А. В. ЛАВРОВ
ПРЕДИСЛОВИЕ
Взаимоотношения Андрея Белого и Александра Блока никогда не сводились к союзу или противостоянию только этих двух людей. Каждый из них воплощал в себе жизненный и духовный центр, притягивавший к себе других лиц, так или иначе, действенно или пассивно влиявших на ход этих отношений. Рядом с Белым и на перепутье между Белым и Блоком стоял С. Соловьев, за Белым стояли то московские мистики -- "аргонавты", то соратники-символисты по журналу "Весы". С другой стороны, Блок представал перед Белым неизменно в окружении своей семьи. Переписка Блока и Белого полностью не исчерпывает спектра их взаимоотношений. Так, драматические личные коллизии, возникшие между Белым и семьей Блока в 1906 г., выясняются во многом благодаря письмам Л. Д. Блок к Белому, дневнику тетки Блока М. А. Бекетовой и другим аналогичным материалам. Проливает дополнительный свет на историю отношений поэтов и параллельная переписка Белого с матерью Блока, Александрой Андреевной Кублицкой-Пиоттух (1860--1923), имеющая и свое самостоятельное значение.
"Существует мнение, что у большинства выдающихся людей были незаурядные матери, это мнение лишний раз подтверждается примером Блока", -- отмечает в своих воспоминаниях В. П. Веригина {}. Александра Андреевна обладала безусловной художественной одаренностью, которой не пришлось должным образом воплотиться, хотя она и пробовала свои силы в литературе (писала стихи, занималась художественным переводом) {См. об этом: Бекетова М. А. Александр Блок и его мать. Воспоминания и заметки. Л.--М., 1925. С. 163--171. Общую характеристику литературной деятельности Кублицкой-Пиоттух см. в статье Н. В. Лощинской о ней в кн.: Русские писатели. 1800--1917. Биографический словарь. М., 1994. Т. 3. С. 193.}, и, что не менее важно, была наделена особой одаренностью души -- тонко чувствующей, ранимой, нередко вплоть до психических срывов, при этом чрезвычайно глубокой и своеобразной {Ср. характеристику А. А. Кублицкой-Пиоттух во вступительной статье H. B. Котрелева и З. Г. Минц к публикации "Блок в неизданной переписке и дневниках современников" (ЛН. Т. 92. Кн. 3. С. 156-157).}. "Первые 20 лет жизни Блока прошли всецело под влиянием матери, -- подчеркивает Н. А. Павлович, близко знавшая Кублицкую-Пиоттух уже на склоне ее лет, -- да и вообще всю жизнь он был связан с нею тонкими, неразрывными, милыми и часто мучительными путями. Блоковская чувствительность ко всякому изменению духовного мира, блоковская способность воспринимать как бы внушения оттуда -- наследие матери, которая до последних дней отличалась особой чуткостью" {Павлович Н. Мать А. Блока (А. А. Кублицкая-Пиоттух, умер. 25 II 23 г.) // Россия. 1923. No 7. Март. С. 25.}. "Кроме своей великой любви Александра Андреевна вложила в сына черты своей натуры, -- свидетельствует и ее сестра, М. А. Бекетова. -- Мать и сын были во многом сходны. Повышенная впечатлительность, нежность, страстность, крайняя нервность, склонность к мистицизму и к философскому углублению жизненных явлений -- все это черты, присущие им обоим. К общим чертам матери и сына прибавлю щедрость, искренность, склонность к беспощадному анализу и исканию правды..." {Бекетова М. А. Александр Блок и его мать. С. 96.}. Те важнейшие особенности личности и черты характера, которые Белый видел у Блока, он распознал и в матери поэта. Исключительная духовная близость Александры Андреевны с сыном во многом объясняет тот факт, что Белый стремился поддерживать с нею неформальные отношения, которые развивались как бы в унисон его высокой поэтической дружбе с Блоком, усиливая, восполняя и обогащая ее. В свою очередь, и со стороны матери Блока проявлялись активная готовность к духовному общению с Белым и жгучий интерес к его творчеству, к которому "она относилась совершенно так же, как сын" {Там же.}.
