I
Двадцатого октября 1956 года к вечеру погода окончательно испортилась. Над зданиями Главного астрономического института нависли серые низкие облака. Холодная изморось легким полупрозрачным туманом стояла за окнами директорского кабинета.
Михаил Сергеевич позвонил домой, чтобы его не ждали к ужину, мягко положил трубку и подошел к окну. Он слышал сердитые завывания осеннего ветра, несшиеся со взморья. Туман сгущался. Несколько дождевых капель ударили в стекло и лениво поползли влажными струйками.
Михаил Сергеевич аккуратно задернул тяжелые бархатные портьеры на обоих окнах кабинета.
Сегодня он решил поработать здесь.
Было заведено, что ровно в 23.45 дежурный ассистент, войдя в кабинет, докладывает, что подано авто.
Этого порядка Михаил Сергеевич держался уже семь лет и гордился этим, считая, что педантичность в житейских мелочах особенно нужна ему, чьи астрономические вычисления всегда вызывали изумление и восторг изящной четкостью формул.
Потолок с массивной бронзовой люстрой скрывался в полумраке, и лишь приятный свет настольной лампы освещал письменный прибор и серебряный бювар с надписью:
Дорогому другу и учителю директору ГАИ, академику М. С. Солнцеву от любящих учеников и сотоварищей по работе. 1 мая 1952 г.
Академик любил работать вечерами за этим столом, когда хлопотливые директорские обязанности за день выполнены, когда за окнами шуршит дождь, а в кабинете все знакомо, привычно, уютно и любимая работа с особой силой зовет к себе.
Академик опустился в кресло и нажал кнопку. Открылась дверь, и тонкая фигура девушки показалась на пороге.
— Звали, Михаил Сергеевич?
— Да, — ответил академик, стараясь разглядеть лицо девушки.
Мягко ступая по пушистому ковру, она приблизилась к столу.
— А, — приветливо сказал академик, — сегодня дежурный ассистент вы, Татьяна Юрьевна? Мой телефон переведите к себе. Я буду работать, как всегда, до без четверти двенадцать. Кто дежурный в вестибюле?
— Вахтер Яковлев…
— Скажите ему, чтоб ко мне никого не пропускать. Если что-нибудь важное, то пусть он сначала позвонит вам, а вы уж сами разберитесь. Если позвонит из Физического института Ларион Петрович, то соедините со мной немедленно.
— Слушаю, Михаил Сергеевич.
— Кажется, все… Ах, да… Если у вас на плитке вскипел чайник, то, пожалуйста, принесите, благодетельница, чашку чая…
— С удовольствием, — улыбнулась ассистентка.
Если Солнцев назвал «благодетельницей», то, значит, он в хорошем настроении и дежурство обещает быть спокойным. А то бывает, что Солнцев вдруг среди ночи даст срочное задание, перебудит всех дежурных, усадит за сложные вычисления, и потом наутро в ГАИ начнутся шутливые разговоры, что «начальство изволило капризничать».
Через минуту чашка чая, от которой шел ароматный пар, была поставлена на стол. Академик поблагодарил ассистентку и добавил:
— Я могу заработаться и забыть. Поэтому, как всегда, войдите сюда ровно в двадцать три сорок пять и на помните.
— Будьте покойны, Михаил Сергеевич. Точно в двадцать три сорок пять.
Академик кивком головы отпустил ассистентку. Она бесшумно вышла, плотно затворив за собою тяжелую дубовую дверь.
Академик Солнцев любил астрономию и гордился тем, что она старше всех остальных естественных наук. В школьные годы рассказ учителя о строении вселенной произвел на Михаила Сергеевича потрясающее впечатление, а в университетскую обсерваторию, где находился телескоп, он впервые вошел с чувством благоговения. Теперь, когда его работы о строении, движении и развитии звездных систем получили всеобщее признание, он считал своей обязанностью делиться знаниями с молодежью. Он неустанно повторял в популярных книгах, что знакомство с астрономией обязательно для каждого, кто хочет расширить свой умственный кругозор и уяснить себе положение человека во вселенной.
Сегодня академику надо было написать для популярного журнала очерк «Что мы знаем о солнечной системе?» Ему хотелось начать заочную беседу с молодежью возможно теплее и оригинальнее. Он знал чарующую силу поэтических строф, и книги любимых стихов всегда были у него под рукой. Развернув книгу чешского поэта Болеслава Люченека, он прочитал строчки, которые ему нравились:
Я — мечтатель. Отлично помню, как однажды
Увидал я город, которого достигнуть
Желал я долго, страстно…
В долине он лежал, таинственный и скрытый.
Но башен острия внезапно
Блеснули предо мной вдали
Сквозь облака, разорванные солнцем.
Туман сгустился сноса скоро,
И город, тьмой объятый, вдруг
Исчез навеки. Прощай! Я рад, что хоть на миг
Увидел я тебя.
Академик вздохнул, начал писать и скоро всецело погрузился в работу. Он писал, что науке известно девять больших планет и около двух тысяч малых, называемых астероидами. Все эти небесные тела вращаются в ту же сторону, в какую вращается Солнце.
«Размеры планет, — писал ученый, — ничтожно малы в сравнении с Солнцем и расстояниями, которые их разделяют. Представим себе наше Солнце уменьшенным до размеров вишни. Тогда наши планеты оказались бы мельчайшими пылинками. Пылинку Землю пришлось бы поместить от вишни Солнца на расстоянии метра, а пылинку — девятую планету Плутон на 40 метров. Если мы захотим в том же масштабе показать расстояние от Солнца до ближайшей звезды, то вторую вишню нам придется поместить на расстоянии 270 километров от первой…»
Погрузившись в свои мысли, академик не сразу сообразил, что за окном слышатся какие-то странные звуки: как будто джаз, настраивая инструменты, приближается к самым стеклам.
