Мечта пилота

Настольная лампа бросала мягкий свет на большую карту Тихого океана. Крепкие пальцы сжали блестящий циркуль, измеряя на карте расстояния. Загорелая рука написала на листке бумаги несколько цифр, вычисляя поправку на масштабы картографических проекций.

Широкоплечий высокий человек встал из-за стола, выпрямился, медленно подошел к стене, на которой висела карта полушарий:

— Ну, землица-матушка, скоро мы тебя всю облетаем, ни одного уголка не оставим…

Летчик-испытатель Антон Григорьевич Лебедев готовился к большому и ответственнейшему перелету.

Обладая умом пытливым и наблюдательным, любил Лебедев ко всему в жизни приглядываться, подмечать каждую мелочь. Постоянно тренировал он свою память, и часто это оказывало ему хорошую услугу. Раз замеченное пряталось в глубине сознания Лебедева и прочно хранилось там. Когда Лебедеву было нужно вспомнить что-нибудь, казалось, позабытое, он привычным усилием воли открывал свое «хранилище», и в мозгу ясно всплывало нужное воспоминание. Так натренировал свою волю и память Лебедев.

Это помогало в повседневной работе. При испытаниях новых самолетов Лебедев вспоминал мельчайшие детали предыдущих испытаний. Прежде чем сесть на пилотское место новой модели, он внимательнейшим образом ознакомится с машиной на земле и потом уже уверенно поднимется в воздух. Это выручало его при непредвиденных случайностях. Хладнокровие и наблюдательность позволили Лебедеву побить международный рекорд скорости с полной нагрузкой в 12 тысяч килограммов на самолете типа «СС-6», и сейчас он мечтал о дальнем перелете — обязательно скоростном и беспосадочном.

Лебедев повернул рефлектор лампы, и яркий свет залил его рабочий кабинет. Пытливо вглядывался сейчас пилот в развернутую на стене карту мира. Вспоминалось, как люди завоевывали воздушные пространства.

Давно ли Блерио перелетел через Ламанш? Тогда весь мир взволнованно говорил об этом «чуде». А теперь ни дальние расстояния, ни высокий стратосферный потолок, ни крейсерская скорость порядка 500 километров в час, ни полеты в неблагоприятных метеорологических условиях не удивляют и не смущают советских пилотов и штурманов. Еще в 1934 году советские летчики Громов, Филин и Спирин покрыли без посадки по замкнутой кривой 12 711 километров. Летом 1936 года Чкалов, Байдуков и Беляков по Сталинскому маршруту пролетели, в труднейших арктических условиях, без посадки 9374 километра. Эти же трое Героев Советского Союза через год продолжили Сталинский маршрут, открыв кратчайший путь из Москвы в США через Северный полюс. Вскоре Герои Советского Союза Громов, Юмашев и Данилин по той же трассе — через Северный полюс, Канаду и США — пролетели без посадки из Москвы до границы Мексики, покрыв по прямой свыше 11 тысяч километров. А замечательный перелет Коккинаки? С тех пор все важнейшие рекорды авиации, особенно по дальности, высотности и полетам с полезной нагрузкой, крепко держатся в руках советских летчиков.

Лебедев вспомнил, как прошлым летом он в Мурманске встречал одного из своих друзей, только что закончившего беспосадочный перелет по Северному Полярному кругу. Путь этот в 15 996 километров был покрыт самолетом «Н-29» в сорок часов одиннадцать минут в условиях полной видимости полярного дня.

Лебедев проследил по карте уже намеченный красным карандашом один из вариантов своего предполагаемого перелета:

— Серьезное предприятие! Но у каждого из нас — своя мечта. Водопьянов мечтал о Северном полюсе, Георгий Байдуков — о кругосветном путешествии через два полюса, а я…

Лебедев улыбнулся своей мечте:

— Тридцать тысяч четыреста пятьдесят километров без посадки — прямо к антиподам.

Следил по карте за вариантом трассы:

— Сначала — через всю нашу страну, затем Тихий океан пересечь наискось… Посадку сделать вот здесь…

Пилот еще раз перечитал названия островов в океанских просторах — Галапагос, Эсмеральда, Кокос, Оатафу. Необычайные, звучные названия вызывали в его воображении картины удивительной окраски.

Лебедев закрыл глаза и ясно увидел голубые волны необъятного океана, кольцеобразные коралловые острова с тонко вычерченными силуэтами пальм, желтый песок пляжей, по которым еще не ступала нога человека, почти услышал мягкий шелест ласкового прибоя, нежный шорох листьев неведомых растений. Захотелось вдохнуть сладкий аромат ярких южных цветов.

Лебедев встряхнул головой и подшутил над собою:

— Чересчур много в тебе, Антоша, юношеской романтики! А ведь ты человек солидный.

Но этому солидному человеку сам же и возразил:

— А чем плохо пофантазировать?

Представилось, что если бы посмотреть с воздуха на островки, разбросанные в тихоокеанском просторе, то они, пожалуй, будут казаться разноцветными камешками, вроде тех, что встречаются в крымском Коктебеле, — эти удивительные цветистые халцедоны, фернамниксы, агаты и «морские слезки»…

Крупными шагами Лебедев прошелся по кабинету, распахнул дверь и вышел на балкон. С высоты десятого этажа ему открылась панорама громадного города, окутанного теплым величием весенней ночи. Рубиновые звезды на башнях Кремля красиво выделялись, как путеводные маяки. Лебедев долго смотрел на них, чувствуя, как постепенно приходит к нему удивительная внутренняя успокоенность. Вспомнилось, как недавно был он со своим товарищем Гуровым на сессии Верховного Совета и как, возвращаясь из Кремля, они с высокой набережной смотрели на полноводную реку.