Личное знакомство Белого с матерью Блока состоялось в июне 1904 г. в Шахматове. Позднее, вспоминая о первых часах этой встречи, Белый отмечал: "Я не подозревал, что мать Блока такая. Какая? Да такая тихая и простая, незатейливая и внутренно моложавая, одновременно и зоркая, и умная до прозорливости и вместе с тем сохраняющая вид "институтки-девочки", что при ее летах и внешнем облике было странно" {Александр Блок в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 273.}. Этой внешней "странности" Белый сумел найти объяснение: "...впоследствии понял я: вид "институтки" есть выражение живости Александры Андреевны, ее приближавшей, как равную, к темам общения нашего с Блоком: тот род отношений, которые складывались меж "матерями" и молодым поколением, не мог с ней возникнуть; "отцов и детей" с нею не было, потому что она волновалася с нами, противясь "отцам", не понимая "отцов", -- понимая "детей"; скоро мы подружились (позволяю себе так назвать отношения наши: воистину с уважением к А. А. Кублицкой-Пиоттух сочеталась во мне глубочайшая дружба)" {О Блоке. С. 85.}. Подмеченная Белым особенность духовно-психологического склада Кублицкой-Пиоттух -- чуждость позитивистскому мироощущению "отцов" и открытость мироощущению "детей" (подразумевались прежде всего максималистские теургические, "соловьевские" идеалы) -- со всей отчетливостью определилась у нее в начале века, -- вероятно, при непосредственном воздействии Блока; М. А. Бекетова свидетельствует, что "этот этап ее жизни был отмечен по преимуществу мистическим, религиозным характером": "Жизнь должна быть религиозна, -- говорила она, -- все должно исходить от религии, само искусство должно быть религиозно" {Бекетова М. А. Александр Блок и его мать. С. 136.}. Подобные внутренние установки естественным образом усиливали и расширяли ту ауру глубинного взаимопонимания и духовного братства, которой были проникнуты тогда отношения Белого и Блока.
Белый, впрочем, улавливал и существенную разницу между матерью Блока и своими сверстниками, входившими в интимный круг "посвященных" и единочувствующих: "... выяснилось, что с одной стороны понимала она нашу "мистику"; более принимала она наши "зори"; с другой стороны: в ней был скепсис; испытующе она нас проверяла; не раз наблюдал ее острый, меня наблюдающий взор; и скептически заостренный вопрос ее часто смущал меня; напоминала она мне покойную Соловьеву" {О Блоке. С. 92.}. Белый подметил тогда у Александры Андреевны "интеллектуальность во всем и блестящую чистоту" {Александр Блок в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 273.}, оценил ее как "великолепную собеседницу" {О Блоке. С. 92.}, но активное общение с нею после его отъезда из Шахматова, параллельное эпистолярному контакту с Блоком, еще не наладилось.
Оно завяжется лишь после месячного пребывания Белого в Петербурге в начале 1905 г. Тогда, входе ежедневных встреч, общение Белого и Кублицкой-Пиоттух обрело свой собственный смысл и порой осуществлялось даже без участия Блока. "Изредка, когда А. А. не оказывалось дома <...>, -- вспоминает Белый, -- я оставался с Александрой Андреевной, и мы вели с ней нескончаемые разговоры. Эта общность бываний вместе не была абстрактной. Каждый к каждому чувствовал своеобразную окраску отношений: у меня была своя окраска для А. А., другая для Л. Д., для Александры Андреевны" {Александр Блок в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 304.}. М. А. Бекетова, побывавшая тогда у Блоков, записала 20 января: "У Али -- Андрей Белый -- милый, умный, талантливый, добрый, но, Боже, до чего утомителен и многословен. <...> Он так мил с Алей, так ободряет ее своим отношением <...>" { ЛН. Т. 92. Кн. 3. С. 608.}. Эти беседы Белого с матерью Блока развивались, сколько можно судить по его свидетельству, в том же эмоционально-тематическом регистре, какой был задан при первых встречах в Шахматове: "...тема наших общений самостоятельная, разговоры, напоминающие бывалые, бесконечные мои разговоры с О. М. Соловьевой; у Александры Андреевны тот же пытливый, скептический взгляд, наблюдающий подоснову душевных движений <...> За "скепсисом" у Александры Андреевны -- огромная вера, надежда на... Главное, но доверие, настороженность -- всегда; она первая явственно угадала, что стиль утверждений моих предполагает "катастрофу", "взрыв" <...> Александра Андреевна меня поняла лучше прочих в непримиримейшем устремленье к бунтарству, к протесту <...>" {О Блоке. С. 160, 161.}.