— Что такое? — пробормотал академик.
Сунув карандаш в карман, он шагнул к окну и раздвинул портьеры. Густая тьма казалась черной, будто стекла нарочно замазали чернилами. Академик приблизил лицо к холодному стеклу. В то же мгновение ослепительный свет, как молниеносный бриллиантовый поток метеоров, на секунду озарил то, что было скрыто непроглядной тьмой.
Как в солнечный полдень, совершенно ясно увидал академик знакомый институтский двор и величественное здание обсерватории с широким куполом, вершины оголенных деревьев и внизу за ними неповторимые очертания родного города. Тут же, под самым окном, увидал он влажный асфальт площадки, часть подъезда и зеленоватый силуэт маленькой сигарообразной автомашины. И снова все погрузилось во тьму. Ошеломленный неожиданностью, академик отшатнулся и закрыл портьеры. Он сделал усилие, чтобы овладеть собой, и медленно расправил странно застывшие пальцы. Хронометр показывал одиннадцать часов сорок четыре минуты.
За спиной академика растворилась дверь, и кто-то вошел в кабинет.
— Это вы, Татьяна Юрьевна? — спросил академик, не оборачиваясь. Он был еще во власти пережитого волнения.
— Нет. Это я, — ответил незнакомый голос.
Академик быстро обернулся.
— Кто? Кто вы?
В полумраке кабинета, слабым контуром вырисовываясь на фоне двери, стоял стройный, высокий человек.
II
— Простите, — произнес вошедший вежливо. — Здесь ужасно темно. Немудрено, что вы меня не узнали, Михаил Сергеевич. Это я, Юра.
Вероятно, человек повернул выключатель, потому что свет люстры озарил кабинет и красивые отсветы заиграли на шкафах красного дерева и на гравюрах.
— Я Юра, ваш ученик… Добрый вечер, — поклонился человек и улыбнулся молодой конфузливой улыбкой.
Академик раскрыл руки в широком приветственном жесте.
— Юрочка? — воскликнул он. — Вы? Юрий Кичигин? Лучший из моего аспирантского созвездия 1941 года?
Они обменялись крепким рукопожатием. Академик, взволнованный неожиданным визитом, суетился, не зная, куда лучше усадить дорогого гостя.
— Каким образом? Сразу, как космический вихрь! А, признаться, я вас и любил за ваши порывы. Мне всегда казалось, что ваш жизненный путь описывает очень интересную параболу в пространстве и времени. Ну, милый Юриссимус, садитесь в кресло и повествуйте. Как вы молодо выглядите, удивительно…
Да, Юра совсем не изменился. На его таком милом и знакомом лице не было ни одной морщинки. У Юры был такой же, как и раньше, безукоризненный пробор, крахмальный воротничок был повязан тем же синеватым галстуком в полоску, а серый изящный костюм был давно знаком академику.
Юра самым вежливым образом подождал, пока академик первый опустился в глубокое кожаное кресло около шкафа, и потом тоже сел.
Академик видел, что темные глаза Юры смотрят него с каким-то особым выраженном надежды и просьбы, и произнес:
— Повествуйте…
Юра поправил галстук.
— Меня привело сюда чрезвычайное обстоятельство. Я к вам с большой просьбой…
Академик нетерпеливо повернулся в кресле.
— Любую вашу просьбу выполню, но сначала расскажите, где вы пропадали. Только подумать!.. Я с Кичигиным вожусь как с будущим преемником по кафедре. За сочинение по теории звездных потоков Кичигин получает золотую медаль. Вдруг мысли Кичигина начинают описывать какую-то сложнейшую параболу, и он придумывает новую гипотезу[1] происхождения планетной системы. А потом, разбив вдребезги теории Джинса, Ресселя и Эдингтона[2], Кичигин вдруг внезапно исчезает, даже толком не объяснив никому куда… То ли на Памир, то ли в Тибет…
— Я все время был на Алтае, — скромно ответил Юра.
— Хорош, нечего сказать! — усмехнулся академик. — В отшельники записался? В мечтатели? А я без вас тут, как без правой руки. Надо было восстанавливать обсерваторию. Проклятая немчура подсобные помещения взорвала, инструментарий разграбила… И такие негодяи — библиотечными документами печки топили!.. В здании, где ваша лаборатория была, помните, рядом с меридианным кругом, гитлеровские обезьяны, чорт[3] их побери, устроили не то свинарник, не то конюшню…
— Знаю, — отозвался Юра.
— Но мы за эти годы времени не теряли. Завтра покажу вам, чего мы тут настроили. Ахнете…
— Я ведь тоже строил, только в другом месте. О моей поездке на Алтай я не имел тогда права особенно распространяться. Алтайская высокогорная обсерватория построена мною. Вы, конечно, читали мои статьи… Профессор Кричигин…
— Что? — изумился академик. — Кричигин? Переменили фамилию?
— Да. Вернее, уточнил правописание, исправил ошибку паспортиста. Мой отец носил фамилию Кричигин. Только после войны и узнал о его геройской смерти на фронте, и я… вы понимаете…
Полузакрыв глаза, академик вспоминал:
— Да, да… Я статьи ваши читал, но не одобрил. Вы не только мечтатель — вы фантазер. Вижу, вы сейчас мне скажете, как и тогда, на экзамене, что в каждой гипотезе имеется элемент фантазии. Элемент, благодетель, а не основа. Нюанс, а не корень!.. Ну, да ладно, теперь слушаю вас, профессор.