«Гуров… Василий Павлович… Вот с кем предварительно обсудить тонкости задуманного…»

Молодой штурман Вася Гуров, ученик и друг Лебедева, пользовался полным доверием учителя.

«Сейчас он в командировке, — размышлял Лебедев. — Вернется через шесть дней».

Небо над городом уже начало по-утреннему бледнеть. Лебедев встряхнул головой:

— Помечтал, Антоша, и хватит. В восемь надо быть на заводе. Все в порядке.

В постели, кутаясь в одеяло, решительно подумал: «С Васей разговор — обязательно».

Ночью Лебедеву приснились коралловые острова и остролистые пальмы.

Запаянная ампула

Чайник вскипел. Хессель осторожно потушил бунзеновскую горелку. Маленькими щипчиками, похожими на хирургический пинцет, он медленно, размеренным движением положил в два стакана по таблетке прессованного чая «Таблоид-ти» и заварил их крутым кипятком. По кабинету директора Национального института прикладной химии профессора Карла Мерца разнесся приятный аромат цейлонского чая.

Хессель приподнял на никелированном подносе два стакана, тарелку с сухарями и вазочку с сахаром:

— Чай готов, господин профессор!

Мерц приподнял лысую голову и отодвинул от себя книгу «Новейшие способы распыления иприта».

Бронзовые часы на коричневом книжном шкафу мелодично прозвенели десять раз. Мерц прищурился на циферблат:

— Вы аккуратны, мой дорогой ассистент. Аккуратность — свойство настоящего арийца. Откройте окно и садитесь.

Хессель раздернул плотные шторы, распахнул окно. Серое, затуманенное солнце сквозь ветки сада скупо осветило комнату.

Мерц встал, протер носовым платком очки, опять их надел, посмотрел в окно:

— Помню, было когда-то такое же утро и такое яге солнце… Маршировали полки, трубы играли очень весело. Война казалась легким занятием. Весь мир должен был стать на колени перед нами.

Профессор перевел глаза на другое окно и широко улыбнулся. Проследив за его взглядом, Хессель увидел дремлющего на заборе дымчатого кота.

Мерц улыбнулся еще шире:

— Не следует бесплодно предаваться печальным воспоминаниям. Лучше посмотрите на этот великолепный экземпляр… Как он прищуривается, как нежится! Не правда ли, прелестно?

Хессель двинул кончиками тонких губ, изображая на безбровом лице почтительное согласие. Мерц удовлетворенно кивнул лысиной и двинулся к умывальнику. Он долго мыл руки, разговаривая сам с собой:

— Котик наслаждается… А мы его берем и сажаем в клетку… Он там хорошо питается, но за это должен послужить науке…

Вымыв руки, профессор стал медленно вытирать их свежим полотенцем:

— Ассистент… Кота поймать… Годится для опытов с арсинами…

Хессель черкнул в блокноте:

«Лаборанту Мерману поймать дымчатого кота, находящегося в саду института».

За шефом вымыл руки Хессель. Все делалось по раз заведенным правилам. Сели за стол. Мерц опустил узкий сухарь в золотистый настой чая:

— Дымчатый кот будет долго сопротивляться смерти… Я это предвижу, и это очень, очень интересно…

Хессель помешивал чай ложечкой и почтительно слушал. Его шеф сегодня в хорошем настроении. Он уже раз пять назвал Хесселя «мой дорогой ассистент». Это у шефа первый признак отсутствия скверного настроения. Второе: шеф сегодня улыбался и медленно вытирал руки полотенцем, а само полотенце он бережно повесил на ввинченный около умывальника громадный блестящий крюк. Если у шефа настроение неважное, то полотенце с крюка срывается, комкается в мокрых руках и бросается рывком, кое-как, куда ни попало — на спинку стула, на стол, а то и на пол. В-третьих: шеф сегодня говорил о котах. А ведь все в институте знают, что коты и боевые отравляющие вещества — это два пристрастия профессора Мерца.

Порядок в институте образцовый: как в казарме или концентрационном лагере. Шеф аккуратно встает ежедневно в семь часов утра, обтирается с ног до головы соленой водой и делает гимнастику. В семь тридцать Мерц одевается, съедает порцию кислого молока и пару сырых яиц со щепоткой соли. В семь пятьдесят пять он звонит три раза короткими нажимами. Провода идут во второй этаж института, где помещается двухкомнатная квартира ассистента — доктора Хесселя. К этому моменту доктор должен успеть позавтракать и надеть белый лабораторный халат.

Три раза дребезжит звонок шефа. Хессель выходит из квартиры, запирает дверь, вешает ключ на доску и четким офицерским шагом спускается вниз по свежевымытой лестнице. По утрам в коридорах Национального института прикладной химии — тишина. Поблескивают светломатовые дорожки линолеума на плиточном полу. Слабое отражение длинного силуэта доктора Хесселя плывет в желтоватом с зелеными жилками мраморе стен.

Лаборант Фриц Мерман идет навстречу Хесселю, неся корзину с молодым салатом для лабораторных кроликов. Поровнявшись с доктором, он поднимает свободную руку в официальном приветствии:

— Хайль!

Пытливо смотрит доктор на лаборанта: не нравится ему выражение глаз этого Мермана. В них ему чудится что-то непонятное. Но внешне Мерман подтянут и корректен. Он постоянно возится в виварии с подопытными кроликами и морскими свинками, аккуратно выполняет приказания. Доктор не имеет поводов быть недовольным Мерманом, и, поджав губы, он небрежно отвечает на приветствие.

