя птица -- замѣтилъ онъ,-- и безъ малѣйшей лести могу заявить, что болѣе интереснаго собесѣдника, тѣмъ вы -- трудно себѣ представить. Вѣдь не часто выпадаетъ случай бесѣдовать съ человѣкомъ девятнадцатаго столѣтія.

Весь вечеръ я съ нѣкоторымъ страхомъ ожидалъ времени, когда останусь на ночь, наединѣ съ самимъ собой. Въ кругу этихъ хотя и чуждыхъ, но столь любезныхъ ко мнѣ людей, ободряемый и поддерживаемый ихъ симпатіей ко мнѣ, я могъ еще сохранять мое умственное равновѣсіе. Но даже и тутъ, въ перерывахъ разговора у меня, какъ молнія, мелькалъ ужасъ моего страннаго положенія, который предстоялъ мнѣ въ перспективѣ, какъ только я буду лишенъ развлеченія. Я зналъ, что не засну въ эту ночь и увѣренъ, что не послужитъ доказательствомъ моей трусости откровенное заявленіе, что я боялся лежать безъ сна и размышлять. Когда, въ отвѣтъ на вопросъ моего хозяина, я чистосердечно признался ему въ этомъ, онъ возразилъ, что было бы странно, если бы я не чувствовалъ ничего подобнаго. Что же касается безсонницы, то мнѣ нечего безпокоиться,-- когда я захочу идти спать, онъ дастъ мнѣ пріемъ такого снадобья, которое навѣрное усыпитъ меня. На слѣдующее же утро я, безъ сомнѣнія, проснусь съ такимъ чувствомъ, какъ будто я и вѣкъ былъ гражданиномъ Новаго Свѣта.

-- Прежде чѣмъ я освоюсь съ этимъ чувствомъ -- возразилъ я -- мнѣ хотѣлось бы нѣсколько болѣе узнать о Бостонѣ, куда я опять вернулся. Когда мы были на верху дома, вы говорили мнѣ, что, хотя со дня моего усыпленія протекло всего одно столѣтіе, оно ознаменовалось для человѣчества гораздо большими перемѣнами, чѣмъ многія предшествующія тысячелѣтія. Видя городъ передъ собою, я вполнѣ могъ этому повѣрить; но мнѣ очень любопытно узнать, въ чемъ же именно заключались помянутыя перемѣны. Чтобы начать съ чего-нибудь, ибо это -- предметъ, безъ сомнѣнія, обширный -- скажите, какъ разрѣшили вы рабочій вопросъ, если только вамъ удалось это? Въ ХІХ-мъ столѣтіи это была загадка сфинкса, и въ то время, когда я исчезъ съ лица земли, сфинксъ грозилъ поглотить общество, такъ какъ не находилось подходящей разгадки. Конечно, стоятъ проспать столѣтіе, чтобъ узнать правильное разрѣшеніе этого вопроса, если только въ самомъ дѣлѣ вамъ удалось найти его.

-- Такъ какъ въ настоящее время рабочаго вопроса не существуетъ -- возразилъ докторъ Литъ -- и даже не имѣется повода къ его возникновенію, то, полагаю, я могу смѣло сказать, что мы его разрѣшили. Общество и вправду было бы достойно гибели, если-бы не сумѣло дать отвѣтъ на загадку, въ сущности чреззвычайно простую. Въ дѣйствительности, обществу, строго говоря, и не понадобилось разрѣшать загадку. Она, можно сказать, разрѣшилась сама собой. Разгадка явилась результатомъ промышленнаго развитія, которое и не могло завершиться иначе. Обществу оставалось только признать это развитіе и способствовать ему, какъ только теченіе его сдѣлалось неоспоримымъ.

-- Я могу только сказать,-- возразилъ я -- что въ то время, когда я заснулъ, еще никто не признавалъ такого теченія.

-- Помнится, вы говорили, что уснули въ 1887 г.

-- Да, 30 мая 1887 г.

Мой собесѣдникъ нѣсколько мгновеній задумчиво смотрѣлъ на меня. Затѣмъ онъ замѣтилъ: "И вы говорите, что тогда еще не всѣ понимали, къ какого рода кризису приближалось общество? Конечно, я вполнѣ довѣряю вашему заявленію. Особенная слѣпота вашихъ современниковъ къ знаменіямъ времени представляетъ собой явленіе, которое комментируется многими изъ нашихъ историковъ. Но мало найдется такихъ историческихъ фактовъ, которые бы для насъ были менѣе понятны, чѣмъ то, что вы, имѣя передъ глазами всѣ признаки предстоящаго переворота, не уразумѣли этого, тогда какъ для насъ теперь эти же самые признаки являются столь очевидными и неоспоримыми. Мнѣ было бы очень интересно, мистеръ Вестъ, получить отъ васъ болѣе опредѣленное представленіе насчетъ воззрѣній, какія раздѣлялись вами и людьми вашего круга относительно состоянія и стремленій общества 1887 г. Вы должны же были, по крайней мѣрѣ, понять, что повсюду распространившіеся промышленные и соціальные безпорядки, подкладкой которыхъ служило недовольство всѣхъ классовъ неравенствомъ въ обществѣ и всеобщею бѣдностью человѣчества, являлись предзнаменованіями какихъ-то крупныхъ перемѣнъ.

-- Мы, безъ сомнѣнія, понимали это,-- возразилъ я.-- Мы чувствовали, что общество утратило якорь и ему грозила опасность сдѣлаться игрушкою волнъ. Куда его погонитъ вѣтромъ, никто не могъ сказать, но всѣ боялись подводныхъ камней.

-- Тѣмъ не менѣе,-- сказалъ докторъ Литъ,-- теченіе было совершенно ясно, стояло только взять на себя трудъ присмотрѣться къ нему, и несло оно не къ подводнымъ камнямъ, а по направленію къ болѣе глубокому фарватеру.

-- У насъ была популярная поговорка,-- замѣтилъ я,-- что оглядываться назадъ лучше, чѣмъ смотрѣть впередъ. Значеніе этой поговорки, безъ сомнѣнія, теперь я оцѣню болѣе, чѣмъ когда-либо. Я могу сказать только то, что въ то время, когда я заснулъ, перспектива была такова, что я не удивился бы, узрѣвъ сегодня съ верхушки вашего дома -- вмѣсто этого цвѣтущаго города -- груду обугленныхъ, истлѣвшихъ и поросшихъ мхомъ развалинъ.

Докторъ Литъ слушалъ меня съ напряженнымъ вниманіемъ и глубокомысленно кивнулъ головой, когда я кончилъ.

-- Сказанное вами -- замѣтилъ онъ -- будетъ считаться лучшимъ подтвержденіемъ свидѣтельства Сторіота о вашей эпохѣ, показанія котораго о помраченіи и разстройствѣ умовъ человѣческихъ въ ваше время обыкновенно признаются преувеличенными. Вполнѣ естественно, что подобный переходный періодъ долженъ былъ отличаться возбужденіемъ и броженіемъ. Но въ виду ясности направленія бродившихъ силъ, являлось естественнымъ предположеніе, что преобладающимъ настроеніемъ общественныхъ умовъ была скорѣе надежда, нежели страхъ.

-- Вы не сказали мнѣ, какой нашли вы отвѣтъ на загадку,-- спросилъ я.-- Я горю нетерпѣніемъ узнать, какимъ превращеніемъ естественнаго хода вещей миръ и благоденствіе, которыми вы, повидимому, пользуетесь теперь, могли явиться результатомъ такой эпохи, какова была моя?

-- Извините,-- перебилъ мой хозяинъ,-- вы курите? И какъ только наши сигары хорошо раскурились, онъ продолжалъ:

-- Такъ какъ вы скорѣе расположены бесѣдовать, чѣмъ спать, что, безъ всякихъ сомнѣній, предпочитаю также и я, то самое лучшее, мнѣ кажется, если я попытаюсь настолько ознакомить васъ съ нашей промышленной системой, чтобы, по крайней мѣрѣ, разсѣять впечатлѣніе какой-то таинственности въ процессѣ ея развитія. Современные вамъ бостонцы пользовались репутаціей большихъ любителей задавать вопросы. Я сейчасъ докажу свое происхожденіе отъ нихъ тѣмъ, что начну съ вопроса. Въ чемъ, по вашему, болѣе всего выражались современные вамъ рабочіе безпорядки?

-- Ну, конечно, въ стачкахъ,-- сказалъ я.

-- Такъ-съ. Но что дѣлало такими страшными эти стачки?

-- Большія рабочія ассоціаціи.

-- Для чего же возникали эти большія рабочія ассоціаціи?

-- Рабочіе объясняли, что только такимъ образомъ они могли бы добиться своихъ правъ отъ большихъ корпороцій.

-- Вотъ то-то и есть, -- сказалъ докторъ Литъ,-- рабочая организація и стачки были просто слѣдствіемъ сосредоточенія капитала въ большихъ массахъ, чѣмъ когда-либо прежде. До начала этого сконцентрированія капитала, когда торговлей и промышленностью занималось безчисленное множество мелкихъ предпринимателей съ небольшими капиталами вмѣсто незначительнаго числа крупныхъ фирмъ съ большимъ капиталомъ, каждый рабочій въ отдѣльности имѣлъ значеніе и былъ независимъ въ своихъ отношеніяхъ къ работодателю. Сверхъ того, если небольшой капиталъ или новая идея оказывались достаточными для того, чтобы дать человѣку возможность начать дѣло самостоятельно, рабочіе безпрестанно становились сами хозяевами, и между обоими классами не было рѣзко опредѣленной грани. Въ рабочихъ союзахъ тогда не представлялось надобности, а объ общихъ стачкахъ не могло быть и рѣчи. Когда же вслѣдъ за эрой мелкихъ предпринимателей съ малыми капиталами наступила эпоха большихъ скопленіи капитала, все это измѣнилось. Каждый отдѣльный рабочій, который имѣлъ относительно важное значеніе для маленькаго хозяина, доведенъ былъ до полнаго ничтожества и обезсиленія по отношенію къ большой корпораціи, и въ то же самое время путь возвышенія на степень хозяина былъ для него закрытъ. Самозащита вынудила его сплотиться съ своими товарищами.