Последнее обстоятельство, подмеченное Белым в мемуарах, видимо, было одним из главных подспудных стимулов к возникновению этой дружбы и взаимопонимания -- тем более и потому, что общественные интересы и воодушевление Белого, вызванные революционными событиями 1905 года, встречали у матери Блока сочувственный отклик. "Тревожный дух, не удовлетворяющийся настоящим и общепринятым <...> она предпочитала спокойствию и терпимости", -- подчеркивала в своем биографическом очерке о сестре М. А. Бекетова {Бекетова М. А. Александр Блок и его мать. С. 142--143.}, а Белый являл собой самое яркое и законченное воплощение именно такого "тревожного духа", экстатического и стихийного, взывающего к обновлению жизни и человеческого самосознания. "Она ловила все новые течения, -- писала о Кублицкой-Пиоттух М. А. Бекетова, -- жадно прислушивалась к словам всех людей с оригинальным направлением идей и проповедническим складом, которые встречались на ее пути. Наибольшее значение для нее в этом смысле имел Андрей Белый. На нее производила впечатление самая музыка его мистицизма, его глубоко художественный склад, бестелесность его потусторонних устремлений и какая-то нечеловеческая одухотворенность его облика. Его "Симфонии", стихи и статьи были ей бесконечно близки. Конечно, далеко не все, что он говорил, было ей понятно. <...> При всей их гениальной талантливости в его речах было тогда немало излишнего балласта, затруднявшего их понимание, особенно для непосвященных. Но многое из того, что он говорил, Ал. Андр. схватывала налету интуицией и слагала в сердце своем" {Бекетова М. А. Александр Блок и его мать. С. 139.}.
Переписка между Кублицкой-Пиоттух и Белым началась сразу после его возвращения в Москву в феврале 1905 г., и многие признания Александры Андреевны, содержащиеся в ее письмах к нему, подтверждают сообщаемое М. А. Бекетовой. В сознании Кублицкой-Пиоттух образ Белого мифизировался в том же аспекте, что и у его близких друзей, входивших в круг "посвященных"; показательно, что себя, испытавшую воздействие личности и медитаций Белого, она уподобляла самарянке, просветленной Иисусом. Обостренность душевных импульсов и переживаний, близость темпераментов и сходство устремлений обусловили предельную открытость, доверительность и исповедальность Белого в его письмах к Кублицкой-Пиоттух. По тематике и стилевым приемам они во многом напоминают его же письма к Блоку; не исключено, что в посланиях, обращенных к матери поэта, Белый бессознательно стремился найти некий параллельный код общения с миром Блока, продублировать и усилить его, претворить дорогой ему и бесконечно им ценимый диалог в эзотерическое многоголосие; стремился, наконец, "расколдовать" блоковское "молчание", развить его намеки и недоговоренности в прихотливую вязь символико-метафорических словесных отображений. В кругу эпистолярного общения Белого Кублицкая-Пиоттух -- не единственный адресат посланий, выдержанных в подобной тематико-стилевой тональности, но и не одна из многих: такие письма Белый писал обычно только самым близким или самым дорогим ему людям.