Академик превратился во внимательного слушателя. Юра заговорил несколько взволнованно:
— Время страшно дорого, я очень спешил к вам и поэтому буду краток. Я не видался с вами ровно пятнадцать лет. Вы тоже, дорогой учитель, ничуть не изменились.
— Э, — отозвался академик, — мне накануне следующего новолуния стукнет шестьдесят первый. А вам, простите, сколько?
— Тридцать пятый… Вы правы, Михаил Сергеевич, за последние годы жизнь моя описала не столько, пожалуй, параболу, сколько довольно сложную замкнутую кривую второго порядка, если выражаться математически. Я увлекся происхождением планетной системы и нашел возможным объяснить все исключительно внутренними процессами, происходившими в солнечном ядре, когда этот желтый карлик был пульсирующим гигантом, подобным любой из Цефеид[4]. Но моя замкнутая, естественно, пошла к противоположной точке…
— К поляре? — счел необходимым вставить академик. Разговор начинал ему нравиться. Он любил математическую образность в речах астрономов.
— Совершенно верно. Когда грозные статьи профессоров из обсерватории Маунт-Вилсон разнесли меня в пух и прах, я не успокоился, даже не обиделся. Я стал искать новых доказательств своей правоты. Пришлось на Алтае засесть за проверку законов небесной механики.
— О! — развел руками академик. — Вы что же, на самого Ньютона восстали? Против закона всемирного тяготения? Ну, знаете… Впрочем, продолжайте… Я сейчас с вами разделаюсь…
Юра слегка пожал плечами:
— Пожалуйста… Тщательное углубление в законы, которые нам кажутся вечными, убедило меня, что гений Ньютона прав на отрезок времени, исчисляемый лишь сотней миллионов лет. Впрочем, главное не в этом. Скажу только, что некоторые плодотворные мысли у меня явились, когда законы небесной механики я начал прилагать к физике атома. Это позволило мне теперь притти и к некоторым практическим выводам…
— Гм! Конкретно? — буркнул академик. — Интересная поляра, — добавил он насмешливо.
— Вы знаете, что в астрономии есть несколько случаев, когда движения светил, вычисленные совершенно точно по правилам классической небесной механики, не совпадают с данными точнейших же наблюдений. Не совпадают… Возьмем известную комету Энке. Изменения в ее движении загадочны. Почему?
— А вы не знаете? — засмеялся академик, чувствуя легкое раздражение. — Потрудитесь взять вот из этого шкафа, третья полка слева, астрономический календарь и посмотрите. Там черным по белому напечатаны поправки к вычислениям…
— Я помню все поправки наизусть, — усмехнулся и Юра. — Но мне думается, что цифры поправок являются лишь отражением неизвестного пока физического факта, который мы обязаны узнать.
— Ага, — с деланным мрачным спокойствием произнес академик, вынимая носовой платок и вытирая внезапно вспотевший лоб. — Вы, Юрочка, еретик! Сейчас вы мне напомните планету Меркурий…
— Да, — кивнул головой Юра. — Почему эллипс, по которому движется Меркурий, ближайшая к Солнцу планета, поворачивается на большой оси слишком быстро? Почему каждый год надо делать бесконечные поправки? Ну да, все полагают или полагали, что это ускорение вызывается притяжением неизвестной планеты, еще более близкой к Солнцу, чем Меркурий. Но даже тридцать тысяч фотоснимков обсерваторий всего мира не обнаружили ни малейшего намека на такую планету. Сотни астрономов обшарили телескопами всю небесную сферу и нигде не нашли. Они и не могли найти ее…
— Потому что ее не существует, — окончательно раздражаясь, пробурчал академик.
— Совсем не потому, — деликатно возразил Юра. — Десятая большая планета в нашей солнечной системе существует.
III
Этого академик не мог выдержать. Он вскочил с кресла.
— Да вы что, смеетесь надо мною? Каждый школьник знает, что вокруг Солнца обращается девять больших планет. Девять, уважаемый профессор!
И он стал считать по пальцам:
— Меркурий — раз… Венера — два… Вот эта-с планета, на которой мы сейчас стоим… — в раздражении академик даже потопал правей ногой по пушистому текинскому ковру, — Земля — три… Марс… Юпитер… Сатурн… Уран… Нептун и, наконец, — и академик загнул девятый палец, — Плутон — девятый! То есть девятая… — Он чуть ли не к самому носу Юры протянул руки с загнутыми пальцами. Лишь большой палец левой руки остался незагнутым и теперь довольно вызывающе торчал кверху.
Юра даже не улыбнулся. Он тоже протянул академику оттопыренный палец правой руки и постукал по нему кончиком указательного левой:
— Вот она самая и есть… десятая…
— Так-с, — стараясь успокоиться и что-то соображая, сказал академик.
Он пошарил по карманам, вынул очешник и надел очки, которые надевал только в торжественные минуты ожесточенных научных диспутов. Он поглядел на Юру. Теперь через стекла лицо Юры показалось ему несколько располневшим. Он заложил руки за спину и задал деловой вопрос тоном человека, решившегося ничему больше не удивляться:
— Десятая? Орбита ее внутри орбиты Меркурия?
— Нет.
— Десятая… за Плутоном?
— Нет.
— Тогда скажите основные данные вашей десятой.
Академик сказал это холодным тоном экзаминатора и пошевелил пальцами, ощупывая в кармане карандаш и ожидая момента, когда со спокойной совестью можно будет поставить Юре если не нуль, то жирную единицу.