Судя по свидѣтельствамъ современниковъ, противъ концентрированія капитала тогда возставали ужасно. Люди думали, что онъ угрожаетъ обществу самой отвратительной формой тираніи, какую когда либо илъ приходилось переживать. Предполагали, что большія корпораціи готовили для нихъ ярмо самаго низкаго рабства, какое когда либо налагалось на родъ людской, рабства и не по отношенію къ людямъ, а по отношенію къ бездушнымъ машинамъ, неспособнымъ ни къ какому другому побужденію, кромѣ ненасытной жадности. Бросая взглядъ на прошлое, мы не должны удивляться ихъ отчаянію, такъ какъ никогда, конечно, человѣчеству не приходилось становиться лицомъ къ лицу съ болѣе мрачной и ужасной судьбой, чѣмъ та эпоха корпоративной тираніи, которой оно ожидало.

Между тѣмъ, промышленная монополія, не смотря на весь поднятый противъ нея шумъ, развивалась все болѣе и болѣе. Въ Соединенныхъ Штатахъ, гдѣ это теченіе разлилось шире, чѣмъ въ Европѣ, въ началѣ послѣдней четверти этого столѣтія ни одно частное предпріятіе въ любой изъ важнѣйшихъ отраслей промышленности не имѣло успѣха безъ поддержки капитала. Въ теченіе послѣдняго десятилѣтія этого вѣка мелкія предпріятія, быстро исчезали, или прозябали, какъ паразиты большихъ капиталовъ, или имѣли мѣсто въ такихъ отрасляхъ, которыя были слишкомъ мелки, чтобы привлекать къ себѣ крупныхъ капиталистовъ. Малыя предпріятія въ томъ видѣ, въ какомъ они еще оставались, были доведены до положенія крысъ и мышей, которыя живутъ въ норахъ и углахъ, стараются не быть замѣченными, чтобы сколько нибудь продлить свой вѣкъ. Желѣзныя дороги продолжали все болѣе соединяться между собою до тѣхъ поръ, пока незначительное число большихъ синдикатовъ не забрало въ свои руки каждый рельсъ въ странѣ. Въ фабричномъ дѣлѣ каждая важная отрасль промышленности находилась въ распоряженіи синдиката. Эти синдикаты, круговыя поруки, опеки, или какъ бы ихъ тамъ ни называли, устанавливали цѣны и убивали всякую конкуренцію, за исключеніемъ тѣхъ случаевъ, когда возникали союзы столь же обширные, какъ и они сами. Затѣмъ наступала борьба, въ результатѣ которой являлась еще большая консолидація капитала. Большой городской рынокъ подавлялъ своихъ провинціальныхъ соперниковъ отдѣленіями своихъ складовъ по провинціямъ, въ самомъ же городѣ всасывалъ въ себя своихъ мелкихъ соперниковъ до тѣхъ поръ, пока торговля всего квартала не сосредоточивалась подъ одной кровлей съ сотнями бывшихъ владѣльцевъ лавокъ, которые превратились въ приказчиковъ. Не располагая своимъ собственнымъ предпріятіемъ, куда бы можно было помѣстить свои сбереженія, мелкій капиталисть, поступая на службу корпораціи, въ то же самое время, не находилъ иного примѣненія своимъ деньгамъ, какъ покупку ея акцій и облигацій, и такимъ образомъ становился отъ нея въ двойную зависимость.

Тотъ фактъ, что отчаянная народная оппозиція противъ объединенія предпріятій въ нѣсколькихъ сильныхъ рукахъ оставалась безплодной, служитъ доказательствомъ, что на это должны были существовать важныя экономическія причины. И дѣйствительно, мелкіе капиталисты съ своими безчисленными мелкими торговыми предпріятіями уступили мѣсто крупному капиталу потому, что они принадлежали къ періоду мелкихъ условій жизни и не доросли до потребностей вѣка пара, телеграфовъ и гигантскихъ размѣровъ его начинаній. Возстановлять прежній порядокъ вещей, даже если бы это было возможно, значило бы возвращаться къ временамъ мальпостовъ. Не смотря на весь гнетъ и невыносимость господства крупнаго капитала, даже самыя жертвы его, проклиная ею, должны были признать удивительное возрастаніе производительной силы, появившейся въ національной промышленности, громадныя сбереженія, достигнутыя сосредоточеніемъ предпріятій и единствомъ ихъ организаціи, и согласиться, что со времени замѣны старой системы новою, міровое богатство выросло въ такой степени, какая и не снилась никому никогда до той поры.

Конечно, это огромное возростаніе богатствъ повліяло главнымъ образомъ на то, чтобы богатаго сдѣлать еще богаче, увеличивая пропасть между нимъ и бѣднякомъ; но какъ средство для созиданія богатства, капиталъ оказался факторомъ, пропорціональнымъ его консолидаціи. Возстановленіе старой системы съ дробленіемъ капитала, будь оно возможно, повело бы за собой, пожалуй, больше равенства въ условіяхъ жизни вмѣстѣ съ большимъ индивидуальнымъ достоинствомъ и свободой, но это было бы достигнуто цѣною общей бѣдности и застоя въ матеріальномъ прогрессѣ. Развѣ не было возможности воспользоваться этимъ могущественнымъ консолидированнызгъ капиталомъ, не поддаваясь гнету плутократіи на подобіе Карѳагена?-- Лишь только люди сами начали задаваться этимъ вопросомъ они нашли готовый отвѣтъ. Истинное значеніе этого движенія въ пользу веденія дѣлъ все болѣе возроставшими скопленіями капитала, стремленіе къ монополіямъ, вызывавшимъ отчаянные и напрасные протесты, было признано наконецъ, вполнѣ естественнымъ процессомъ, которому оставалось только довести до конца свое логическое развитіе, чтобы открыть человѣчеству золотую будущность.

Въ началѣ нынѣшняго столѣтія развитіе это завершилось окончательной консолидаціей всего національнаго капитала. Промышленность и торговля страны были изъяты изъ рукъ группы неотвѣтственныхъ корпорацій и синдикатовъ частныхъ лицъ, дѣйствовавшихъ по своему капризу и въ своихъ личныхъ выгодахъ, и ввѣрены одному синдикату, явившемуся представителемъ націи, который долженъ руководить дѣломъ въ общихъ интересахъ и для пользы всѣхъ. Можно сказать, нація какъ бы организовалась въ одинъ огромный промышленный союзъ, поглотившій всякіе иные союзы. На мѣсто всѣхъ другихъ капиталистовъ явился одинъ капиталистъ, единственный предприниматель, послѣдній монополистъ, уничтожившій всѣхъ прежнихъ и мелкихъ монополистовъ, монополистъ, въ выгодахъ и сбереженіяхъ котораго участвовали всѣ граждане. Однимъ словомъ, жители Соединенныхъ Штатовъ рѣшили взять въ свои руки веденіе своихъ предпріятій точно также, какъ ровно сто лѣтъ тому назадъ, они сами взялись управлять страной, и въ своихъ экономическихъ дѣлахъ устроились совершенно на тѣхъ же основаніяхъ, какими руководствовались въ задачахъ управленія. Удивительно поздно въ міровой исторіи, наконецъ, сталъ общепризнаннымъ очевидный фактъ, что ничто не можетъ считаться болѣе національнымъ, чѣмъ промышленность и торговля, отъ которыхъ зависятъ средства къ существованію народа, и предоставленіе ихъ частнымъ лицамъ, которыя занимались бы ими для своихъ личныхъ выгодъ, является такимъ же безразсудствомъ, даже гораздо большимъ, какъ и предоставленіе функцій общественнаго управленія аристократіи, для ея личнаго прославленія.

-- Но такая удивительная перемѣна, какъ вы описываете,-- сказалъ я,-- конечно, не могла совершиться безъ большого кровопролитія и ужасныхъ потрясеній?

-- Совершенно напротивъ -- возразилъ докторъ Литъ,-- тутъ не было ни малѣйшаго насилія. Перемѣна эта предвидѣлась давно. Общественное мнѣніе вполнѣ созрѣло для этого, а за нимъ стояла вся масса націи. Противодѣйствовать ей невозможно было ни силой, ни доводами. Съ другой стороны, народное чувство по отношенію къ большимъ компаніямъ и ихъ представителямъ утратило свою горечь, такъ какъ народъ пришелъ къ убѣжденію въ ихъ необходимости, какъ звена, какъ переходной фазы въ развитіи истинной промышленной системы. Самые ярые противники крупныхъ частныхъ монополій вынуждены были признать неоцѣнимыя заслуги, оказанныя ими въ воспитаніи народа до той степени, когда онъ могъ взятъ на себя управленіе своими дѣлами. Пятьдесятъ лѣтъ тому назадъ консолидація какого бы то ни было рода промышленности подъ національнымъ контролемъ даже самымъ пылкимъ сангвиникамъ показалась бы слишкомъ смѣлымъ экспериментомъ. Но путемъ цѣлаго ряда наглядныхъ фактовъ нація усвоила совершенно новые взгляды на этотъ предметъ. Многіе годы видѣла она, какъ синдикаты пользовались большими доходами, чѣмъ государство, и управляли трудомъ сотенъ и тысячъ людей съ производительной силой и экономіей, недостижимыми въ болѣе мелкихъ операціяхъ. Пришлось признать аксіомой, что, чѣмъ крупнѣе предпріятіе, тѣмъ проще приложимые къ нему принципы. Какъ машина вѣрнѣе руки, такъ и система, въ крупныхъ предпріятіяхъ играющая ту же роль, какую въ мелкихъ предпріятіяхъ исполняетъ хозяйскій глазъ, достигаетъ болѣе вѣрныхъ результатовъ. Такимъ образомъ и вышло, благодаря самимъ корпораціямъ, что въ то время, когда пришлось самой націи взяться за выполненіе своихъ функцій, эта мысль уже не заключала въ себѣ ничего неосуществимаго даже въ глазахъ нерѣшительныхъ людей. Это, несомнѣнно, былъ шагъ впередъ, какихъ раньше не дѣлалось, но при этомъ стало ясно для всѣхъ, что нація, оставшись единственнымъ монополистомъ на полѣ производительности, неминуемо должна освободить предпріимчивость отъ многихъ затрудненій, съ какими приходилось бороться частнымъ монополіямъ.

ГЛАВА VI.