Линия взаимоотношений Белого с Кублицкой-Пиоттух принципиально не отличается от той, которая прослеживается в его отношениях с Блоком: сначала -- взаимопонимание и единочувствие, временами приобретающие едва ли не идиллический характер; затем -- остродраматические коллизии, в которых личные мотивы и "идейное", "эзотерическое" переплетены самым причудливым и нерасторжимым образом; в итоге -- преодоление драматизма и новое сближение, основанное на взаимном уважении, доброжелательности, близости важнейших жизненных принципов, но уже без прежней напряженной духовной близости. Преобладающая часть переписки относится к первой фазе взаимоотношений. Несомненно, что аффектированный стиль писем Белого и сказывающаяся в них несколько искусственная стимуляция душевных движений во многом отвечали внутренним потребностям Кублицкой-Пиоттух и удовлетворяли ее тяготению к острым, "предельным" -- безмерно отрадным или безмерно мучительным -- переживаниям. "Хочется экстаза. Он его дает", -- этими позднейшими словами Александры Андреевны о Белом {ЛН. Т. 92. Кн. 3. С. 505 (письмо А. А. Кублицкой-Пиоттух к М. А. Бекетовой от 10 июля 1920 г.).} объясняется и ее тяготение к нему в пору их активного общения; Блок, не наделенный подобным темпераментом, погруженный в "безмолвие" и замкнутое созерцание, потребности в таком "экстазе" удовлетворить, естественно, не мог. Склонность Белого к эмоциональным крайностям, к резким перепадам настроений, гипертрофированному личностному ощущению гибельных, разрушительных начал в мире и в человеческой психике, в свою очередь, должна была импонировать Кублицкой-Пиоттух, поскольку ее мироощущение также допускало предельно широкую амплитуду колебаний; с одной стороны: "Влюблена я в мир, в Красоту, Истину и Будущую Славу Света", -- с другой: "Я ведь уж все границы давно перешла, все обеты нарушила <...> одно из моих проклятий последнего времени в том, что я вижу во всех явлениях безобразное, а не прекрасное. Это уж давно. Каких только демонов я не познала, всех, кроме Сытого" {РГАЛИ. Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 534 (письма А. А. Кублицкой-Пиоттух к М. П. Ивановой от 20 ноября 1908 г. и 25 марта 1909 г.).}.
Духовное общение Белого с Кублицкой-Пиоттух закреплено тем, что он посвятил ей несколько стихотворений {См. стихотворение "На рельсах" (Андрей Белый. Пепел. СПб., 1909. С. 19--20), а также п. 11 и 17.}, а также лирико-философскую статью "Сфинкс". Текст посвящения, ей предпосланный, подчеркивает его принципиальную значимость: "Посвящаю статью А. А. Кублицкой-Пиоттух, которой обязан возникновением этой статьи" {Весы. 1905. No 9/10. С. 23.}. Белый работал над "Сфинксом" летом 1905 г. {Андрей Белый. Материал к биографии // РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 2. Ед. хр. 3. Л. 52.}, после возвращения из Шахматова, где между ним и матерью Блока произошел первый серьезный конфликт, обнаруживший -- по тому, как его воспринял Белый, -- кардинальное различие в отношении к ценностям мистических переживаний и в понимании предустановленного долга, духовного служения. Конфликт возник из-за С. М. Соловьева, однако одним эпизодом -- оскорбившим Белого непониманием высоких мистических устремлений С. Соловьева, выказанным Александрой Андреевной, -- инцидент не исчерпывался, Белый склонен был его воспринимать в глобальном, "жизнестроительном" аспекте, который и стал идейной основой статьи "Сфинкс". Образ Сфинкса символизировал для Белого "психологическую мистику" {См. письмо Белого к Блоку от 11 или 12 октября 1905 г. (с. 252 наст. изд.).}, смешивавшую воедино "небесное" и "звериное", сакральное и очевидное. В статье, посвященной Кублицкой-Пиоттух, он, создавая сложный и многосоставный калейдоскоп из символов, метафор, житейских наблюдений, цитат и мифологизированных образов, стремился показать многоликость, вездесущность и гибельную природу "сфинксова" начала -- "тумана нечистых смешений" {Весы. 1905. No 9/10. С. 35.}, нагнетаемого "очевидностью", здравым смыслом, животной субстанцией, грозящей уничтожением человеческой духовности и сковывающей или искажающей высокие творческие порывы. Видимо, Белый распознавал власть "сфинкса" над Кублицкой-Пиоттух, когда выстраивал свои образные ряды, но, думается, нарисованная им красочная картина дисгармонии, трагической разорванности бытия и сознания, всепроникающего, агрессивного ужаса и хаоса убедительно говорила и о кризисных симптомах в его собственном мироощущении.