В конце темнокоричневого широкого коридора — высокая желтая дверь. Хессель почтительно стучит кончиками пальцев, слышит приглашающий отклик и нажимает ярко начищенную медную ручку. Шаг через порог. Часы на шкафу приветствуют его восемью ударами.

— Доброе утро, господин профессор!

Мерц отвечает на поклон Хесселя небрежным кивком головы:

— Доброе утро, ассистент!

Шеф никогда ни с кем не здоровается за руку. Он этого не выносит. Каждое утро, при встрече с ассистентом, он остро смотрит несколько секунд в белесые глаза Хесселя, потом медленно обводит пытливым взглядом эту большую, розово-желтую, как мякоть персика, комнату, будто высматривает, все ли в порядке.

Глаза у Мерца большие, круглые, истемна-зеленоватые, притаенные под кустиками рыжих седеющих бровей. Бритый подбородок оттянут книзу, к накрахмаленному воротничку, где к золотой запонке прильнул маленький, старомодный черный галстук. Сухой костистый нос Мерца прямым углом оттянут вперед, как у хищной птицы.

Хессель следит за взором своего шефа.

На окнах спущены желтые шелковые занавеси. Даже в пасмурный день они создают в комнате впечатление солнечного освещения. Ярко горят электрические лампы. По утрам Мерц любит работать при занавешенных окнах и при зажженных лампах, хотя бы это был разгар лета. В комнате на стенах — специальные электроустановки. На лабораторных столах микроскопы с красивыми изогнутыми контурами дремлют под тяжелыми стеклянными колпаками. В углу, будто пулемет, прицелился окуляром аппарат для микрофотографирования. Вот стеклянный в прозрачных квадратиках, словно зимняя терраса, вытяжной химический шкаф. Бунзеновские горелки притянуты резиновыми трубками к черным газовым кранам.

У широкого среднего окна — стол, где лежат стопки книг, аккуратно переложенные бумажными разноцветными закладочками. Это для справок. Здесь — последние химические литературные новинки и журналы на всех языках. Статьи по одинаковым вопросам заложены одинаковыми ленточками. Иприт — пунцовые закладки. Люизит — зеленые. Хлористый сульфурил (синтезу которого посвящена докторская диссертация Мерца) — белые. Анализ газов — синие…

Традиционное светломаренговое шефское кресло. Ассистентский, с мягким сиденьем, дубовый стул. Лабораторные табуреты…

Это неофициальный научный кабинет профессора Мерца. Еще в январе профессору фашистским правительством было предложено поспешить с окончательными выводами относительно новых, особо ядовитых соединений арсинов. Мерц переселился из своего городского особняка в институт, чтобы круглые сутки лично наблюдать за проведением работы. Хессель последовал за своим шефом в это научное заточение. В институте шла подготовка к войне.

Здесь, в кабинете, Мерц с Хесселем работали до десяти утра. В десять пили чай. С одиннадцати до трех — личная проверка Мерцем всех лабораторий института, проверка выполнения ими очередных заданий. В три — обед. С пяти до шести — лекции, — избранный курс для высших инструкторов фашистской армии…

Помешивая чай ложечкой, Хессель мечтал об отпуске. Ему уже стало надоедать повсюду следовать за этим лысым толстяком. Ведь как-никак он все-таки офицер. Но приказания кабинета № 18 тайной полиции должны исполняться точно и беспрекословно. У Мерца по институту намечена большая программа, составлен широкий план, и необходимо следить за его выполнением. Мерц хочет изучить комбинированные действия удушающих и общеотравляющих боевых веществ на кроликах. Исходя из данных этого опыта, Мерц предполагает скомбинировать новые заряды для авиабомб. Это — официально. На самом же деле в строго засекреченных лабораториях института велись работы по синтезу особого, нового отравляющего вещества, в состав которого не входил хлор. Этому делу Мерц уделял особое внимание. Но сверхособое внимание, разумеется, уделял этому кабинет № 18 и лично майор Хессельбард — он же ассистент профессора Мерца, доктор Хессель.

— Да, ассистент, — тягуче проговорил Мерц, наблюдая, как Хессель приготовлял по второму стакану густого чая. — Девяносто пять процентов средств химической войны получаются при прямом или косвенном участии хлора. Я надеюсь, что когда мне удастся получить вещество без хлора, то оно при массовом боевом применении будет способно давать людям быструю и приятную смерть.

Хессель поджал свои тонкие губы:

— Массовые приятные смерти?

Мерц оживился:

— Да. Население земного шара все увеличивается. Но земной шар — не резиновый пузырь, который можно раздувать и увеличивать до бесконечности. Я считаю, что необходимо время от времени отсекать бунтующую часть народонаселения этой планеты. Мы для этого имеем удивительное средство: войну. Война восстанавливает равновесие тем скорее, чем…

Мерц не договорил и посмотрел через плечо Хесселя. Тот обернулся. Невероятная вещь: дверь в кабинет была открыта, и на пороге стоял неопределенного возраста угловатый сгорбленный человечек в куцем пиджачке. Серый помятый котелок еле держался на затылке. Концом грязного галстука человечек вытирал потное лицо и бормотал, шлепая толстыми губами:

— Сыщики гнались за мной, будто бешеные псы… К профессору Мерцу добраться труднее, чем к господу богу. Я скорее согласился бы лезть на Эйфелеву башню. Но все же я как будто у цели, чорт возьми…

Человечек прищурился:

— Так, что ли, молодчики?