Докторъ Литъ прекратилъ разговоръ, и я примолкъ, стараясь составить себѣ общее понятіе о перемѣнахъ въ организаціи общества, совершившихся при посредствѣ того ужаснаго переворота, который онъ только что мнѣ описалъ.

Наконецъ, я сказалъ: "Идея подобнаго расширенія функцій правительства -- мягко выражаясь -- является въ нѣкоторой степени подавляющей".

-- Расширенія!-- повторилъ онъ,-- гдѣ же тутъ расширеніе?

-- Въ мое время,-- возразилъ я -- считалось, что настоящія функціи правительства ограничивались, строго говоря, охраненіемъ мира и защитой народа отъ общественнаго врага, т. е. военной и полицейской властью.

-- Да скажите, Бога ради, кто эти общественные враги?-- воскликнулъ докторъ Литъ.-- Что это Франція, Англія, Германія, или голодъ, холодъ и нищета? Въ ваше время правительства привыкли, пользуясь малѣйшимъ международнымъ недоразумѣніемъ, конфисковать дѣла гражданъ и продавать ихъ сотнями тысячъ смерти и увѣчью, расточая въ это время ихъ сокровища, какъ воду. И это чаще всего творилось во имя какой-то воображаемой пользы этихъ самыхъ жертвъ. Теперь у насъ нѣтъ болѣе войнъ, и наше правительство не имѣетъ войска, но для защиты каждаго гражданина отъ голода, холода и нищеты и для заботъ обо всѣхъ его физическихъ и нравственныхъ нуждахъ, на правительствѣ лежитъ обязанность руководить промышленнымъ трудомъ гражданъ въ теченіе извѣстнаго числа лѣтъ. Нѣтъ, мистеръ Вестъ, я увѣренъ, что, подумавъ хорошенько, вы поймете, что не въ наше, а въ ваше время, расширеніе функцій правительства было необычайно. Даже для наиблагихъ цѣлей въ настоящее время мы не дали бы своимъ правительствамъ такихъ полномочій, какими тогда они пользовались для достиженія самыхъ пагубныхъ цѣлей.

-- Оставимъ въ сторонѣ сравненія,-- сказалъ я,-- но демагогія и подкупность нашихъ политиковъ въ мое время явились бы непреодолимыми препятствіями для предоставленія государству завѣдыванія національной промышленностью. По нашему, хуже нельзя было бы устроиться, какъ отдать въ распоряженіе политиковъ производительныя средства страны, созидающія народное богатство. Матеріальные интересы и безъ того были тогда игрушкою въ рукахъ партій.

-- Безъ сомнѣнія, вы были правы,-- возразить докторъ Литъ,-- но теперь все измѣнилось. У насъ нѣтъ ни партій, ни политиковъ. Что же касается демагогіи и подкупности, то въ настоящее время эти слова имѣютъ лишь историческое значеніе.

-- Въ такомъ случаѣ самая природа человѣческая, должно быть, сильно измѣнилась,-- замѣтилъ я.

-- Нисколько,-- возразилъ докторъ Литъ,-- но измѣнились условія человѣческой жизни, а вмѣстѣ съ тѣмъ и побужденія человѣческихъ поступковъ. Наша общественная организація болѣе не премируетъ подлости. Но это такія вещи, которыя вы поймете со временемъ, когда поближе узнаете насъ.

-- Но вы не сказали мнѣ еще, какъ вы порѣшили съ рабочимъ вопросомъ. До сихъ поръ мы все говорили о капиталѣ,-- замѣтилъ я.-- И послѣ того, какъ нація взялась управлять фабриками, машинами, желѣзными дорогами, фермами, копями и вообще всѣмъ капиталомъ страны, рабочій вопросъ все таки оставался открытымъ Съ задачами капитала нація приняла на себя и всѣ тягости положенія капиталиста.

-- Лишь только нація приняла на себя задачи капитала, эти тягости не могли имѣть мѣста,-- возразилъ докторъ Литъ.-- Національная организація труда подъ единымъ управленіемъ и явилась полнымъ разрѣшеніемъ того, что въ ваше время и при вашей системѣ справедливо считалось неразрѣшимымъ рабочимъ вопросомъ. Когда нація сдѣалась единственнымъ хозяиномъ, всѣ граждане въ силу права своего гражданства, стали рабочими, которые классифицировались, согласно потребностямъ промышленности.

-- Значитъ,-- замѣтилъ я,-- вы къ рабочему вопросу просто примѣнили принципъ всеобщей воинской повинности, какъ понималось это въ наше время.

-- Да,-- отвѣчалъ докторъ Литъ,-- это совершилось само собой, какъ только нація стала единственнымъ капиталистомъ. Народъ привыкъ уже къ той мысли, что отбываніе воинской повинности для защиты націи обязательно и необходимо для всякаго физически способнаго гражданина. Что всѣ граждане на содержаніе націи одинаково обязаны вносить свою долю промышленнаго или интеллектуальнаго труда,-- это также было очевидно, хотя этого рода обязанность граждане могли выполнять съ убѣжденіемъ въ ея всеобщности и равнозначительности только тогда, когда нація сдѣлалась работодателемъ. Немыслима была никакая организація труда, пока предпринимательство распредѣлялось между сотнями и тысячами отдѣльныхъ лицъ и корпорацій, между которыми единодушіе было недостижимо, да и не возможно въ дѣйствительности. Тогда безпрестанно случалось такъ, что множество людей, желавшихъ работать, не находило никакихъ занятій; съ другой стороны, тѣ, которые желали уклониться отъ своей обязанности или отъ части ея, могли легко осуществить свое желаніе на практикѣ.

-- Теперь, стало быть, обязательно для всѣхъ участіе въ трудѣ, который организованъ государствомъ?-- замѣтилъ я.

-- Это дѣлается скорѣе само собою, чѣмъ по принужденію,-- возразилъ докторъ Литъ.-- Это считается столь безусловно естественнымъ и разумнымъ, что самая мысль о принудительности тутъ оказывается неумѣстной. Личность, которая въ данномъ случаѣ нуждалась бы въ принужденіи, сочли бы невообразимо презрѣнной. Тѣмъ не менѣе эпитетъ "принужденности" по отношенію къ нашему понятію о службѣ не вполнѣ характеризуетъ ея безусловную неизбѣжность. Весь нашъ соціальный строй цѣликомъ основанъ на этомъ и вытекаетъ изъ этого, такъ что, если бы мыслимо было кому нибудь уклониться отъ службы, онъ былъ бы лишенъ всякой возможности снискивать себѣ средства къ существованію. Онъ самъ исключилъ бы себя изъ міра, отдѣлилъ бы себя отъ ему подобныхъ, однимъ словомъ, совершилъ бы самоубійство.

-- Что же, служба въ этой промышленной арміи пожизненная?

-- О, нѣтъ. И то, и другое начинается позже и кончается ранѣе средняго рабочаго періода въ ваше время. Ваши мастерскія были переполнены дѣтьми и стариками; мы же посвящаемъ періодъ юности образованію, а періодъ зрѣлости, когда физическія силы начинаютъ ослабѣвать, отдаемъ покою и пріятному отдыху. Періодъ промышленнаго служенія составляютъ двадцать четыре года, начинаясь по окончаніи курса образованія въ двадцать одинъ годъ и оканчиваясь въ сорокъ пять лѣтъ. Отъ сорока пяти до пятидесяти пяти лѣтъ включительно, граждане, хотя и освобожденные отъ обязательной работы, подлежатъ еще спеціальнымъ призывамъ въ исключительныхъ обстоятельствахъ, когда является потребность внезапно увеличить количество рабочихъ силъ; но подобные случаи рѣдки, въ дѣйствательности почти небывалые. Пятнадцатое октября является ежегодно тѣмъ, что мы называемъ днемъ смотра, такъ какъ въ этотъ день тѣ, кто достигъ двадцати одного года, вступаютъ въ промышленную службу и въ то же самое время тѣ, которые, прослуживши 24 іода, достигли сорокапятилѣтняго возраста, получаютъ почетную отставку. Это величайшее событіе у насъ въ году; съ него мы ведемъ счетъ всѣмъ другимъ событіямъ, это -- наша Олимпіада, отличающаяся отъ древней развѣ тѣмъ, что у насъ она отправляется ежегодно.

ГЛАВА VII.

-- Вотъ послѣ набора-то вашей промышленной арміи, сказалъ я, и должно было-по моему мнѣнію, возникнуть главное затрудненіе такъ какъ на этомъ и кончается вся аналогія ея съ военной арміей. Солдатамъ приходится исполнять всѣмъ, одно и то же и самое простое дѣло, а именно упражняться въ маршировкѣ, отбывать караулъ и учиться владѣть оружіемъ. Измышленной же арміи приходится изучить двѣсти или триста различнаго рода ремеслъ и профессій. Какой же административный талантъ въ состояніи рѣшить, кому заниматься какимъ промысломъ или профессіей!

-- Администраціи нѣтъ никакого дѣла до опредѣленія этого пункта.

-- Кто же опредѣляетъ его?-- спросилъ я.

-- Каждый человѣкъ дѣлаетъ эта самъ для себя, сообразно своимъ природнымъ спсобностямъ. При этомъ предварительно принимаются всевозможныя мѣры, чтобъ сдѣлать его способнымъ для опредѣленія истинныхъ своихъ способностей. Принципъ, на которомъ организована наша промышленная армія, таковъ, что природныя дарованія человѣка, какъ нравственныя, такъ и физическія, опредѣляютъ, какого рода работу онъ можетъ исполнятъ съ наибольшей производительностью для націи и съ наибольшимъ удовлетвореніемъ для самого себя. Тогда какъ отъ всеобщей обязательности службы никто не можетъ уклониться, родъ службы, которую долженъ нести каждый, зависитъ отъ свободнаго выбора, подчиненнаго лишь, необходимому регулированію. Такъ какъ довольство каждаго въ отдѣльности, при отбываніи срока своей службы, зависитъ отъ того, на сколько дѣло его отвѣчаетъ его вкусамъ, то родители и воспитатели слѣдятъ за проявленіемъ особенныхъ склонностей въ дѣтяхъ, съ самаго ранняго возраста ихъ. Важную часть нашего воспитанія составляетъ первоначальное ознакомленіе съ національной промышленной системой и ея исторіей, а также знаніе начальныхъ основъ всѣхъ крупныхъ ремеслъ. Тогда какъ промышленная подготовка не нарушаетъ нашей общеобразовательной системы, имѣющей цѣлью ознакомленіе съ гуманитарными науками, она все таки достаточна для того, чтобы наряду съ теоретическимъ знаніемъ національныхъ производствъ пріобрѣсти извѣстное знакомство съ орудіями промышленности и примѣненіемъ ихъ. Юношество наше часто посѣщаетъ мастерскія, совершаетъ болѣе или менѣе продолжительныя экскурсіи, съ цѣлью ближайшаго ознакомленія съ спеціальными отраслями промышленности.