Инцидент в Шахматове положил начало длинной цепи конфликтов, которые на определенное время окрасили все содержание отношений Белого с семьей Блока. Личная драма, развивавшаяся на протяжении 1906 года, изменила отношения Белого с матерью Блока коренным образом: стремясь сохранить хотя бы видимость семейного благоустройства, Кублицкая-Пиоттух всеми силами старалась развести Белого и Любовь Дмитриевну в разные стороны. Былая духовная близость сменилась "дипломатией" вынужденного общения, а свободные лирические импровизации в письмах Белого -- истерическими исповедями и объяснениями. 11 апреля 1906 г. Е. П. Иванов записал в дневнике слова Л. Д. Блок: "Борю все разлюбили; еще Саша ничего, а все, особенно Александра Андреевна" {Блоковский сборник. Тарту, 1964. С. 403 (Публикация Э. П. Гомберг и Д. Е. Максимова). Ср. запись Белого о ситуации, сложившейся в апреле 1906 г.: "Л. Д. таки признается мне, что все осталось по-старому, что она -- любит меня, но что Ал<ександра> Андр<еевна> и Ал. Ал. Блок воздействуют на ее волю" (Андрей Белый. Материал к биографии. Л. 52 об.).}.
После того как осенью 1906 г. Белый, надеясь восстановить душевные силы и разрешить кризисную ситуацию, отправился за границу, он не встречался с матерью Блока на протяжении ряда лет. Итоговую характеристику их отношений дала М. А. Бекетова: "В конце концов отношение сестры моей к А. Белому осталось почти неизменным. Во время более серьезных конфликтов с ним Ал. Александровича она была, конечно, на стороне сына, но, так же как и он, продолжала ценить его как писателя и мыслителя" {Бекетова М. А. Александр Блок и его мать. С. 146.}. Попытки реставрации прежней внутренней связи между ними предпринимались и в 1907 г., в кратковременный период нового и непрочного сближения Белого и Блока, и в 1912 г., когда их дружба восстановилась уже достаточно прочно, но былой доверительности и близости в новых жизненных обстоятельствах возникнуть уже не могло. Своеобразный постскриптум к этой истории общения -- встречи и переписка Белого и Кублицкой-Пиоттух в пореволюционные годы.
Отзывы матери Блока о Белом в эту пору исполнены преклонения перед его творческим даром и уникальностью его личности: "Его присутствие в России важнее всех его слов, которые, как они ни хороши, а все слова и, кроме экстаза, ничего не порождают. Самая же его личность, душа, дух -- развивают атмосферу святой тревоги..." {ЛН. Т. 92. Кн. 3. С. 505 (письмо А. А. Кублицкой-ПИОТТУХ к М. А. Бекетовой от 22 июля 1920 г.).} Об одной из встреч с ним в апреле 1921 г. в петроградской гостинице "Спартак" {Возможно, именно об этой встрече Кублицкая-Пиоттух договаривалась с Белым в недатированной записке (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 209. Л. 3):
Милый Боря, я была у Вас не только потому, что хочу Вас видеть, но и по делу. Когда можно еще к Вам прийти? Позвоните: 612-00 -- Сашин телефон.
Назначьте мне час. Я приду.
A.A.} Александра Андреевна сообщала М. А. Бекетовой: "Приехал Андрей Белый. Я была у него в гостинице, по Сашиному поручению. Он был очень со мной хорош, и вообще хорош" {ЛН. Т. 92. Кн. 3. С. 522.}. Убедительнее всего о том, как, в финале всех сложных перипетий, воспринимала Андрея Белого мать Блока, говорит эпизод, содержащийся в воспоминаниях Н. А. Павлович, дружившей и переписывавшейся с Александрой Андреевной: "Я за что-то рассердилась на Андрея Белого и написала ей об этом в Лугу. Она отвечает 21 мая 1921 года: "Теперешнее отношение к Бор<ису> Николаевичу > тоже совершенно мне непонятно и чуждо. Раз я его люблю, ставлю высоко, все его слабости знаю, не веря ему, как человеку, во многом, -- я и буду его любить и ценить всегда. И никакие "факты" не изменят моего отношения, потому что настоящая любовь фактов не боится"" {Блоковский сборник. С. 461.}.