Юра встал перед учителем и уверенным тоном десятиклассника, вынувшего счастливый билет, заговорил:
— Среднее расстояние Десятой от Солнца сто сорок девять миллионов пятьсот тысяч километров. Скорость движения по орбите двадцать девять и семьдесят пять сотых километра в секунду. Масса Десятой примерно в триста тридцать тысяч раз меньше массы Солнца…
Лицо академика то бледнело, то краснело. Он еле сдерживал себя.
— Довольно! — прервал он. — Вы, вероятно, ослышались. Я спрашиваю о данных вашей десятой планеты, а вы мне лепечете всем известные данные о Земле. Ну, скажите еще, что Десятая движется по эллипсу, в одном из фокусов которого находится Солнце, что она обращается вокруг него в течение трехсот шестидесяти пяти дней пяти часов сорока восьми минут и сорока шести секунд… Скажите, я поставлю вам единицу и выгоню вон отсюда.
Юра видел, что нижняя челюсть академика затряслась от бешенства, и скромно потупил глаза.
— Я не могу пока утверждать продолжительности тропического года Десятой, так как не знаю скорости ее вращения вокруг оси. Но можно предполагать, что данные этого вращения примерно те же, что изволили сказать вы. Самое важное то, что Десятая обращается вокруг Солнца по той же самой орбите, что и наша Земля… — И, как бы для большей убедительности, Юра без всякой насмешки постучал каблуком по ковру, сохраняя на лице бесстрастие ученого, которого даже под дулом револьвера никому не удастся разубедить, что единица, умноженная на единицу, равняется единице.
Очки академика сами собой всползли ему на лоб. Он крикнул:
— Вторая Земля?
— Да, — ответил Юра. — Десятая есть точный дублет нашей Третьей.
IV
Академик молча подошел к столу и взял чашку с чаем. Ему захотелось вылить содержимое чашки себе на голову. Но он жадно выпил чай, оказавшийся холодным, как вода из-под крана. Это освежило академика. Он осторожно поставил чашку на блюдце и обернулся.
Юра сидел на ручке кресла, положив ногу на ногу, и говорил:
— Я вовсе не шучу… Извините, если я сказал вам что-нибудь неприятное… Но уверяю, мои вычисления совершенно точны… Правда, Десятую нельзя наблюдать с Земли. Я объясню почему. Представьте себе, Михаил Сергеевич, что по одной и той же орбите вокруг Солнца обращаются две в основном примерно одинаковые планеты: Земля и ее дублет — Десятая. В каждый момент передвижения они находятся на противоположных точках орбиты. Так как поперечник каждой из этих планет в сто девять раз меньше поперечника Солнца, то самый простой геометрический чертеж скажет вам, что они друг для друга невидимы…
Академик попятился от Юры и машинально сел на край стола.
Юра продолжал невозмутимо:
— Вообразите: два крохотных шарика вращаются на штанге вокруг огромного шара, а мы с вами, чуточные, величиной в тысячи раз меньше самого маленького микроба, находимся на одном из шариков… Сможем ли мы увидеть когда-либо противоположный шарик, скрытый за огромным шаром?
Академик утвердительно закивал головой:
— Два маковых зерна, обращающиеся вокруг крупной мичуринской вишни?
— Вот именно, — обрадованно засмеялся Юра. — Или еще лучше — два электрона вокруг ядра гелия. Совершенно реально…
Брови академика нахмурились.
— Утверждаемую вами «реальность» — беру ее в кавычки — мы сейчас проверим единственно правильным способом: математически. Пишите задачу: «Вычислить истинное положение Меркурия…»
Юра достал блокнот, стряхнул карманное перо и приготовился писать. Академик диктовал:
— «…Мер-ку-рия на двадцатое октября 1956 года по звездному времени двенадцать часов…» Напоминаю: дуга попятного движения двенадцать градусов. Вычисляйте с учетом существования вашей Десятой…
Юра начал вычисление и вскоре подал своему учителю исписанную страничку блокнота.
— Гм! Проверим, — недоверчиво произнес академик, вынув из кармана пиджака логарифмическую линейку.
Привычным взглядом он просмотрел записи Юры, прикинул по линейке, потом подбежал к шкафу и выдернул из стопки томов книгу. Торопливо перелистал и почти в изнеможении прошептал:
— Верно.
Книга выпала из его внезапно ослабевших пальцев.
Юра поднял книгу и поставил ее на прежнее место в шкафу.
— Благодарю вас, Михаил Сергеевич… — сказал Юра. — Я давно хотел обратиться к вам, но несколько побаивался. Вы очень строги. Решение мое прибыть к вам созрело сегодня вечером… Я был уверен, что вы отлично разберетесь в моем открытии. Но я бы просил вас убедиться окончательно.
— Чего вы от меня хотите? — спросил академик, совершенно ошеломленный.
— Я бы просил вас сейчас же посмотреть… удостовериться… Может быть, вы согласитесь проехать со мной?
Юра сказал еще что-то, но академик недослышал. Он был слишком погружен в мысли, которые нахлынули на него.
«Это, во всяком случае, что-то интересное. Разве можно отказать ему? Вероятно, приглашает к себе посмотреть его материалы… Неужели он сделал такое удивительное открытие? Поеду. Кстати, авто у подъезда…»
— Согласен, — сказал академик, забыв все на свете. — Отправляемся.
Предупредительно раскрыв дверь, Юра пропустил ученого вперед.
Академик прошел мимо вахтера, тихо посапывавшего в полуосвещенном вестибюле. Сильная рука Юры поддержала ученого, когда он перешагнул через порог парадной двери, бесшумно распахнувшейся перед ними.