Въ ваше время никто не стыдился, оставаться невѣждой во всѣхъ спеціальностяхъ, кромѣ свое собственной. У насъ подобное невѣжество было бы несовмѣстимо съ обязательствомъ каждаго гражданина разумно, толково выбирать себѣ профессію сообразно своимъ способностямъ и склонности. Молодой человѣкъ обыкновенію за долго до призыва на службу, успѣваетъ не только уяснить себѣ свое призваніе, но и пріобрѣсти много свѣдѣній въ его области, и нетерпѣливо ожидаетъ вступить въ ряды рабочихъ по избранной имъ спеціальности. Если же у него нѣтъ спеціальнаго призванія и самъ онъ не пользуется удобнымъ случаемъ для выбора, тогда его назначаютъ на какое нибудь изъ занятій, не требующее особенныхъ познаній, но нуждающееся въ силахъ.

-- Безъ сомнѣнія,-- сказалъ я,-- едва ли возможно, чтобы число охотниковъ на какой нибудь промыселъ какъ разъ соотвѣтствовало спросу въ данномъ промыслѣ. Оно должно колебаться то выше, то ниже уровня спроса.

-- Запасъ охотниковъ всегда приводится въ полное равновѣсіе со спросомъ,-- возразилъ докторъ Литъ.-- Дѣло администраціи слѣдить за этимъ. Количество добровольцевъ для каждаго изъ промысловъ исчисляется точно. Если оказывается большой избытокъ охотниковъ сверхъ числа, потребнаго для извѣстнаго промысла, то приходятъ къ заключенію, что данное ремесло представляетъ болѣе привлекательности, чѣмъ прочія. Съ другой стороны, если число охотниковъ на извѣстный промыселъ клонится къ упадку, ниже спроса, то заключаютъ, что этотъ промыселъ считается болѣе труднымъ. Дѣло администраціи непрестанно заботиться объ уравненіи привлекательности промысловъ, на сколько это зависитъ отъ условій работы, такъ чтобъ всѣ промыслы были одинаково привлекательными для людей съ природными къ нимъ склонностями. Это достигается различнымъ распредѣленіемъ часовъ труда для различныхъ промысловъ, въ зависимости отъ ихъ трудности. Болѣе легкіе промыслы, отбываемые при наиболѣе привлекательныхъ условіяхъ, производятся большее число часовъ, тогда какъ трудный промыселъ, какъ, напримѣръ, рудокопная работа, производится весьма не долго. Нѣтъ ни теоріи, ни апріористическаго правила, которыми опредѣлялась бы относительная привлекательность промысловъ. Облегчая одинъ классъ рабочихъ и обременяя другой, администрація только слѣдитъ за колебаніями мнѣній среди самихъ рабочихъ, выражающимися въ числѣ охотниковъ. Принципъ таковъ, что въ общемъ трудность работы должна быть уравновѣшена для всѣхъ одинаково, въ чемъ судьями являются сами рабочіе. Приложеніе этого правила безгранично. Въ томъ случаѣ, если бы какое нибудь занятіе само по себѣ бы столь непріятнымъ или вліяло такъ угнетающе, что для привлеченія охотниковъ дневной трудъ потребовалось бы сократить всего до десяти минутъ,-- это было бы сдѣлано. Если бы даже и тогда не нашлось охотника на эту работу,-- она была бы оставлена невыполненною. Но, конечно, на дѣлѣ умѣренное сокращеніе рабочихъ часовъ или увеличеніе другихъ привиллегій являются достаточными для гарантированія необходимаго континента охотниковъ для какой бы то ни было работы, потребной человѣчеству. Если бы неустранимыя трудности и опасности столь необходимой работы оказались дѣйствительно такъ велики, что никакими соблазнами возмѣщающихъ преимуществъ нельзя было бы преодолѣть людское къ ней отвращеніе, въ такомъ случаѣ стоило только администраціи изъять этотъ промыселъ изъ общаго разряда промысловъ, объявивъ его "экстраординарнымъ" съ оповѣщеніемъ, что тотъ, кто изберетъ его своею спеціальностью, будетъ достоинъ національной благодарности, и отъ охотниковъ не было бы отбоя. Наша молодежь весьма честолюбива и не пропускаетъ такихъ удобныхъ случаевъ. Вы видите, что эта зависимость промышленности отъ чисто добровольнаго выбора занятій сопровождается удаленіемъ негигіеническихъ условій, или особенной опасности для жизни и членовредительства. Здоровье и безопасность являются непремѣнными условіями всѣхъ промысловъ. Нація не калѣчитъ и не убиваетъ своихъ работниковъ тысячами, какъ дѣлали это частные капиталисты и корпораціи вашего времени.

-- А если случается, что число желающихъ взять на себя это чрезвычайное занятіе превышаетъ имѣющееся для нихъ мѣсто, какъ вы поступаете съ претендентами?

-- Преимущество отдается получившимъ общіе лучшіе отзывы на прежней службѣ, когда они работали въ качествѣ чернорабочихъ и какъ юноши въ періодъ ихъ образованія. Не бывало, однако, случая, чтобы человѣкъ, упорно добивающійся заявить свое искусство въ какомъ нибудь исключительномъ дѣлѣ, не достигалъ въ концѣ концовъ желанной цѣли. Что касается противоположной возможности -- внезапнаго недостатка добровольцевъ на исключительный трудъ, или какой нибудь внезапной необходимости въ увеличенной силѣ,-- то администрація, въ дѣлѣ пополненія ремесленниковъ обыкновенно соблюдая систему добровольнаго выбора, всегда въ случаѣ надобности имѣетъ возможность собрать спеціальныхъ добровольцевъ, а также привлечь къ дѣлу необходимыя силы изъ другихъ профессій. Обыкновенно, впрочемъ, всѣ требованія подобнаго рода могутъ быть удовлетворенны силами изъ категоріи неученыхъ работниковъ или чернорабочихъ.

-- Какъ же вербуется этотъ классъ "чернорабочихъ"?-- спросилъ я.-- Добровольцевъ для него, навѣрное, не находится.

-- Это степень, черезъ которую проходятъ въ первые три года своей службы всѣ новобранцы. Только послѣ этого періода, въ теченіе котораго они для всякаго рода работъ находятся въ распоряженіи своего начальства, они получаютъ право выбора новой профессіи. Отъ этихъ трехъ лѣтъ строгой дисциплины никто не освобождается.

-- Такая промышленная система можетъ быть чрезвычайно производительной,-- замѣтилъ я,-- но я не думаю, чтобы она была благопріятна для высшихъ профессій, для людей, которые служатъ націи не руками, а головой. Вѣдь вы не можете обойтись безъ тружениковъ мысли. Какимъ же образомъ избираются они изъ тѣхъ, кто назначенъ для служенія фермерами и мастеровыми? Полагаю, что тутъ требуется весьма тщательный выборъ.

-- Такъ это и есть,-- отвѣчалъ докторъ Литъ,-- здѣсь дѣйствительно требуется самое тщательное испытаніе,-- мы и предоставляемъ каждому самому рѣшать вопросъ: сдѣлаться ли ему труженикомъ мысли или ремесленникомъ. Въ концѣ трехлѣтняго срока, который всякій долженъ отбыть въ качествѣ чернорабочаго, ему предоставляется, сообразно съ его природными способностями, право выбора подготовительныхъ занятіи къ какому либо искусству или ученой профессіи, или же къ фермерству или къ дѣятельности ремесленника. Если онъ чувствуетъ себя болѣе способнымъ работать своими мозгами, нежели мускулами, ему даются всевозможныя средства, приспособленныя для испытанія предполагаемой способности и для развитія ея, а въ случаѣ, пригодности его для избранной имъ профессіи, и всѣ средства для продолженія этого занятія, какъ своей спеціальности. Школы технологія, медицины, искусства, музыки, драматическаго искусства и высшихъ свободныхъ наукъ, всегда безусловно открыты для всѣхъ желающихъ

-- Не наводняются ли эти школы молодежью, съ единственнымъ побужденіемъ уклоняться отъ работы?

Докторъ Литъ сдѣлалъ гримасу.

-- Увѣряю васъ, что не находится ни одного такого, который поступалъ бы въ школы наукъ и искусствъ, въ разсчетѣ избѣжать работы,-- сказалъ онъ.-- Школы эти предназначены для людей, отличающихся особенными способностями къ изучаемымъ въ нихъ отраслямъ знаній, и тотъ, кто не обладаетъ этими способностями, скорѣе согласится отбыть двойные часы въ своемъ ремеслѣ, чѣмъ гоняться за уровнемъ классовъ. Нѣтъ сомнѣнія, что многіе искренно ошибаются въ своемъ призваніи и, не удовлетворяя требованіямъ школы, выходятъ оттуда и возвращаются въ промышленную армію. Такіе люди отнюдь не теряютъ уваженія, такъ какъ общественное управленіе имѣетъ назначеніемъ заботиться о поощреніи всѣхъ къ развитію предполагающихся въ нихъ дарованій, дѣйствительность которыхъ можетъ быть провѣрена только на дѣлѣ. Школы наукъ и искусствъ вашего времени въ матеріальномъ отношеніи зависѣли отъ благостыни учащихся и, кажется, награжденіе дипломами неспособныхъ людей, находившихъ себѣ путь къ занятію должностей несоотвѣтственнымъ профессіямъ, считалось зауряднымъ явленіемъ. Наши школы являются національными учрежденіями, и удовлетворительный экзаменъ по предметамъ ихъ испытанія служитъ безспорнымъ ручательствомъ за выдающіяся способности.