Последние события, соединившие Белого и Кублицкую-Пиоттух, -- кончина Блока, похороны, дела, направленные на увековечение его памяти. Последние их встречи -- на заседаниях, посвященных памяти Блока. "...После двух выступлений Андрея Белого, когда он так несравненно хорошо говорил о Саше, я от волнения расклеилась <...>, -- писала Александра Андреевна М. П. Ивановой 24 октября 1921 г. -- Маня, как Борис Николаевич говорил о Саше! Все время казалось мне, что и присутствует здесь он, мое дитя, вдохновляет своего брата по духу" {ЛН. Т. 92. Кн. 3. С. 538.}.
39 писем Андрея Белого к А. А. Кублицкой-Пиоттух были впервые опубликованы нами в кн.: Александр Блок. Исследования и материалы. Л., 1991. С. 281--335. 6 писем Кублицкой-Пиоттух к Белому были напечатаны (в извлечениях) в кн.: ЛН. Т. 92. Кн. 3. С. 222-223, 229-230, 253-254, 306.
Из входящих в настоящую публикацию писем Андрея Белого 8 писем (п. 13,27, 46, 47, 49--52) хранятся в Российском Гос. архиве литературы и искусства в фонде В. В. Гольцева (РГАЛИ. Ф. 2530. Оп. 1. Ед. хр. 196), одно письмо (п. 57) -- там же, в фонде А. А. Блока (Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 547). Остальные 30 писем хранятся в Рукописном отделе Института русской литературы (Пушкинский Дом) РАН в фонде В. А. Десницкого (ИРЛИ. Ф. 411. Ед. хр. 14) {Эти письма были подарены В. А. Десницкому М. А. Бекетовой, наряду с другими материалами архива А. А. Кублицкой-Пиоттух, в благодарность за деятельное участие в издании блоковского литературного наследия: Десницким была написана вступительная статья ко второму тому "Писем Александра Блока к родным" -- "Социально-психологические предпосылки творчества А. Блока" (см.: Письма к родным, II С. 5--45), которая облегчила книге выход в свет. Об этом со слов В. А. Десницкого нам любезно сообщил Л. К. Долгополов.}.
Из входящих в настоящую публикацию писем А. А. Кублицкой-Пиоттух одно (п. 60) хранится в фонде Андрея Белого в РГАЛИ (Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 209), остальные (21 письмо) -- в фонде Андрея Белого в Отделе рукописей Российской гос. библиотеки (РГБ. Ф. 25. Карт. 18. Ед. хр. 5).
1. КУБЛИЦКАЯ-ПИОТТУХ - БЕЛОМУ
<3 февраля 1905. Петербург>
Милый Боря, оказывается, что Ольга Николаевна Федорович осталась у Марии Андреевны до субботы1. Поэтому Вам теперь нельзя переехать, придется сгонять ее с места. Я скорее и пишу Вам об этом, чтобы предупредить Вас, если Вам и впредь вздумалось переезжать.
Останьтесь до субботы у Мережковских, а в субботу переезжайте к Мане2.
Ваша А. Кублицкая-Пиоттух.
3 февраля.
-----
1 Суббота -- 5 февраля. О. Н. Федорович -- приятельница М. А. Бекетовой, сестры А. А. Кублицкой-Пиоттух, проживавшей в доме 22 по Петербургской набережной (рядом с квартирой Кублицких-Пиоттух и Блоков).
2 Находясь в Петербурге с 9 января по 4 февраля 1905 г., Белый собирался продлить свое пребывание в столице, но съехать с квартиры Мережковских, где он прожил почти месяц.