V
Ночь была прохладна и странно тиха. Академик увидал глубокое чистое осеннее небо, усеянное звездами. Ковш Большой Медведицы висел на севере — вправо и вниз от Полярной звезды. Выше блистала пятизвездная Кассиопея, а созвездия Лебедь и Орел выделялись почти в зените. Дождь перестал, и со взморья тянуло приятной свежестью. В неверном отсвете знакомых звезд академик быстро спустился по влажным ступенькам подъезда. Он слышал, как Юра открыл дверцу авто.
— Располагайтесь поудобнее, — услышал он голос Юры.
Нащупав рукой мягкое сиденье, академик уселся и откинулся головою на подушку. Юра занял место шофера. Зажглась крохотная лампочка, как голубая звездочка, и этот миниатюрный светлячок позволил академику разглядеть небольшую кабинку, распределительный щиток и широкую спину Юры…
Академик перебирал в памяти малейшие детали разговора о Десятой. Он прикидывал в уме, какие дальнейшие выводы придется сделать, если и остальные вычисления Юры окажутся точными. В этот момент он вспомнил, что не предупредил о своем уходе Татьяну Юрьевну, не позвонил домой и забыл надеть шляпу и пальто…
Двигаемся, — услыхал он задорный голос Юры.
— Хорошо-с, — пробормотал академик, — но шляпа!
Однако ужасный свист и грохот ударили такими потрясающими аккордами, что, конечно, Юра не услышал жалобы о забытой шляпе. Академику показалось, что из-под него выдернули сиденье. Он плотно закрыл глаза не столько от ужаса, сколько от неожиданности…
VI
Потрясающий джаз смолк так же мгновенно, как начался. Академик открыл глаза.
За окнами кабины играл ясный, прозрачный день. Изумительная темносиняя, почти фиолетовая, усеянная странно прекрасными звездами, расстилалась бесконечная даль.
Поморгав, академик мог только выговорить:
— Где мы?
И сейчас же увидел улыбающееся лицо обернувшегося Юры:
— С вашего разрешения — на межпланетном такси.
— Куда?
— На Десятую.
— На планету? — спросил потрясенный академик, чувствуя странную легкость в своем теле. Но это был последний приступ изумления. Он уже не мог спорить против очевидных фактов.
Если все календари мира отчаянно врут, то астрономические ежегодники были вне всяких подозрений. Они всегда честно указывали пределы возможных математических ошибок с точностью до одной десятитысячной. Невозможно было отрицать, что Юра, учтя только силу притяжения своей Десятой, смог блестяще вычислить точное положение этого проклятого Меркурия. Цифры ежегодника подтвердили выводы Юры.
А сейчас Юра мчится в пространстве со скоростью, которой не может определить академик. Вокруг пустота, и, кроме неподвижных звезд, не видно ни одного предмета, по которому можно было бы ориентироваться.
— На Десятую планету, — с довольным видом кивнул Юра. — Реальность ее я хочу доказать гораздо более убедительным способом, чем математически. Ведь существуют алгебраические действия, благодаря которым можно доказать, что дважды два не четыре, а пять, что сумма углов треугольника вовсе не равна двум прямым…
— Терпеть не могу арифметических софизмов[5], — поморщился академик. — Занимательность необязательна в нашей ситуации…
— Совершенно согласен, Михаил Сергеевич. Полагаю, что нам именно и надо применить способ личного знакомства с планетой. Мы нанесем визит Десятой, и реальность ее будет доказана неопровержимо.
— Вам надо было запастись фотоаппаратом или, лучше, портативным аппаратом для киносъемок с достаточным запасом пленки, — заметил академик. — Свидетеля беспристрастнее фото не найти…
— Сказать по правде, — живо заговорил Юра, отвлекшись на минуту от передвижения каких-то рычажков на распределительном щитке, — я думал об этом. Но, признаюсь, не очень-то доверяю фото. Можно снять маленькую лужицу на дороге между двух грязных колей с очень близкого расстояния, а потом увеличить снимок и выдавать его за горный пейзаж с глубоководным озером. На Алтае у меня остался ассистент, который таким способом ухитрялся снимать на болоте поросли мхов и хвощей и потом уверял наивных девушек, что это точная картина тропического леса каменноугольной эпохи…
Это понравилось академику, и он засмеялся.
— Я бы на месте вашего ассистента добавлял, что лес гигантских хвоще-дендров фотографировал не кто иной, как сам Проадам Неандертальский. Фамилия поэтическая, вызывающая мечтательность. Она должна нравиться девушкам.
— А про кино нечего и говорить, — подхватил Юра. — Комбинированной съемкой можно сотворить любые необычайности. Я сам видел на экране обезьяну величиной с дуб мамврийский. Обезьяна влезала на стоэтажный небоскреб, ухитряясь держать одной лапой прелестную блондинку с распущенными волосами, которая голосила так пронзительно, что на выручку прилетела эскадрилья не то «кобр», не то «питонов»…
Он взглянул на показания счетчиков и опять обернулся к академику:
— Пока все в порядке. Летим… вокруг Солнца…
— Вы хотите нагнать Десятую по земной орбите?
— О нет. Есть другой путь, — улыбнулся Юра.
Академик вопросительно поднял брови.
— Неужели вы надумали лететь с Земли на Десятую напрямик? Да мы изжаримся! Вернее, превратимся в пар. В атомы[6], чорт возьми!.. Действительно, рискованное путешествие… и очень продолжительное.
— Что вы, Михаил Сергеевич! — засмеялся Юра. — Ведь мы не пешком идем.
— Еще бы пешком! — насупившись, отозвался академик. — Пешком мы только до Солнца дошагали бы через три с половиной тысячи лет…
— На курьерской «стреле» мы бы доехали в сто восемьдесят. Но мы летим.