Мерц приподнялся из-за стола:

— Эдвар, это вы? И, по обыкновению, пьяны?

Человечек приложил правую ладонь к котелку по-военному:

— Эдвар Мильх не пьян, ваше высокопревосходительство. Он может провалиться сквозь землю, но прежде он выполнит обещание.

Хессель заметил, как задрожали губы и руки шефа.

— Вы хотите сказать…

Эдвар сел у лабораторного стола, снял с головы котелок и осторожно положил его к себе на колени. Лицо его изменилось, стало строгим, серьезным и даже, пожалуй, важным.

— Распорядитесь, ваше высокопревосходительство господин советник, чтобы ни один пес не сунул сюда носа. Это во-первых. А во-вторых, сегодня удивительно прохладное утро. И я ничего не имел бы против стаканчика какого-либо горячительного напитка. В-третьих, я чертовски устал. И в-четвертых, господин профессор, проба духов под названием «Спокойной ночи», или «Можете тихо скончаться», — в моем распоряжении.

Мерц кивнул головой Хесселю. Ассистент надавил кнопку сигнала охране — прекратить всякое сообщение института с внешним миром. За окнами послышался лязг захлопываемых железных ворот. Хессель услыхал тонкую трель сигнальных звонков — это значило, что по проволочным заграждениям, искусно скрытым в кустарниках институтского парка, пущен смертельного напряжения электроток.

— Где? — пробормотал Мерц.

Эдвар кивнул на котелок. Шеф и ассистент взглянули туда. Внутри головного убора к фетровому дну была пришита крохотная стеклянная ампула.

Папка № 41

Рыжеволосый толстолицый человек в черном мундире встрепенулся, услыхав еле слышный телефонный звонок совершенно особого тембра. Из десятка телефонных аппаратов, выстроившихся на большом письменном столе, звонил самый крайний справа. Человек поспешно взял трубку и почтительнейше приложил ее к уху:

— У телефона. Это вы, господин секретарь? Да, слушаю. Что? Со мной будет сейчас говорить лично?..

От излишнего прилива почтительности человек даже привстал, выпрямился, как на официальном приеме, и поднял свое лицо, похожее на масляную ватрушку, к портрету, висевшему над столом, но успел разглядеть на портрете только ноги в сапогах с большими шпорами. В трубке кто-то откашлялся и прохрипел:

— Он ждет?.. А?

Человек щелкнул каблуками:

— Начальник разведывательной полиции Пумпель у телефона, ваше высокопревосходительство.

Трубка кашлянула:

— У телефона — я.

Пумпель выпятил грудь вперед и напыжился:

— Безмерно счастлив, ваше высо…

Голос в трубке нетерпеливо перебил:

— Пумпель, начинайте дело номер сорок первый. Действуйте осторожно и наверняка. Мои личные указания остаются в силе.

Трубка кашлянула и смолкла.

Все еще продолжая стоять навытяжку, Пумпель мизинцем левой руки нажал крошечную кнопку на краю стола. Чуть слышно скрипнула дверь. Личный секретарь Пумпеля появился из-за портьеры и замер в отдалении.

Осторожным жестом Пумпель положил трубку на аппарат справа, как будто это была очень хрупкая и деликатная вещь, сел, сдвинул брови:

— Начальника восемнадцатого кабинета!

Секретарь исчез. Пумпель опять посмотрел на сапоги портрета. Ему нравилось, как добротно и похоже нарисованы солидные каблуки, а голенища, казалось, только что начищены до блеска сапожной мазью известной фирмы «Боттенау и Ко». Пумпелю всегда правилось предаваться созерцанию прекрасных сапог на ногах начальства и философствовать о пользе шпор для воспитания молодых лошадей. И даже сейчас, ожидая начальника 18-го кабинета, Пумпель подумал, что не мешало бы унифицировать сапоги для всего населения империи. Он даже постарался вообразить, что произошло бы, если бы все в империи стали носить каблуки одинаковой высоты…

Но тут из-за портьеры появилась с докладом фигура секретаря:

— Начальник восемнадцатого кабинета.

— Впустите!

На месте коричневой фигуры секретаря на фоне портьеры появилась фигура в черном мундире, несколько мешковато сидевшем на длинном туловище. Сухое, морщинистое лицо вошедшего изображало готовность и внимание.

— Здравствуйте, Хох, — важно проговорил Пумпель, двигая бровями. — Садитесь.

Большим пальцем левой руки Пумпель солидно надавил бронзовую кнопку, и вверху, на потолке обширного зала-кабинета, парадно зажглась роскошная хрустальная люстра. Пумпель выждал несколько секунд, пока Хох уселся в кресло напротив, и солидно произнес, топорща усы:

— Встаньте!

И сам встал, официально выпрямившись. Хох вскочил, поднял подбородок вверх, как будто ему наподдали кулаком под челюсть, выпучил глаза.

Пумпель размеренно произнес:

— Предлагаю выслушать внимательно. Личное распоряжение самого его высокопревосходительства.

Тут Пумпель скосил глаза на крайний справа телефонный аппарат; Хох почтительно и понимающе сделал то же самое.

— Да, распоряжение — усилить дело номер сорок первый. Оно начато по моей инициативе, как вы знаете.

Пумпель слегка откашлялся, подражая начальственному кашлю, слышанному в трубке, и выговорил, намеренно сгущая голос до хриповатого баска:

— Сядем. Поговорим о деталях.