-- Эта возможность высшаго образованія остается открытою для каждаго до 35 лѣтъ включительно, послѣ чего учащіеся уже не принимаются, такъ какъ, иначе до срока ихъ увольненія -- оставался бы слишкомъ короткій промежутокъ времени для служенія націи, каждому по своей спеціальности. Въ ваше время молодымъ людямъ приходилось выбирать себѣ спеціальности въ очень раннемъ возрастѣ, и потому въ большинствѣ случаевъ они всецѣло ошибались въ своихъ призваніяхъ. Въ наше время признано, что природныя склонности развиваются у однихъ позже, у другихъ раньше, и потому выборъ спеціальности можетъ быть сдѣланъ въ 24 года, но и послѣ того онъ остается открытымъ еще на 11 лѣтъ. Слѣдовало бы прибавить еще, что право перехода, съ извѣстными ограниченіями, съ одной, ранѣе избранной, профессіи къ другой, предпочтенной впослѣдствіи, также допускается до 35-лѣтняго возраста.

Вопросъ, уже разъ десять бывшій у меня на языкѣ, теперь былъ высказалъ мною. Вопросъ касался того, на что въ мое время смотрѣли, какъ на самое существенное затрудненіе для разрѣшенія промышленной проблеммы.

-- Странное дѣло,-- замѣтилъ я,-- что вы до сихъ поръ не сказали еще ни слова о способѣ опредѣленія вознагражденія. Разъ, что нація является единственнымъ хозяиномъ, правительство должно опредѣлять размѣръ вознагражденія и опредѣлить точно, сколько именно каждому потребно зарабатывать, начиная отъ докторовъ и кончая рудокопами. Все, что я могу сказать,-- ничего подобнаго не могло быть примѣнено у насъ, и я не понимаю, какъ это можетъ быть осуществимо въ настоящее время, если только не измѣнилась человѣческая природа. Въ мое время никто не былъ доволенъ своимъ вознагражденіемъ или окладомъ. Даже сознавая, что получаетъ достаточно, каждый былъ увѣренъ, что сосѣдъ его имѣетъ гораздо больше, и для него это было все равно, что ножъ острый. Если бы общее недовольство по этому поводу, вмѣсто того, чтобы разбрасываться въ стачкахъ и проклятіяхъ по адресу безчисленнаго множества хозяевъ, могло сосредоточиться на одномъ, именно, на правительствѣ, то самое сильное правительство, когда либо существовавшее въ мірѣ, не пережило бы и двухъ платныхъ дней.

Докторъ Литъ расхохотался отъ души.

-- Совершенно вѣрно, совершенно вѣрно,-- сказалъ онъ,-- за первымъ же днемъ расплаты, по всей вѣроятности, послѣдовало бы всеобщее возстаніе, а возстаніе противъ правительства есть уже революція.

-- Какъ же вы избѣгаете революціи каждый разъ въ день раздачи жалованья?-- спросилъ я.-- Развѣ какой нибудь удивительный философъ изобрѣлъ новую систему счисленія, удовлетворяющую всѣхъ при опредѣленіи точной и сравнительной оцѣнки всевозможнаго рода труда, мускулами или мозгами, рукой или языкомъ, слухомъ или зрѣніемъ? Или сама человѣческая натура на столько измѣнилась, что никто не обращаетъ вниманія на свои собственныя пожитки, и напротивъ того,-- всякій заботится только объ имуществѣ своего сосѣда? То или другое изъ этихъ явленій должно быть принято за объясненіе.

-- Ни того, ни другого, однако, не случилось,-- смѣясь отвѣчалъ мой хозяинъ. А теперь, мистеръ Вестъ,-- продолжалъ онъ,-- вы должны вспомнить, что вы столько же мой паціентъ, сколько и мой гость, и позволите мнѣ прописать вамъ сонъ до нашей новой бесѣды. Уже болѣе трехъ часовъ ночи.

-- Мудрое предписаніе, въ этомъ нѣтъ сомнѣнія,-- замѣтилъ я,-- мало надежды, однако, что я могу исполнить его.

-- Объ этомъ ужь я позабочусь,-- возразилъ докторъ. И онъ сдержалъ свое слово, предложивъ мнѣ выпитъ рюмку чего-то такого, что усыпило меня, лишь только голова моя склонилась на подушку.

ГЛАВА VIII.

Проснувшись, я чувствовалъ себя гораздо бодрѣе и долго лежалъ въ полудремотномъ состояніи, наслаждаясь чувствомъ физическаго комфорта. Ощущеніе предъидущаго дня, мое пробужденіе въ 2000-омъ году, видъ новаго Бостона, мой хозяинъ и его семья, чудеса, о которыхъ мнѣ разсказывали,-- все совершенно испарилось изъ моей памяти. Мнѣ казалось, что я дома въ своей спальнѣ. въ этомъ полудремотномъ, полусознательномъ состояніи въ моемъ воображеніи проносились картины на темы изъ событій и ощущеній моей прежней жизни. Смутно припоминались мнѣ подробности "Дня Отличій" -- моя поѣздка въ обществѣ Юдиѳи и ея родителей на Моунтъ Обернъ, обѣдъ мой у нихъ, по возвращеніи въ городъ... Я вспомнилъ, какъ прелестна была въ тотъ день Юдиѳь, что навело меня на мысль о нашей свадьбѣ. Но едва воображеніе стало разыгрываться на эту пріятную тему, какъ мечты мои были прерваны воспоминаніемъ о письмѣ, полученномъ наканунѣ вечеромъ отъ архитектора, гдѣ онъ сообщалъ, что новыя стачки могли на неопредѣленное время задержать окончаніе моего новаго дома. Гнѣвъ, овладѣвшій мною при этомъ воспоминаніи, разбудилъ меня окончательно. Я вспомнилъ, что въ 11 часовъ у меня назначено было свиданіе съ архитекторомъ для переговоровъ на счетъ стачки и, раскрывъ глаза, я взглянулъ на часы въ ногахъ у кровати съ цѣлью узнать, который часъ. Но взоръ мой не встрѣтилъ тамъ циферблата, и меня тутъ же сразу осѣнило, что я не у себя въ комнатѣ. Поднявшись на кровати, я дико озирался кругомъ въ этомъ чужомъ помѣщеніи.

Полагаю, что не одну минуту просидѣлъ я такимъ образомъ на постели, зыркая по сторонамъ, не будучи въ состояніи удостовѣриться въ своей собственной личности. Въ теченіе этихъ минутъ я такъ же мало былъ способенъ отдѣлить свое "я" отъ абсолютнаго бытія, какъ это можно допустить въ зарождающейся душѣ, до облеченія ея въ земные покровы, въ индивидуальныя очертанія, которыя дѣлаютъ изъ нея личность. Странно, что чувство этого безсилія такъ мучительно, но мы уже такъ созданы Не нахожу словъ для описанія той душевной муки, какую испытывалъ я во время этого безпомощнаго, слѣпого исканія ощупью самого себя, среди этой безграничной пустоты. По всей вѣроятности, никакое другое нравственное ощущеніе никоимъ образомъ не можетъ сравниться съ этимъ чувствомъ абсолютнаго умственнаго застоя, какое наступаетъ съ утратою духовной точки опоры, точки отправленія нашего мышленія, въ случаѣ внезапнаго притупленія ощущенія собственнаго своего "я". Надѣюсь, что никогда болѣе мнѣ не придется испытывать ничего подобнаго.

Не знаю, какъ долго продолжалось подобное состояніе,-- мнѣ оно показалось безконечнымъ,-- только вдругъ, подобно молніи, воспоминанье о всемъ случившемся снова воскресло во мнѣ. Я вспомнилъ, гдѣ я, кто и какъ сюда попалъ, а также и то, что сцены изъ моего прошлаго, пронесшіяся въ моей головѣ, хотя и представлялись мнѣ случившимися только наканунѣ, относились къ поколѣнію, давнымъ давно обратившемуся во прахъ. Вскочивъ съ постели, я остановился посреди комнаты, изо всей силы сжимая виски руками, чтобы они не разскочились. Затѣмъ я снова бросился на постель и, уткнувъ лицо въ подушки, лежалъ безъ движенія. Вслѣдъ за умственнымъ возбужденіемъ и нервной лихорадкой, явившейся первымъ слѣдствіемъ моихъ ужасныхъ испытаній,-- наступилъ естественный кризисъ. Со мною случился переломъ душевнаго волненія, вслѣдствіе полнаго сознанія моего дѣйствительнаго положенія и всего того, что оно включало въ себѣ. Со стиснутыми зубами и тяжело вздымающеюся грудью лежалъ я, судорожно хватаясь за перекладины кровати, и боролся съ умопомраченіемъ. Въ умѣ моемъ все мѣшалось,-- свойства чувствъ, ассоціаціи идей, представленія о людяхъ и вещахъ; все пришло въ безпорядокъ, потеряло связь и клокотало сплошной массой въ этомъ несокрушимомъ хаосѣ. Тутъ не было болѣе никакихъ обобщающихъ пунктовъ, не оставалось ничего устойчиваго. На лицо оставалась еще одна только воля, но у какой же человѣческой воли хватило бы силы сказать этому волнующемуся морю: "Смирно, успокойся!" Я не смѣлъ думать. Всякое напряженіе при размышленіи о случившемся со мною, всякое усиліе уяснить себѣ мое положеніе вызывало невыносимое головокруженіе.

Мысль, что я вмѣщаю въ себѣ два лица, что тождественность моя двойственна -- начинала увлекать меня чрезвычайной простотой объясненія своего горестнаго приключенія.