— Вижу, — сурово пробурчал академик. — Если ваш аэро… не знаю даже, как назвать… планетоплан, что ли… Если, одним словом, эта штука быстрее «кобр» и «питонов», то мы будем ввинчиваться в пространство лет сорок… Покорнейше благодарю, но мой визит на вашу Десятую никак не состоится по той естественной причине, что до ста лет мне не дожить. Впрочем, вам не придется заботиться о моих похоронах. Как только мы врежемся в Солнце, крематорий с жаром в шесть тысяч градусов по Цельсию будет к моим услугам бесплатно…
— Мы долетим скорее, — загадочно произнес Юра.
— Ага, догадываюсь. — ответил академик: — вы приспособили чудовищную ракету, и теперь мы пожираем расстояние со скоростью снаряда, выпущенного из зенитки последнего образца… Могу я рассчитывать, что половину пути до Десятой, до пересадки на станции «Солнце», мы проедем по вашему графику этак к осени 1964 года? Да мы с голоду ноги протянем…
Юра всплеснул руками:
— Я и не подумал, что вы успели проголодаться! Прогулка по эфиру всегда возбуждает аппетит… Пожалуйста, возьмите в саквояже налево от вас бутерброды и кушайте. Кофе там же, в термосе. На третье — яблоки. Я снял их с дерева у себя в саду на Алтае часа два назад. Прошу вас…
От легкого завтрака академик не отказался. Пространство и время как-то перестали существовать. Остались кабина планетоплана, бутерброды и яблоки. Академик достал бутерброд с ветчиной.
— Благодарю, — сказал он, — но на двоих до 1964 года, кажется, маловато.
— Вы забыли о других скоростях, — заметил Юра.
— Не забыл, а не дошел до них, — отозвался академик, нащупывая в саквояже второй бутерброд. — От Солнца до Земли луч света достигает в течение восьми минут восемнадцати секунд…
Лицо Юры приняло торжественное выражение.
— Наконец-то, дорогой мой, — воскликнул он, — наконец-то я вижу, мы добрались до настоящего пожирателя расстояний!
VII
— Надеюсь, вы без намеков насчет пожирателей, — усмехнулся академик, разглядывая второй аппетитный бутерброд, с черной икрой.
— Я намекаю на свет… Вернее, на частицы света, на известные вам фотоны, — сказал Юра. — Мой планетоплан глотает расстояние со скоростью двести девяносто восемь тысяч километров в секунду…
Академик на мгновение перестал жевать и пробормотал:
— Любопытно, хотя и невероятно.
— Невероятно, но факт. Правда, эта скорость несколько меньше общепринятой. Однако вспомните, что общепринятая скорость света выведена лишь как средняя из немногочисленных наблюдений и опытов. Я убежден, что скорость света действительно может быть различной. Правда, разница не превышает одной-двух тысяч километров в секунду, но она существует и зависит не только от среды, через которую проходит свет, но и от источника света. Хотите, я вам докажу, что свет от Сириуса распространяется с иной скоростью, чем свет от зажженной спички?
Академик поперхнулся и в замешательстве сунул недоеденный бутерброд в жилетный карман.
Юра взглянул на циферблаты счетчиков и озабоченно проговорил:
— У нас остались считанные минуты, поэтому буду краток. Вот уже больше полустолетия наука толковала о колоссальных запасах внутриатомной энергии. Я долго искал подходящие электроны и наконец нашел. Вспомните таблицу Менделеева. В ней остаются незаполненными три места под номерами шестьдесят один, восемьдесят пять и восемьдесят семь.
— Вы открыли новый элемент? — спросил академик.
— Да, я назвал его «радий-два». Он занимает восемьдесят пятый номер в таблице элементов Менделеева и более радиоактивен, чем радий. Его электроны в камере из особой пластмассы превращаются в фотоны, и их энергии вполне достаточно, как видите… — Юра внимательно вгляделся в показания приборов. — Осталось три минуты… Для своего планетоплана я выбрал путь вокруг Солнца по орбите, прямо перпендикулярной плоскости земной орбиты. Описав полуокружность, мы должны будем очутиться на Десятой. Расчет орбиты планетоплана прост. Берем как радиус расстояние от центра Солнца до Земли и высчитываем по формуле два пи-эр, деленные на два. Делим на скорость нашего полета, получаем расстояние в тысячу шестьсот восемьдесят световых секунд. Это составляет точно двадцать восемь минут полета. Мы проговорили ровно двадцать пять минут.
Его прервал академик. С внезапным порывом злости он подскочил на сиденье, крикнув:
— А если никакой Десятой нет?
— Тогда мы, — веско ответил Юра, — облетим вокруг Солнца по оставшейся половине орбиты и вернемся к себе. Фотоны на обратный путь у меня есть.
Через плечо Юра показал академику две черные блестящие коробочки, похожие на плоские пудреницы из папье-маше.
— А если вы… воздушный шофер… — академик почти задыхался от волнения, — если вы промахнетесь при посадке на Землю?
Юра даже не обернулся. Он был занят у приборов и рычагов. Он только пожал плечами:
— Тогда ничего не поделаешь… Да вы не волнуйтесь. Михаил Сергеевич, — тепло сказал Юра. — Ну, будем кружить вокруг нашей Земли, пока свои не выручат. Наши высотники куда угодно доберутся… Хлебните из термоса… Только не из саквояжа, а слева, в кармашке у окна. Чистый лабораторный спирт с водой. Подкрепляет…
Хладнокровие Юры перестало бесить академика. Он покорился неизбежности, уготованной судьбой. Глоток из лабораторного термоса оказался кстати.