Сел, поправил натянувшиеся на коленях форменные брюки, подвигал бровями в стороны. Пумпелю всегда казалось, что такое двигание бровями придает его лицу выражение необходимой строгости и действует на собеседников устрашающе.

— Сначала несколько мелочей. Как идут дела у профессора Мерца?

Хох наклонился над столом:

— Он под прекрасным наблюдением, ваше превосходительство. Занят анализом доставленного ему газа.

— Хорошо. А как чувствует себя ваш молодой человек?

— Если только у него имеются какие-либо интересные документы, то ручаюсь, что через двадцать четыре часа они будут лежать перед вашим превосходительством на этом столе.

— Вы полагаете, что его предложения серьезны?

— Он дурачит нас.

— Каким образом?

— Я подозреваю, что он решительно не нуждается в деньгах. Ему только важно войти в контакт с нами. Он действует по заданию с другого конца европейской оси. Я получил сведения, что синьор Чардони в нашем городе и сам ищет свидания с неуловимым юношей.

— М-м… А скажите, Чардони очень обеспокоен пропажей у него стеклянной ампулы?

— Агентура доносит, что Чардони не показывает видимых признаков беспокойства, но все-таки я полагал бы, на всякий случай, задержать его и слегка… поговорить с ним.

Пумпель в легком беспокойстве задвигал бровями:

— Это вызвало бы излишние разговоры в министерстве иностранных дел… Лучше приставьте к нему Эдвара для постоянного наблюдения.

— Слушаю, ваше превосходительство.

— Теперь расскажите, как обстоит у вас дело на Востоке. Направили ли вы кого-нибудь на помощь нашим людям?

— Нет, ваше превосходительство. Теперь не тридцать шестой год, когда мы могли оперировать более свободно. Переправлять наших людей к красным стало почти невозможным. У них на каждом метре кордона стоят пограничники. А если даже каким-либо чудом нашему проскользнуть и удается, то любой колхозник задерживает его на первом же километре от границы. Да что колхозник! Мальчишки и девчонки сообщают обо всем начальникам красных застав! Каждое дело, которое мы с такой тщательностью готовим здесь, лопается там, будто мыльный пузырь.

— Его высокопревосходительство осведомлен об этом. Поэтому дело номер сорок первый, согласно его личным указаниям, нам придется вести совершенно особым методом. Приступим…

Пумпель подошел к большому портрету и нажал рычаг, скрытый за оконной портьерой. Портрет отодвинулся в сторону, обнажив стену. Второй нажим на рычаг — и кусок стены приоткрылся, обнаружив замаскированный несгораемый шкаф. Маленьким ключом Пумпель открыл тяжелую дверцу и вынул из шкафа черную шелковую папку:

— Вот.

Хох с почтением посмотрел на мрачный четырехугольник, торжественно положенный на стол. Пумпель медлил раскрыть папку:

— Тут всего лишь несколько вырезок из газет и журналов. Важным будет то, что мы добавим к этим материалам. Но здесь нужны особые методы.

Морщинистое лицо Хоха выразило почтительное внимание.

— Да, Хох, после длительных размышлений я пришел к убеждению, что нет ни одного словесного или цифрового шифра, который не был бы расшифрован красными специалистами через несколько часов после того, как им в руки попадет шифрованный документ. В то же время ясно, что наша тайна должна быть так засекречена, чтобы ни один посторонний не мог проникнуть в нее. Переговоры с посылаемыми людьми должны быть завуалированы чрезвычайно.

— Я разработал несколько остроумнейших кодов, ваше превосходительство, — заметил Хох.

— Я был знаком с ними раньше, чем узнали их вы, ваше превосходительство, — сдвинул брови Пумпель. — Мне теперь ясно одно: если в кодах фигурируют слова и цифры, то им цена один пфенниг в валюте двадцать первого года.

— И ваше превосходительство предлагает…

— Ввести в код предметы.

Пумпель раскрыл траурную папку. Листок папиросной бумаги в ней был покрыт мелкими аккуратными строчками. Под листком Хох увидел несколько старых почтовых конвертов.

— Смотрите, Хох. Моя личная переписка с заграничной агентурой. Я сделал маленький опыт кодирования предметами. Каждое из этих писем было в ваших руках, Хох, и вы ничего не заметили. Вот письмо из Афин, вот — из Брюсселя, вот — из Осло… Ничего особенного: сообщаются новости, известные по газетам каждому грамотному. Открытие нового отеля, свадьба кинозвезды Доры Мокей, объявление о новых моделях дамских шляп и прочие пустяки. Вы, несомненно, пробовали приложить к расшифровке этой переписки ваши коды…

Хох смущенно отозвался:

— Виноват.

— Да, вы не имели права интересоваться моей личной перепиской. Но дело не в этом. Ни один из ваших кодов здесь не дал результата?

— Эта переписка не была зашифрована, — возразил Хох.

— Вы ошиблись. Переписка была кодирована. — Пумпель довольно улыбался. — Впрочем, ваша ошибка вполне извинительна, Хох. Возьмите это письмо.

Повертев в руках старый конверт, Хох вынул из него листок бумаги и прочитал:

— «Дорогой дядя, я очень довольна поездкой. Крепко целую. Твоя Мици. Триест, 18-го июня…» Ничего особенного не вижу. Письмецо, я полагаю, от одной из многочисленных племянниц вашего превосходительства, — скромно сказал Хох, все еще держа письмо в руках.