Я чувствовалъ, что близокъ къ потерѣ своего умственнаго равновѣсія. Останься я тамъ лежать съ своими думами, я окончательно бы погибъ. Мнѣ необходимо было какое бы то ни было развлеченіе, хотя бы просто въ видѣ физическаго упражненія. Я вскочилъ, поспѣшно одѣлся, отворилъ дверь моей комнаты и сошелъ съ лѣстницы. Часъ быль очень ранній, едва разсвѣло, и я никого не встрѣтилъ въ нижнемъ этажѣ дома. Въ передней лежала шляпа. Отворивъ наружную дверь, притворенную съ такой небрежностью, которая свидѣтельствовала, что кражи со взломомъ не принадлежали къ числу угрожающихъ опасностей для современнаго Бостона,-- я очутился на улицѣ. Въ теченіе двухъ часовъ я ходилъ или вѣрнѣе бѣгалъ по улицамъ города и успѣлъ побывать въ большей части кварталовъ, на его полуостровѣ. Никто, кромѣ археолога, маракующаго кое-что о контрастѣ между нынѣшнимъ Бостономъ и Бостономъ девятнадцатаго столѣтія, не можетъ приблизительно даже оцѣнить тотъ рядъ огорошивающихъ сюрпризовъ, которые выпали на мою долю впродолженіе этого времени. Правда, и наканунѣ, на вышкѣ дома, городъ показался мнѣ незнакомымъ, но это относилось лишь къ общей его перемѣнѣ. Но полное преображеніе, совершившееся съ нимъ, я понялъ лишь во время этого блужданія по улицамъ. Немногіе изъ уцѣлѣвшихъ старыхъ пограничныхъ знаковъ только усиливали это впечатлѣніе, а безъ нихъ я вообразилъ бы себя въ чужомъ городѣ. Можно вѣдь, въ дѣтствѣ уѣхавъ изъ своего роднаго города, при возвращеніи въ него пятьдесятъ лѣтъ спустя, найдти его измѣнившимся во многихъ отношеніяхъ. Будешь удивленъ, но не сбитъ съ толку. Знаешь, что съ тѣхъ поръ прошло много времени, что самъ уже не тотъ, какимъ былъ, хотя смутно, но припоминается городъ такимъ, какимъ его зналъ ребенкомъ. Не забывайте, однако, что у меня вѣдь не было ни малѣйшаго представленія о какомъ бы то ни было промежуткѣ истекшаго времени. По моему же самочувствію, я еще вчера, нѣсколько часовъ тому назадъ, ходилъ по этимъ улицамъ, гдѣ теперь не оставалось почти ни клочка, который не подвергся бы полнѣйшей метаморфозѣ. Въ моемъ воображеніи картина стараго города была настолько ярка и свѣжа, что не уступала впечатлѣнію отъ новаго Бостона, даже боролась съ нимъ, такъ что болѣе сказочнымъ представлялся мнѣ поперемѣнно то прежній, то нынѣшній гордъ. Все, что я видѣть, казалось мнѣ такимъ же смутнымъ, какъ лица, фотографированныя одно на другомъ на одной и той же пластинкѣ..

Наконецъ, я очутился у дверей дома, откуда вышелъ. Ноги мои инстинктивно привели меня обратно къ мѣсту моего стараго дома, такъ какъ у меня собственно не было ясно сознаваемаго намѣренія возвратиться туда. Этотъ домъ столь же мало былъ моимъ, сколько всякій другой клочекъ города, принадлежащаго невѣдомому поколѣнію; обитатели же этого города были не менѣе чуждыми для меня, какъ и всѣ другіе, мужчины и женщины на земномъ шарѣ.. Если бы дверь дома оказалась запертою на замокъ, то сопротивленіе, при моей попыткѣ отворить ее, напомнило бы, что не зачѣмъ мнѣ туда входить, и я бы преспокойно удалился. Но она поддалась подъ моей рукой, и я не рѣшительными шагами черезъ переднюю прошелъ въ одну изъ смежныхъ съ ней комнатъ.

Бросившись въ кресло, я закрылъ мои пылающіе глаза руками, чтобы укрыться отъ ужаса этаго чувства отчужденности. Мое нравственное потрясеніе было такъ сильно, что оно вызвало физическое ослабленіе и настоящую дурноту. Какъ описать мнѣ пытку этихъ минутъ, когда казалось, мнѣ грозило размягченіе мозга, или то ужасное чувство безпомощности, которое овладѣло мною. Въ отчаяніи я застоналъ громко. Я начиналъ чувствовать, что если въ настоящую минуту никто не придетъ мнѣ на помощь, я сойду съ ума. Помощь какъ разъ и явилась. Шорохъ портьеры заставилъ меня оглянуться. Юдиѳь Литъ стояла передо мной. Ея красивое лицо было полно состраданія и симпатіи ко мнѣ.

-- Ахъ, что съ вами, мистеръ Вестъ?-- спросила она.-- Я была здѣсь, когда вы ушли, видѣла, какъ вы были разстроены, и услышавъ ваши стоны, не могла долѣе хранитъ молчаніе. Что съ нами случилось? Гдѣ вы были сегодня? не могу ли я быть чѣмъ нибудь вамъ полезна?

Можетъ быть, въ порывѣ сочувствія она невольно простерла ко мнѣ руки, произнося свои слова. Во всякомъ случаѣ, я схватилъ ихъ въ свои руки и уцѣпился за нихъ съ тѣмъ и инстинктивнымъ чувствомъ самосохраненія, съ которымъ утопающій хватается за брошенную ему веревку, окончательно погружаясь въ воду. Когда я взглянулъ въ ея полное сочувствія лицо, въ ея влажные отъ жалости глаза, голова моя перестала кружиться. Сладость человѣческаго состраданія, которое билось въ нѣжномъ пожатіи ея пальчиковъ, дала необходимую мнѣ поддержку. Ея успокоительное и убаюкивающее воздѣйствіе походило на чудодѣйственный эликсиръ.

-- Да благословитъ васъ Богъ,-- произнесъ я спустя нѣсколько минутъ.-- Самъ Господь послалъ васъ мнѣ именно въ настоящую минуту. Не приди вы, мнѣ угрожала опасность сойти съ ума.

На глазахъ у нея показались слезы.

-- О мистеръ Вестъ,-- воскликнула молодая дѣвушка.-- Какими безсердечными должны вы считать насъ! Какъ могли мы предоставить васъ самому себѣ на столько времени! Но теперь это прошло, не правда ли? Вамъ, навѣрное, теперь лучше?

-- Да,-- откликнулся я,-- благодаря вамъ. Если вы побудете со мной еще немножко, то я скоро совсѣмъ оправлюсь.

-- Само собой разумѣется, что я не уйду,-- сказала она съ легкимъ содроганіемъ въ лицѣ, выдававшемъ ея симпатію яснѣе, чѣмъ могъ бы это выразить цѣлый томъ разглагольствованій.-- Вы не должны считать насъ такими безсердечными, какъ это кажется съ перваго взгляда, за то, что мы васъ оставили одного. Я не спала почти всю ночь, размышляя, какъ странно будетъ вамъ проснуться сегодня утромъ; но отецъ предполагалъ, что вы заспитесь до поздняго часа. Папа совѣтовалъ вначалѣ не приставать къ вамъ съ излишними соболѣзнованіями, а лучше постараться отвлечь васъ отъ вашихъ мыслей и дать вамъ почувствовать, что вы среди друзей.

-- Что вы дѣйствительно и исполнили,-- отвѣчалъ я,-- но вы видите, что перескакнуть черезъ сто лѣтъ не шутка, и хотя, казалось, вчера вечеромъ я не особенно замѣчалъ странность своего положенія, тѣмъ не меяѣе сегодня утромъ меня охватили весьма непріятныя ощущенія.

Держа ее за руки и не сводя глазъ съ ея лица, я чувствовалъ себя способнымъ даже подшучивать надъ своимъ положеніемъ.

-- Никому не пришло въ голову, что вы уйдете одни въ городъ такую рань, утромъ.-- продолжала она,-- О мистеръ Вестъ, гдѣ вы были?

Тутъ я повѣдалъ ей о моихъ утреннихъ ощущеніяхъ съ момента моего перваго пробужденія до той минуты, когда, поднявъ глаза, я увидѣлъ ее передъ собою,-- все, что уже извѣстно читателю.

Она проявила большое участіе къ моему разсказу, и не смотря на то, что я выпустилъ одну изъ ея рукъ, она и не пыталась даже отнять другую, безъ сомнѣнія, понимая, какъ благотворно дѣйствовало на меня ощущеніе ея руки.

-- Могу отчасти себѣ представить, въ какомъ родѣ это чувство,-- замѣтила она.-- Оно должно быть ужасно. И вы оставались одинъ во время борьбы съ нимъ! Можете ли вы когда нибудь простить намъ?

-- Но теперь оно прошло. На этотъ разъ вы совершенно избавили меня отъ него,-- сказалъ я ей.

-- И вы не допустите его возвращенія?-- спросила она съ безпокойствомъ.

-- Не ручаюсь -- возразилъ я.-- Объ этомъ говорить еще слишкомъ рано, принимая въ соображеніе, что все здѣсь должно казаться мнѣ чуждымъ.

-- Но, по крайней мѣрѣ, вы оставите свои попытки подавлять это чувство въ одиночествѣ, настаивала она.-- Обѣщайте обратиться къ намъ, не отвергайте нашей симпатіи и желанія помочь вамъ. Очень можетъ быть, что особенно многаго мы сдѣлать и не въ состояніи, но навѣрное это будетъ лучше, чѣмъ пробовать въ одиночку справляться съ подобными ощущеніями.

-- Я приду къ вамъ, если позволите,-- заявилъ я.

-- Да, да, прошу васъ объ этомъ,-- съ жаромъ воскликнула она.-- Я сдѣлала бы все, что могу, только бы помочь вамъ.

-- Все, что вы можете сдѣлать -- это пожалѣть меня, что, кажется, вы и исполняете въ настоящую минуту,-- отвѣтилъ я.

-- И такъ рѣшено,-- сказала она, улыбаясь сквозь слезы,-- что въ другой разъ вы придете и выскажетесь мнѣ, а не будете бѣгать по Бостону, среди чужихъ людей.

Предположеніе, что мы другъ другу не чужіе, но не показалось мнѣ страннымъ,-- такъ сблизили насъ, въ теченіе этихъ немногихъ минутъ, мое горе и ея слезы.

-- Когда вы придете ко мнѣ,-- прибавила она, съ выраженіемъ очаровательнаго лукавства, перешедшаго по мѣрѣ того какъ она говорила, въ восторженное одушевленіе,-- обѣщаю вамъ дѣлать видъ, что ужасно сожалѣю о васъ, какъ вы того сами желаете. Но ни одной минуты вы не должны воображать, чтобы на самомъ дѣлѣ я сколько нибудь печалилась о васъ или полагала, что вы сами долго будете плакаться на свою судьбу. Это я отлично знаю, какъ и увѣрена въ томъ, что тепершній міръ -- рай, сравнительно съ тѣмъ, чѣмъ онъ былъ въ ваши дни, и, спустя короткое время, единственнымъ вашимъ чувствомъ будетъ чувство благодарности къ Богу за то, что Онъ такъ странно пресѣкъ вашу жизнь въ томъ вѣкѣ, чтобы возвратить вамъ ее въ этомъ столѣтіи.