«Хорошо!» подумал академик и закрыл глаза в приятной дремоте. Волнения утомили его. Где-то, словно за фанерной перегородкой, слышался отрывистый голос Юры:
— Внимание! Перед нами Десятая… Постараюсь спланировать… Приготовьтесь!
Академик почувствовал толчок в момент посадки планетоплана. Странное спокойствие и лень овладели академиком. Он не испытывал никакого желания посмотреть на Десятую. Он только перевернулся на другой бок и даже слегка всхрапнул.
Но чьи-то руки начали сильно трясти его.
— Да вы живы или нет? Проснитесь! Прилетели! — гремел торжествующий голос Юры над самым ухом академика.
VIII
Академик раскрыл глаза, но ничего не увидал, кроме лампочки распределительного щитка.
— Где мы? — сердито спросил он, не видя, а скорее ощущая, что Юра сидит рядом с ним.
И тут вспомнил все приключения ближайшего часа. Он услышал шорох и догадался, что Юра разыскал саквояж и шарит в поисках бутербродов.
— Да на Десятой, Михаил Сергеевич… На планете…
Юра, видимо, начал жевать ветчину, потому что стал говорить отрывисто и не совсем внятно.
— Только я при посадке маху дал. Боялся, что не дотяну и проскочу мимо… Ну, сгоряча и выпустил в мотор триллиардов пятнадцать лишних фотонов. Переборщил… и перелет дал. Градусов на сто восемьдесят. Не на том меридиане сел. Сами видите, на неосвещенном полушарии… Вокруг ночь… Но, кажется, небо звездное и ветра нет…
— И что из этого следует? — странным для самого себя голосом спросил академик, потому что в голову ему пришла мысль, настолько простая и ясная, что нехватало силы даже рассердиться как следует.
— Как что? — изумился Юра. — Вашим громадным авторитетом вы сегодня поддержали меня. Я не в претензии, что вы сначала строжайше проэкзаменовали меня, проверили. Ваше согласие быть со мной здесь — большая честь для меня… и поэтому уважьте, глубокоуважаемый Михаил Сергеевич, мою просьбу…
— Какую? — сухо спросил академик.
— Сейчас мы должны выйти из кабины, — пояснил Юра. — Пусть ваша нога первой ступит на поверхность Десятой. И я уступаю вам право дать ей название по вашему желанию.
Собственно говоря, соблазн был огромен. Имена греческих и римских богов замелькали в голове академика. Он уже сделал движение, чтобы нащупать ручку дверцы. Но сию же минуту, расталкивая Нептунов, Плутонов и Меркуриев, холодная и отчетливая мысль снова пробралась в мозг, и обычная ирония окрасила слова академика:
— Вы очень остроумный человек, Юра. Я не имею ни малейшего желания пользоваться вашим правом приоритета. Я даже подозреваю, что вы хотите назвать свою Десятую, скажем, «Юриссимус»…
Он не дал Юре прервать себя и продолжал:
— Кстати, не можете ли вы осветить ваше авто?
— К сожалению, при посадке, вероятно, испортились провода, — виновато отозвался Юра.
Академик вяло пожевал губами:
— Так-с… Ловко придумано… — и сказал громче: — А нет ли у вас какого-либо другого осветительного приспособления? Я бы, знаете, удовольствовался даже зажигалкой.
— Некурящий.
— И тут нашел отговорку, — пробормотал академик.
Но Юра радостно воскликнул:
— Хорошо, что напомнили! Со мной карманный фонарик. Вот пригодится… Кажется, поломалось одно из шасси…
Он, видимо, шарил по карманам. Потом сунул фонарик в руку академика.
— Извольте…
Академик нажал кнопку и направил луч света прямо в лицо Юры.
— Ну, бросьте ваши шутки. Перестаньте разыгрывать меня, молодой человек.
Лицо Юры выразило крайнюю степень удивления и тревоги:
— Помилуйте, Михаил Сергеевич, что с вами?
— Со мной? Ничего… — резко заговорил академик. — Но довольно шуток. Я понял все. Вы живете где-то на даче… Не возражайте, я еще никогда не ошибался. Или просто вы завезли меня за город, в глухое место… за стеклами авто я не вижу ни малейшего признака городских зданий.
— Да что вы, Михаил Сергеевич! — взмолился Юра.
— Не возражайте… Вы отвлекли мое внимание разными занимательными выдумками во время поездки… Но я человек серьезный. Ну пошутили, ну посмеялись…
— Уверяю вас, Михаил Сергеевич, — Юра умоляюще сложил руки на груди, — чем хотите поклянусь… и в мыслях не имел. Да разве я посмел бы? Разве я могу себе позволить такие шутки?..
В голосе молодого ученого послышалось такое волнение, что академик смягчился. Он потушил фонарь.
— Если даже это шутка с вашей стороны, милый Юриссимус, — добродушно произнес он, ласково дотрагиваясь в темноте до плеча Юры, — то продолжайте. Я люблю безобидные шутки. Они приносят людям больше пользы, чем полагают иные серьезные сухари.
Юра ответил:
— Вы правы, но это не шутка.
— А если так, — тем же добродушным тоном продолжал академик, — то знаете что? Давайте вступим на почву Десятой вместе. Сразу. Вдвоем. А?
— Великолепно! — засмеялся Юра приподнимаясь. — Позвольте я помогу вам…
Он распахнул дверцу, и приятный теплый воздух овеял взволнованное лицо академика.
— Действительно, кажется, вы примчали меня куда-то очень далеко, — произнес академик. — Шагаем?