Рыжие усы Пумпеля как бы сами собой поднялись вверх, а губы сложились в самую приятную улыбку:

— Я, милый Хох, получив это письмо, даже и не читал его. Над чтением трудились до меня вы в своем кабинете. По мне было достаточно увидеть письмо, и, не вскрывая его, я узнал, что…

Пумпель закрыл черную папку и заговорил начальственным тоном:

— Детали вы узнаете. Главное, я получил интереснейшее сообщение от Любителя… Он уже вступил в дело.

— Неужели? — удивился Хох.

— Да. Всеми средствами усильте ему помощь. С молодым человеком постарайтесь развязаться. Сейчас нам важен восток, а не юг. А пока возьмите конверт и опять посмотрите на него внимательно. Неужели вы ничего не замечаете?

— Ничего, — со вздохом сознался Хох.

Прием в кабинете № 18

Сырой плотный туман, будто маскировочный дым, стоял на улицах города, скрывая очертания домов. Начинался печальный, холодный день. Мощный свет прожекторов таял в тумане, и они светились слабыми подобиями лун, равнодушных и скучных. Редкие авто, отважившиеся пуститься в путешествие по мертвым, скованным туманом улицам, блуждали, терялись в пустых пространствах огромных площадей и давали тревожные гудки, жалобные и беспомощные.

Швейцар взглянул на часы, возвышавшиеся на мраморном пьедестале в парадном вестибюле. Без пяти девять. Через пять минут начнется прием в кабинете № 18 у господина Хох. Записано на прием пятнадцать посетителей, а налицо нет ни одного.

Швейцар подошел к стеклянной двери и посмотрел на улицу. Обычно, в ясный день, он увидал бы широкую площадку, обсаженную развесистыми липами, асфальтовый гладкий тротуар со снующими прохожими, плиточную мостовую с мчащимися автомобилями и велосипедистами; через улицу он увидал бы цветистую вывеску кафе «Золотой лев» и шуцмана, художественно дирижирующего резиновой палкой посредине площади. Но сейчас за стеклом висела молочная простыня, сквозь которую едва просвечивали тусклые шары прожекторов и уличных фонарей. Как тени, проплывали фигуры редких прохожих. Вот прошагал, засунув нос в поднятый воротник пальто, агент наружного наблюдения…

Слева в тумане вдруг показались два тусклых глаза авто, ощупью пробиравшегося вдоль тротуара. Жалобно гудя, машина подъехала к подъезду и остановилась. Человек в широком макинтоше выпрыгнул из авто и быстро взбежал по гранитным ступеням.

Швейцар распахнул тяжелую дверь, мягко повернувшуюся на роликах.

— Господин Хох здесь? — осведомился прибывший.

— Да, но ваша очередь шестая, сударь, — ответил швейцар. — Вам придется подождать.

Посетитель прошел в приемную. Его встретил чрезмерно любезный чиновник.

— Прошу садиться. Ваша очередь — шестая.

— Я уже слышал это. Прием у господина Хох начался?

— Нет еще.

— Я не вижу ожидающих.

— Вы прибыли первым.

— Так вы хотите, чтобы я дожидался, пока прибудут пятеро записавшихся передо мной?

Чиновник ничего не ответил. Руками он перелистывал бумаги на столе, а движением левого колена осторожно нажал под столом кнопку сигнального звонка. Посетитель не заметил, как через отверстие, скрытое в завитке архитектурного украшения на стене, его внимательно и остро осмотрел живой человеческий глаз.

— Удивительная сегодня погода, сударь, — мягко начал чиновник. — Такое время года, и вдруг невероятнейший туман. Кажется, что он даже наполняет здание…

Лицо чиновника поднялось к потолку, как будто он там искал следов уличного тумана. И в это время в изгибе карниза, высоко над головой посетителя, скромно мигнула зеленоватая крохотная лампочка.

Чиновник привстал:

— Я думаю, сударь, что вы совершенно правы. Нет смысла дожидаться других записавшихся на прием.

Из кабинета раздался резкий звонок. Чиновник предупредительно улыбнулся:

— Прекрасно. Господин Хох просит вас. Пожалуйте.

Опередив поднявшегося посетителя, приоткрыл дверь, сказал:

— Господин Хох, к вам номер шестой! — Тотчас же повернулся в приемную, пробормотал еще раз: — Пожалуйте, — пропустил посетителя и плотно притворил за ним дверь.

Господин Хох, в черном мундире, стоял у маленького стола и медленно наливал в стакан воду из графина.

Вошедший остановился около двери и слегка кашлянул, давая знать, что он здесь. Хох не выразил ничем, что обратил на это внимание. Он долил стакан до краев, поднес его к губам, и только тут, как бы случайно, его взгляд упал на вошедшего:

— Господин Урландо?

— Да, это я, генерал.

Хох поставил стакан на стол:

— Вы начинаете мне надоедать. Сегодня я принимаю вас в последний раз.

Посетитель усмехнулся:

— Очень рад слышать это. Я также сегодня посещаю вас в последний раз. Мне надоело ежедневно приходить и доказывать, что предлагаемое мною — чистый клад для вашего правительства.

— Но я не вижу ничего конкретного, господин Урландо, — наморщил брови Хох. — Где выкладки, чертежи? Я хочу их видеть.

Хох заволновался и отпил глоток воды из стакана.

Урландо жестко улыбнулся:

— Осторожность, к сожалению, — наследственная черта моего характера, генерал. Поэтому я избегаю документации раньше времени. Мне необходимы деньги. Одна лишь идея стоит больших денег. Она грандиозна.

Урландо сел на один из стульев у стены и заговорил волнуясь:

— Я считаю, что вы достаточно богаты, чтобы финансировать мою идею… Вы нуждаетесь в ней. Если вы не поняли сущности моих мыслей, я готов их повторить.