ГЛАВА IX.

Вошедшіе докторъ и миссисъ Литъ, повидимому, были не мало удивлены, узнавъ о моемъ утреннемъ одинокомъ путешествіи по всему городу, и пріятно поражены наружнымъ видомъ относительнаго моего спокойствія послѣ такого эксперимента.

-- Ваша экскурсія, должно быть, была очень интересна,-- замѣтила миссисъ Литъ, когда мы вскорѣ послѣ того сѣли за столъ.-- Вы должны были увидѣть много новаго?

-- Почти все, что я видѣлъ, было для меня ново.-- возразилъ я.-- Но что меня особенно поразило, такъ это то, что я не встрѣтилъ ни магазиновъ на Вашингтонской улицѣ, ни банковъ въ городѣ. Что сдѣлали вы съ купцами и банкирами? Чего добраго, повѣсили ихъ всѣхъ, какъ намѣревались исполнитъ это анархисты въ мое время?

-- Къ чему такіе ужасы.-- возразилъ докторъ Литъ,-- мы просто обходимся безъ нихъ. Въ современномъ мірѣ дѣятельность ихъ прекратилась.

-- Кто же продаетъ вамъ товаръ, когда вы желаете дѣлать покупки?-- спросилъ я.

-- Теперь нѣтъ ни продажи, ни купли; распредѣленіе товаровъ производится иначе. Что касается банкировъ, то, не имѣя денегъ, мы отлично обходимся и безъ этихъ господъ.

-- Миссъ Литъ!-- обратился я къ Юдиѳи.-- Боюсь, что отецъ вашъ шутитъ надо мною. Я не сержусь на него за это, такъ какъ простодушіе мое можетъ, навѣрное, вводить его въ большое искушеніе. Однако, довѣрчивость моя относительно возможныхъ перемѣнъ общественнаго строя все-таки имѣетъ свои границы.

-- Я увѣрена, что отецъ и не думаетъ шутить,-- возразила она съ успокоительной улыбкой.

Разговоръ принялъ другой оборотъ. Миссисъ Литъ, насколько я припоминаю, подняла вопросъ о дамскихъ модахъ девятнадцатаго столѣтія, и только послѣ утренняго чая, когда докторъ пригласилъ меня на верхъ дома,-- по видимому, любимое его мѣстопребываніе,-- онъ снова вернулся къ предмету нашей бесѣды.

-- Вы были удивлены,-- замѣтилъ онъ,-- моему заявленію, что мы обходимся безъ денегъ и безъ торговли. Но послѣ минутнаго размышленія вы поймете, что деньги и торговля въ ваше время были необходимы только потому, что производство находилось въ частныхъ рукахъ; теперь же и то, и другое естественно стали излишнимъ.

-- Не совсѣмъ понимаю, откуда это слѣдуетъ,-- возразилъ я.

-- Очень просто,-- отвѣчалъ докторъ Литъ.-- Когда производствомъ разнородныхъ предметовъ, потребныхъ для жизни и комфорта, занималось безчисленное множество людей, не имѣвшихъ между собой никакой связи и независимыхъ одинъ отъ другого, до тѣхъ поръ безконечный обмѣнъ между отдѣльными лицами являлся необходимымъ, въ цѣляхъ взаимнаго снабженія, согласно существовавшему спросу. Въ обмѣнѣ этомъ и заключалась торговля, деньги же играли тутъ роль необходимаго посредника. Но лишь только нація сдѣлалась единственнымъ производителемъ всевозможнаго рода товаровъ,-- отдѣльныя лица, для полученія потребнаго продукта, не перестали нуждаться въ обмѣнѣ. Все доставляется изъ одного источника, помимо котораго нигдѣ ничего нельзя получить. Система прямого распредѣленія товаровъ изъ общественныхъ складовъ замѣнила торговлю и сдѣлала деньги излишними.

-- Какимъ же образомъ совершается это распредѣленіе?-- спросилъ я.

-- Какъ нельзя проще,-- отвѣчалъ докторъ Литъ.-- Всякому гражданину открывается кредитъ, соотвѣтственно ею долѣ изъ годового производства націи, который въ началѣ каждаго года вносится въ общественныя книги. На руки же каждому выдается чекъ на этотъ кредитъ., представляемый имъ, въ случаѣ какой либо потребности, въ любое время, въ общественные магазины, существующіе въ каждой общинѣ. Такая постановка дѣла, какъ видите, устраняетъ необходимость какихъ бы то ни было торговыхъ сдѣлокъ между потребителями и производителями. Можетъ быть, вы пожелаете взглянуть, что это за чеки? Вы замѣчаете,-- продолжалъ онъ, пока я съ любопытствомъ разсматривалъ кусочекъ папки, который онъ мнѣ подалъ,-- что карточка эта выдала на извѣстное количество долларовъ. Мы сохранили старое слово, но не предметъ, обозначаемый имъ. Терминъ этотъ, въ томъ смыслѣ, какъ мы ею употребляемъ, соотвѣтствуетъ не реальному предмету, а служитъ просто алгебраическимъ знакомъ для выраженія сравнительной цѣнности различныхъ продуктовъ. Съ этою цѣлью всѣ они разцѣнены на доллары и центы совершенно также, какъ было и въ ваше время. Стоимость всего забраннаго мною вносится въ счетную книгу клеркомъ, которыя изъ этихъ рядовъ квадратиковъ вырѣзаетъ цѣну моего заказа.

-- Если бы вы пожелали купить что нибудь у вашего сосѣда, можете ли вы въ такомъ случаѣ передать ему часть вашего кредита, въ видѣ вознагражденія?-- спросилъ я.

-- Во первыхъ,-- возразилъ докторъ Литъ,-- нашимъ сосѣдямъ нечего продавать намъ, во всякомъ же случаѣ нашъ кредитъ строго личный, безъ права передачи. Прежде допущенія какой бы то ни было передачи, о какой говорите вы, націи пришлось бы вникать во всѣ обстоятельства подобныхъ сдѣлокъ, для точной провѣрки ея полной правильности. Уже одно то, что обладаніе деньгами не служило еще доказательствомъ законнаго права на нихъ, было бы достаточнымъ основаніемъ, для уничтоженія ихъ, при отсутствіи всякихъ другихъ поводовъ. Въ рукахъ человѣка, который укралъ деньги или ради нихъ убилъ кого нибудь, у насъ они имѣли такое же значеніе, какъ и въ рукахъ человѣка, который заработалъ ихъ трудомъ. Люди взаимно обмѣниваются теперь подарками по дружбѣ; купля же и продажа считаются абсолютно несовмѣстными съ чувствомъ взаимнаго расположенія и безкорыстія, одушевляющими гражданъ, и чувствомъ общности интересовъ, на которомъ зиждется нашъ общественный строй. По нашимъ понятіямъ, купля и продажа, со всѣми ихъ послѣдствіями по самой своей сущности, явленія противообщественныя. Они развиваютъ эгоизмъ, въ ущербъ другимъ качествамъ человѣка. Ни одно общество, члены котораго воспитаны въ подобной школѣ, не въ силахъ подняться надъ уровнемъ весьма низменной степени цивилизаціи.

-- Какъ же если случится вамъ издержать болѣе ассигновки по вашему чеку?

-- Сумма ея такъ велика, что скорѣе мы далеко не истратимъ ее то,-- возразилъ докторъ Литъ,-- но если бы исключительныя издержки истощили ее до конца, въ такомъ случаѣ имѣется возможность воспользоваться небольшимъ авансомъ изъ кредита будущаго года, хотя этотъ обычай отнюдь не поощряется, и при этой льготѣ, въ цѣляхъ пресѣченія зла, дѣлается большой учетъ. Само собою разумѣется, что человѣкъ, признанный за безпечнаго расточителя, получалъ бы свое содержаніе по-мѣсячно или по-недѣльно, а въ случаѣ необходимости, его и совсѣмъ лишили бы права распоряжаться имъ.

-- Если вы не издерживаете вашего пайка, онъ конечно, долженъ наростать?

-- Это тоже допускается въ извѣстныхъ предѣлахъ, къ случаѣ предстоящихъ чрезвычайныхъ затратъ. Но безъ предварительнаго заявленія о нихъ, напротивъ считается, что гражданинъ, не расходующій своего кредита сполна, не нуждается въ немъ, и излишекъ обращается въ общее достояніе.

-- Ну, подобная система не поощряетъ гражданъ къ экономіи,-- замѣтилъ я.

-- Да этого и не имѣютъ въ виду,-- былъ отвѣтъ. Нація богата и не желаетъ, чтобы ея народъ отказывалъ себѣ въ какомъ бы то ни было благѣ. Въ ваше время людямъ приходилось дѣлать запасы вещей и денегъ, на случай недостатка средствъ къ существованію, а также въ цѣляхъ обезпеченія своихъ дѣтей. Необходимость эта обратила бережливость въ добродѣтель. Теперь она не имѣла бы уже такой похвальной цѣли, а, утративъ свою полезность, перестала считаться добродѣтелью. Никто не заботится теперь о завтрашнемъ днѣ ни для себя, ни для своихъ дѣтей, такъ какъ государство гарантируетъ пропитаніе, воспитаніе и комфортабельное содержаніе каждаго гражданина отъ колыбели до могилы.

-- Это даже очень большая гарантія,-- воскликнулъ я.-- Чѣмъ же обезпечивается, что трудъ даннаго человѣка вознаградитъ націю за потраченное на него? въ цѣломъ, общество можетъ быть въ состояніи содержать всѣхъ своихъ членовъ; но одни будутъ зарабатывать менѣе, чѣмъ необходимо для ихъ содержанія, другіе -- болѣе; а это приводитъ насъ опять къ вопросу о жалованьѣ, о которомъ вы до сихъ поръ, еще не сказали ни слова. Если вы помните, разговоръ нашъ прервался вчера вечеромъ какъ разъ на этомъ пунктѣ; и я еще разъ повторю, что говорилъ вчера,-- тутъ-то, по моему мнѣнію, національная промышленная система, какова ваша, и встрѣтятъ наибольшія затрудненія. Какимъ образомъ вы можете, еще разъ спрашиваю я, установить соотвѣтственное вознагражденіе и плату для столь разнообразныхъ и несоизмѣримыхъ родовъ пронятій, необходимыхъ для служенія обществу? Въ наше время рыночная оцѣнка опредѣляла цѣну, какъ всевозможнаго рода труда, такъ и товаровъ. Предприниматель платилъ, по возможности, меньше, а работники брали столько, сколько могли. Не спорю,-- въ нравственномъ отношеніи система эта не быта удовлетворительна, но она, по крайней мѣрѣ, давала намъ хотя и грубую, но готовую формулу для разрѣшенія вопроса, который ежедневно десять тысячъ разъ требовалъ рѣшенія, при условія мірового прогресса. Намъ казалось, что много удобопримѣнимаго средства не существуетъ.