— Одна приступочка, Михаил Сергеевич, — предупредил Юра.
Но академик медлил переступить через порожек.
— Посветите-ка, Юрочка. Возьмите фонарик. Вдруг мы в болото угодим…
Луч фонаря осветил почву перед распахнутой дверцей.
— Ничего подобного, — уверял Юра. — Песок. И сухонький. Не то дорожка, не то площадка. Шагаем. Раз, два…
— Три! — подхватил академик, ступая на приятную мягкость песка одновременно с Юрой.
По привычке академик тут же поднял голову и взглянул на небо. Картина раскинувшегося над ним ночного небесного свода поразила его. Не опуская головы, он ощупью схватил за руку Юру и мог только прошептать:
— Смотрите… небо…
IX
Звезды были необычайно крупны, ярки и близки. Казалось, что, приподнявшись на цыпочки, можно схватить любую из этих лучистых игрушек.
Академик с первого же взгляда узнал очертания знакомых созвездий. Но если полчаса тому назад, когда он выходил из директорского корпуса ГАИ, над ним стояли осенние созвездия, соответствовавшие примерно полуночи октября, то теперь наверху развертывалась другая картина. На синем небе величественно сияли апрельские весенние созвездия.
— Вижу, — услыхал академик голос Юры. — Так оно и должно быть. На это место орбиты через шесть месяцев примчится Земля, и тогда люди смогут любоваться этой же самой картиной…
— Что вы говорите! — пожал плечами академик, чувствуя снова прилив раздражения. — Дело обстоит несколько не так. Полярная чуть ли не в зените. Разве мы на Северном полюсе? Теплынь какая… А там? Созвездия Южного полушария?
Но в этот момент Юра взмахнул рукой, и академику пришлось сделать невольный поворот на девяносто градусов влево вокруг собственной вертикальной оси. Он взглянул прямо и почувствовал, что сейчас надо быть хладнокровным, как никогда…
Из-за волнистой линии горизонта, там, где сияли созвездия Рака и Малого Пса, деловито восходили две крупные луны. Они довольно равнодушно, как глаза мирно настроенного чудовища, выглянули из-за далеких холмов, и приятный опаловый свет озарил обоих людей. Сначала академик почувствовал даже некоторую робость от неожиданности. Но тотчас же огромное чувство ни с чем несравнимой радости охватило его.
— Юрисскмус! — вскричал академик. — Трубу!
— Какую? — отозвался Юра.
— Любую… какую хотите! — закричал академик, чувствуя непреодолимое желание затопать ногами. — Только не водосточную и не печную. Tpyбу, чорт возьми!.. Не могу же я спутников Десятой наблюдать невооруженным глазом.
— Понимаю, Михаил Сергеевич, — пробормотал Юра, и академик увидел, как его ученик растерянно почесал затылок, — но…
— Никаких «но»! — даже затрясся академик. — Вы что же, не взяли с собой ни одного инструмента? Вы обязаны были взять с собой лучший менисковый телескоп.
А луны уже выползли из-за холмов и поднялись, явно держа курс на юго-восток. При их свете академик теперь ясно видел Юру рядом с собой.
— Я совершенно не рассчитывал… — виновато начал Юра.
Академик не мог сдержать себя.
— Бинокль! Немедленно! Хотя бы театральный… — прошипел он. — Да поворачивайтесь!
— Ах да, — встрепенулся Юра, — бинокль есть…
— Давайте, — сказал академик, несколько успокаиваясь. — Меня интересует левый спутник.
— Сию минуту, — отозвался Юра и быстро забрался в планетоплан.
Академик не мог оторвать глаз от лун. При некоторой доле воображения их можно было принять за двух милых спутниц, которые, чинно взявшись за руки, совершают восхождение по давно проторенной и знакомой тропинке. Рисунок лунного пейзажа их ничуть не был похож на пейзаж земной луны, хотя на них можно было рассмотреть пятна и очертания вероятных кратеров и горных цепей. Бинокль помог бы разобраться в некоторых деталях. Дрожа от нетерпения, академик крикнул:
— Юриссимус! Скорее! Что вы так долго возитесь?
Неожиданно налетевший легкий ветер заставил академика слегка зажмурить глаза, чтобы песочная пыль не попала в них. Он обернулся, хотел поторопить Юру, но это оказалось лишним.
Планетоплан исчез.
X
Первая мысль академика была, что Юра умчался нарочно. Вероятно, за подзорной трубой на Землю. Тогда примерно через час он вернется, если…
И тогда несколько «если» во всей своей суровой очевидности предстали перед академиком. Если Юра умышленно не захотел оставить его здесь, на Десятой, навсегда… Если у Юры есть в запасе достаточно фотонов для вторичного путешествия на Землю и обратно… Если при возвращении с Земли он опять сумеет припланетиться именно в этом пункте… Вот это и было самым трудным, почти невероятным.
Но если… Академик задумался. Ведь не было обычного ослепительного взрыва фотоновой ракеты и ужасного свиста и грохота… Может быть, Юра и не умчался?
Академик крикнул:
— Юра… Юрочка! Ау! Где вы? Ау…
Где-то отозвалось далекое, чуть слышное эхо: «ау».
Холодное и освежающее спокойствие снизошло иа академика. Он был абсолютно одинок здесь и почувствовал себя исследователем. Его оружием были запас знаний и твердая воля. Он внимательно огляделся. Свет лун заливал песчаную площадку, на которой он стоял. При осмотре места, где только что находился планетоплан, академик увидал глубокие колеи и взрытый песок. Не было никаких признаков, что планетоплан покатил дальше.
Единственно вероятным представлялось, что он поднялся вверх.