— Повторите, — усталым голосом проговорил Хох, тяжело опускаясь в кресло. — Я готов слушать.

Черные усики Урландо приподнялись. Он пожевал губами:

— Противоречия между группировками держав неизбежно, рано или поздно, приведут к настоящей, хорошей войне. Я знаю, что кровопусканий в Абиссинии, Испании и Китае недостаточно… Поэтому мне кажется…

Хох перебил:

— Только не лекцию, как в прошлый раз. Дайте конспект. Краткое оглавление. Перечень. Меня ждут.

Урландо сказал зло:

— Никто вас не ждет! Записавшиеся на прием не явились. Конспект? Извольте. Тотальная война неизбежна. Причины ее вам известны. Цели — также. Чем обеспечивается уничтожение баз, средств связи и живой силы противника? Истребительной техникой. Основные орудия истребления сегодняшнего дня — артиллерия, авиация, танки и химические средства. Но на все это человек имеет защиту: против газа — противогаз, против боевой авиации — ПВО, против артиллерии — форты. Если вы хотите победить, генерал, вам нужно универсальное орудие истребления, против которого защита невозможна. Это орудие предлагаю я.

Урландо замолчал в волнении. Хох же спокойно играл разрезным ножичком: ставил ножичек острым концом на стол, ножичек падал и подхватывался сухой рукой генерала.

— А чертежи, господин Урландо?

— Будут готовы. Условие…

— Какое?

— Деньги.

Хох молчал. Поймав падавший ножичек, задумчиво водил им по переплету толстой книги на столе. Урландо, следя за движениями генерала, глухо добавил:

— Десять лет я прячусь со своей идеей. Моя лаборатория стоила колоссальных средств. По я не жалею об этом. Вам известно, вероятно, как был ограблен синьор Чардони? С величайшими предосторожностями он вез пробу изобретенного им отравляющего вещества, чтоб демонстрировать его правительству. Близ Милана он был обокраден в поезде.

Хох уронил на пол ножичек, наклонился под стол, поднял ножичек, невозмутимым голосом выговорил:

— Я не верю вам. Никакой идеи у вас нет. Наши агенты не обнаружили лаборатории, принадлежащей вам. Дальнейшие переговоры бесполезны. Я не задерживаю вас.

В дверях показалась голова чиновника.

— Вы звали?

Хох величественно приподнял голову:

— Проводите…

Урландо приподнялся, шагнул к двери, небрежно повернул голову к Хоху:

— Управлять — значит предвидеть. Вы не умеете предвидеть, генерал, поэтому плохо управляете.

Почти выбежал из кабинета, вырвал у швейцара макинтош, распахнул дверь…

Хох улыбнулся, приподнял трубку телефона, набрал номер. Проговорил:

— У аппарата Хох. Птичка вылетела.

Услыхал ответ:

— Золотой лев засыпал зернышки в кормушку.

Шаровидная молния

Мерц хлопнул дверью, нервно вытер руки полотенцем и кинул его на пол. Хессель сделал было инстинктивное движение поднять. Мерц взвизгнул:

— Не смейте! Не раздражайте меня!

Он пробежал по диагонали кабинет, из угла в угол, задел табурет, опрокинул его, крикнул:

— Не поднимайте! В меня вселился дьявол разрушения!

Хессель вопросительно приподнял над глазами складочки кожи, где полагалось быть бровям:

— Разве что-нибудь случилось?

Мерц остановился среди кабинета и потряс кулаками:

— О, если бы случилось… я был бы рад… Но именно ничего не случилось… Этот проклятый Чардони…

Хессель скромно промолчал, только вздохнул. Он знал своего шефа, знал, что тот скоро успокоится. Так и вышло. Побегав несколько минут по лаборатории, Мерц неожиданно-спокойно спросил:

— В девятой лаборатории все готово?

— Все к вашим услугам, профессор.

По мягкой дорожке коридора Мерц шел легким шагом юноши, спешащего на свидание. Он быстро открыл дверь. Лаборанты почтительно выпрямились при появлении шефа. Хессель запер дверь на ключ.

Посредине лаборатории стояла стеклянная камера для испытания действия отравляющих веществ на животных. Ее окружала сложная аппаратура для дозировки впускаемых в камеру газов, для измерения температуры и давления. У стены в клетке за решеткой мяукало несколько котов.

За окном сверкнула молния. Послышался отдаленный гул грома. Мерц прищурился на окно:

— Чорт знает, какие атмосферические явления! Утром туман, вечером гроза…

Опять сверкнула молния. Коты яростно замяукали. Мерц подошел к клетке:

— Хорошо ли накормлены?

— Они получили по порции молока и по пятьдесят граммов сырого мяса на ужин, — ответил Мерман.

— Но почему они мяукают, будто их не кормили неделю? — сдвинул брови Мерц.

— Это самые капризные и нервные экземпляры из всего нашего вивария, профессор, — пояснил другой лаборант. — Господин Мерман специально отобрал эту компанию для нынешнего опыта, чтобы избавиться от них навсегда. Они ему ужасно надоели. Днем они дрыхнут, едят только самое свежее мясо. Если дать несвежее, то они поднимают страшный вой, беспокоят других животных. По вечерам их необходимо прогуливать, иначе у них развивается настоящая неврастения, и они становятся непригодными для опытов.

— Кот должен итти в камеру весело, как солдат в окопы, — согласился Мерц и кивком головы указал на клетку: — Вот этого, дымчатого.