-- Да,-- согласился докторъ Литъ,-- иначе и быть не могло при вашей системѣ, въ которой интересы отдѣльной личности шли въ разрѣзъ съ интересами каждаго изъ остальныхъ. Но было бы печально, если бы человѣчество не изобрѣло лучшаго метода, такъ какъ вашъ былъ просто примѣненіемъ къ взаимнымъ отношеніямъ людей дьявольскаго правила: "твоя бѣда -- мое счастье". Вознагражденіе за какой нибудь трудъ зависѣло не отъ трудности, опасности или утомительности его, ибо, повидимому, во всемъ мірѣ самый опасный, самый тяжелый и самый непріятный трудъ отбывался классомъ людей, оплачивавшимся хуже всѣхъ,-- а зависѣло оно единственно отъ стѣсненнаго положенія тѣхъ, кто нуждался въ заработкѣ.

-- Со всѣмъ этимъ можно согласиться,-- подтвердилъ я.-- Но при всѣхъ своихъ недостаткахъ эта система установленія цѣнъ, въ зависимости отъ спроса и предложенія, все-таки была практична, и я не могу представить себѣ, что вы могли придумать взамѣнъ ея. Такъ какъ государство остается единственнымъ предпринимателемъ, то, конечно, не существуетъ ни рабочаго рынка, ни рыночныхъ цѣнъ. Всякаго рода жалованье должно произвольно назначаться правительствомъ. Я не могу представать себѣ болѣе сложной и щекотливой обязанности, которая, какъ бы ни исполнялась она, навѣрное породитъ всеобщее недовольство.

-- Извините, пожалуйста,-- возразилъ докторъ Литъ.-- Но, мнѣ кажется, вы преувеличиваете трудность положенія. Представьте себѣ, что администрація, состоящая изъ разумныхъ людей, уполномочена назначатъ жалованье за всевозможнаго рода работы при такой системѣ, которая, подобно нашей, вмѣстѣ съ свободнымъ выборомъ профессіи гарантировала бы дли всѣхъ возможность имѣть занятіе. Неужели вы не видите, что, какъ бы ни была неудовлетворительна первая оцѣнка, ошибки вскорѣ исправятся: сами собою? Покровительствуемыя профессіи привлекали бы слишкомъ много охотниковъ, а обойденныя -- слишкомъ мало, и это продолжалось бы до тѣхъ поръ, пока ошибка не была бы устранена. Но на это я обращаю вниманіе только мимоходомъ, такъ какъ этотъ способъ оцѣнки, при всей своей практичности, не входитъ въ составъ нашей системы.

-- Какимъ же образомъ вы устанавливаете жалованье?-- спросилъ я еще разъ.

Подумавъ нѣсколько минутъ, докторъ Литъ отвѣчалъ;

-- Я, конечно, настолько-то знаю вашъ старый порядокъ вещей, чтобы понять, что вы подразумеваете подъ этимъ вопросомъ; но нынѣшній порядокъ вещей въ данномъ случаѣ настолько отличенъ отъ стараго, что я нѣсколько затрудняюсь возможно яснѣе отвѣчать на вашъ вопросъ. Вы спрашиваете меня, какъ мы регулируемъ жалованье; я вамъ могу на это сказать только, что къ новѣйшей общественной экономіи нѣтъ понятія, которое соотвѣтствовало бы тому, что въ ваше время разумѣлось подъ жалованьемъ.

-- Вы хотите сказать, что у васъ нѣтъ денегъ для уплаты жалованья? Но предоставляемое рабочему право на пользованіе товарами изъ общественныхъ складовъ соотвѣтствуетъ тому, что у насъ считалось жалованьемъ. Какимъ же образомъ опредѣляется размѣръ кредита рабочимъ въ различныхъ отрасляхъ? Но какому праву каждый отдѣльно претендуетъ на свою особую долю? На какомъ основаніи опредѣляется его доля?

-- Право его,-- сказалъ докторъ Литъ,-- человѣчность. Его претензія основывается на томъ фактѣ, что онъ человѣкъ.

-- Что онъ человѣкъ?-- спросилъ я съ недовѣріемъ.-- Уже не хотите ли вы этимъ сказать, что всѣ имѣютъ одинаковую долю?

-- Совершенно вѣрно.

Читатели этой книги, не видѣвшіе въ дѣйствительности иного порядка вещей, и знакомые только изъ исторіи съ прежними временами, когда господствовала совершенно другая система, конечно, не въ состояніи вообразить, въ какое изумленіе повергло меня простое разъясненіе доктора Лита.

-- Вы видите,-- сказалъ онъ, улыбаясь -- что у насъ не только нѣтъ денегъ для уплаты жалованья, но, какъ я вамъ уже пояснилъ, вообще ничего подходящаго къ вашему понятію о жалованьѣ.

Тутъ я уже настолько оправился отъ изумленія, что могъ высказать нѣсколько критическихъ замѣчаній, которыя у меня, какъ у человѣка девятнадцатаго столѣтія, были на готовѣ.

-- Нѣкоторые люди работаютъ вдвое скорѣе другихъ!-- воскликнулъ я.-- Неужели способные работники удовольствуются системой, которая ставитъ ихъ на одну доску съ посредственностью?

-- Мы,-- возразилъ докторъ Литъ,-- не подаемъ ни малѣйшаго повода къ какой либо жалобѣ на несправедливость, устанавливая для всѣхъ одинаковое мѣрило труда.

-- Желалъ бы я знать, какъ это вы достигаете, когда едва ли найдется двое людей, силы которыхъ были бы одинаковы?

-- Ничего не можетъ быть проще,-- сказалъ докторъ Литъ,-- Мы требуемъ отъ каждаго, чтобы онъ дѣлалъ одинаковое усиліе, т. е. мы добиваемся отъ него лучшей работы, на какую онъ способенъ.

-- Допустимъ, что всѣ дѣлаютъ наилучшее изъ того, что они въ силахъ сдѣлать,-- отвѣчалъ я,-- все же продуктъ труда одного бываетъ вдвое больше, чѣмъ работа другого.

-- Вполнѣ справедливо,-- возразилъ докторъ Литъ,-- количественная сторона работы не имѣетъ никакого отношенія къ выясненію нашего вопроса. Рѣчь идетъ о заслугахъ. Заслуга же есть понятіе нравственное, а величина продукта труда -- матеріальное. Курьезна была бы та логика, которая пыталась бы рѣшать нравственный вопросъ по матеріальному масштабу. При оцѣнкѣ заслугъ можетъ приниматься въ разсчетъ лишь степень усилій. Всѣ производящіе наилучшее соразмѣрно своимъ силамъ производятъ одинаково. Дарованіе человѣка, хотя бы самое божественное, опредѣляетъ только мѣрку его обязанности. Человѣкъ большихъ способностей, который не дѣлаетъ всего того, что онъ въ силахъ, хотя бы и произвелъ больше, нежели человѣкъ мало даровитый, исполняющій свою работу наилучшимъ образомъ, считается работникомъ менѣе достойнымъ, чѣмъ послѣдній, и умираетъ должникомъ своихъ собратьевъ. Создатель ставитъ задачи людямъ по способностямъ, какія имъ дарованы; мы же просто требуемъ исполненія этихъ задачъ.

-- Безъ сомнѣнія, это очень благородная философія,-- сказалъ я,-- тѣмъ не менѣе кажется жестокимъ, что тотъ, кто производитъ вдвое болѣе, чѣмъ другой, даже предполагая наилучшую производительность во всѣхъ случаюсь, долженъ довольствоваться одинаковой долей въ доходахъ.

-- Неужели въ самомъ дѣлѣ это такъ представляется вамъ?-- возразилъ докторъ Литъ.-- А мнѣ вотъ это то и кажется очень страннымъ. Теперь люди такъ понимаютъ дѣло.- каждый, способный при одинаковыхъ усиліяхъ сдѣлать вдвое болѣе, нежели другой, вмѣсто награды за это, заслуживаетъ наказанія, если не дѣлаетъ всего того, что онъ можетъ. Развѣ вы въ девятнадцатомъ столѣтіи награждали лошадь за то, что она везла тяжесть большую, чѣмъ козелъ? Теперь мы отхлестали бы ее кнутомъ, если бы она не свезла этой тяжести, на томъ основаніи, что она должна это сдѣлать, такъ какъ она гораздо сильнѣе. Удивительно, какъ мѣняются нравственные масштабы.

При этомъ докторъ такъ прищурилъ глаза, что я разсмѣялся.

-- Я думаю,-- сказалъ я,-- настоящая причина того, что мы награждали людей за ихъ дарованія, а отъ лошадей и козловъ требовали въ отдѣльности той работы, къ которой они предназначены, заключалась въ томъ, что животныя, какъ твари неразумныя по природѣ, дѣлали все, что могли, тогда какъ людей можно побудить къ тому же лишь вознагражденіемъ сообразно съ количествомъ ихъ работы. Это заставляетъ меня спросить, если только человѣческая природа не измѣнилась совершенно въ періодъ столѣтія, неужели вы не подчиняетесь подобной необходимости?

-- Подчиняемся,-- отвѣчалъ докторъ Литъ -- Я не думаю, чтобъ въ этомъ отношеніи произошла какая нибудь перемѣна въ человѣческой природѣ. Она все еще такъ устроена, что необходимы особенныя побудительныя средства въ видѣ призовъ и преимуществъ, чтобы вызвать у человѣка средняго уровня наивысшее напряженіе его силъ въ какомъ бы то ни было направленіи.