Сделал приглашающий жест рукой:

— Начнем, господа… Пробуем фракцию номер сорок восьмой. Тринитроарсин. Правда, препарат Чардони не дает того эффекта, какого мы ожидали. Но я думаю, что, введя в молекулу лишнюю нитрогруппу, мы разгадаем, в каком направлении работает Чардони. Понятно? Поэтому — противогазы, господа, и по местам. Ассистент, перчатки!

Еще два раза сверкнула молния. Лаборант вынул из клетки дымчатого мордастого кота и погладил его по мягкой спинке. Хесселю кот почему-то показался знакомым. Окружающие надели противогазы. Кот огляделся, увидал вместо человеческих лиц уродливые маски, задрожал, попытался вырваться, в ужасе замяукал. Человек в противогазе открыл рукой в черной перчатке дверцу камеры и осторожно посадил туда дымчатого кота. Он захлопнул дверцу и набросил крючок.

Хессель проверил резиновую трубку, соединяющую газовый баллон с камерой. Взглянул сквозь стеклянную стенку камеры. Кот обошел вокруг стенок, обнюхал гладкий, полированный пол, фыркнул, улегся посредине…

За окном гремела гроза. Порывом ветра распахнуло форточку. Кот в камере, однако, не обнаруживал никаких признаков беспокойства. Он был надежно изолирован от звуков внешнего мира.

Мерц поднял левую руку. Хессель повернул кран баллона. Бесцветный тринитроарсин получил доступ в камеру. Лаборант-стенограф, расположившийся у пюпитра, записал, взглянув на часы:

«0.26. Начало опыта. Животное спокойно».

Хессель услыхал глухой голос шефа из-под противогаза:

— Пожалуйста, не более миллиграмма на литр воздуха.

В эту минуту бледный, странно светящийся шар вкатился через форточку в лабораторию. Лампы потухли, и люди на мгновение застыли. Шар, излучая дрожащее голубоватое сияние, описал круг под потолком, опустился на угол камеры, завертелся над баллоном…

— Спокойствие… шаровидная молния, — выговорил Мерц. — Откройте дверь и осторожно выходите по-одному.

Хессель сделал движение к двери, ища в кармане ключ. Шар прыгнул к окну, поднялся к форточке, выскользнул и разорвался снаружи с оглушительным треском. Стекла со звоном разлетелись вдребезги. При мгновенной вспышке Хессель увидал, что баллон валяется на полу с отбитой головкой и что лаборант тщетно старается заткнуть отверстие рукой в перчатке.

Мерц отдал приказания:

— Зажгите спичку. Свечку. Не открывайте дверь, иначе мы отравим весь институт. Звоните по телефону о помощи…

Лаборанты осторожно двигались в темноте:

— Спичек только шесть штук, профессор.

— Свечей нет.

— Телефон не действует.

Мерц стукнул ногой об пол:

— Что с баллоном?

— Все заготовленное количество тринитроарсина вышло из баллона, профессор.

— Положение, чорт возьми! Или мы задохнемся… или должны перетравить всех окружающих. Это не какой-нибудь цианистый водород или окись углерода, которые могут выветриться через окно. Фактически мы находимся в устойчивом ядовитом облаке.

Хессель вдруг заглушенно крикнул:

— Слушайте! Они мяукают… Спичку… Светите… Они живы!

Все столпились у клетки. Коты яростно и громко мяукали. При свете спички можно было видеть, что коты здоровы, жизнерадостны и рвутся на свободу. Так приятно было бы теперь, после грозы, побегать по мокрым крышам, подышать освеженным воздухом…

— Они живы…

В дверь постучали. Мерц вырвал ключ у Хесселя из рук, отпер, распахнул дверь. Хессель не успел помешать шефу.

За дверями стояли Мерман и два лаборанта с зажженными свечами.

— Освещение будет исправлено через десять минут, профессор. Я не помешал вам?

Хессель посмотрел на Мермана в удивлении. Ведь вокруг — устойчивое ядовитое облако. Взглянул на опытную камеру… Дымчатый кот царапал стеклянную стенку и беззвучно разевал рот, умоляя выпустить его. Мерц сорвал с себя противогаз:

— Замечательно! Совершенно новые данные заставляют по-новому осмысливать все, чего я не понимал раньше.

Повернулся к опешившим лаборантам:

— Опыт блестяще удался, господа!

Знакомство в автомобиле

Урландо выбежал на улицу. Ему показалось, что туман как будто еще больше сгустился. Еле видным силуэтом вырисовывался кузов стоявшего авто. Урландо перебежал тротуар и вскочил в машину:

— Домой!

Мотор загудел. Урландо увидел, как засветился туман впереди машины. Это шофер включил свет. Сирена взвыла. Автомобиль медленно двинулся.

Вокруг стояла седая, неприятная тьма. Урландо всунул в зубы сигарету и принялся шарить в карманах, ища спички. Левым локтем неожиданно дотронулся до живого человеческого тела. Догадался, что в авто сидит кто-то посторонний, но виду не подал. Не спеша достал спички, вынул сразу три, быстро зажег, повернул лицо влево.

В уголке кабинки прижалась крохотная фигурка изящной девушки. Блестящие глаза смотрели из-под вуали остро и нежно.

— Это ты, Ганс?

— А это ты, Нелли? — в тон девушке спросил Урландо.

— Нет, я не Нелли.

— А я не Ганс. Ужасная ошибка, не правда ли? Расскажите, как вы заблудились, спеша на свидание. Вас должен был дожидаться автомобиль на углу Крейцштрассе. Но вы ошиблись из-за этого проклятого тумана и сели не в свою машину.