2. БЕЛЫЙ - КУБЛИЦКОЙ-ПИОТТУХ
<5 февраля 1905. Москва>1
Многоуважаемая Александра Андреевна!
Спасибо за расположение2. Я ужасно Вас люблю. Никогда не забуду. И Вы меня не забывайте тоже. Глубоко преданный и любящий Вас
Б. Бугаев.
P. S. Мой привет и уважение Францу Феликсовичу3. Что "Гибель богов"?4
-----
1 Датируется по почтовому штемпелю.
2 Слова подразумевают благодарность за гостеприимство во время пребывания Белого в Петербурге, а также за хлопоты об устройстве его в квартире М. А. Бекетовой (см. п. 1).
3 В "Воспоминаниях об Александре Александровиче Блоке" Белый писал о муже Кублицкой-Пиоттух: "Франц Феликсович Кублицкий-Пиоттух от всего нашего с ним общения оставил впечатление нежнейшего, чуткого, прекраснейшего человека, деликатного до щепетильности" (Александр Блок в воспоминаниях современников. В 2 т. М., 1980. Т. 1. С. 294).
4 Вопрос, по всей вероятности, содержит намек на террористический акт, совершенный эсером И. П. Каляевым 4 февраля 1905 года, -- убийство Великого Князя Сергея Александровича. В этот день в Петербурге в Мариинском театре была объявлена опера Р. Вагнера "Гибель богов" (1874) -- спектакль, на который, возможно собиралась А. А. Кублицкая-Пиот-тух, -- однако, как узнал Белый из письма Блока от 4 февраля 1905 г., представление было отменено. См. п. 71 (основной корпус), примеч. 2--4.
3. БЕЛЫЙ - КУБЛИЦКОЙ-ПИОТТУХ
<После 5 февраля 1905. Москва.>
Многоуважаемая и близкая мне Александра Андреевна,
Позвольте мне выразить чувство глубокой признательности за то гостеприимство, которое я встретил в Вашем доме.
Вернувшись в Москву, я далеко не всех людей мог узнать. Очень многие -- увы -- превратились в животных и почему-то преимущественно в жвачных, непарнокопытных. Неужели Петербург содействовал такому превращению? Выясняется одно: нельзя жить в городах, нужно бежать, бежать, бежать. Скоро Потоп. Пора строить Ноев Ковчег. Зеленеющие поля нужно превратить в поля Елисейские, в городе же цветущая зелень отсутствует -- разве только вот плоды в гастрономическом магазине... Елисеевых, да цветы братьев Ноевых на Петровке1.
Скоро весна.
В сердце радость. Боже, если бы больше легкости! Скользить на волнах тающего снега -- многопенным потоком смыть снега с онемевшей земли, встать белоснежным облачком на золотом горизонте, тихо истаять, бездумно, безвольно, улыбнуться в последний раз бессильной улыбкой блаженства... и осесть тысячами бриллиантов, росяной прохладой на махровые шапочки левкоя.
Александра Андреевна, верьте мне -- будет радость, есть счастье, и легкость придет ко всем, ко всем. Если Вам будет скучно и грустно, взгляните на закат, и тысячи золотых стрекоз -- заревых отблесков -- заползают всюду, веселя. И сорвутся. И полетят. И воздух сгустится от счастья -- тучей золотой саранчи.
Остаюсь глубокоуважающий Вас и любящий
Борис Бугаев.
-----
Подразумеваются московский магазин гастрономических товаров братьев Елисеевых на Тверской ул. и садоводческий магазин братьев Ноевых (Петровка, дом Городского Кредитного общества).
4. КУБЛИЦКАЯ-ПИОТТУХ - БЕЛОМУ
<Середина февраля 1905. Петербург>
Милый Боря, я Вас ужасно люблю, часто думаю о Вас со слезами и очень хочу что-нибудь сделать. Но нечего... Впрочем -- вот что: все больше люблю Любу, все больше ей удивляюсь, а она с Вашего пребывания у нас тоже стала и любить меня больше и вообще милостивее стала. Согласитесь, что это с Вашей стороны уже прямо поступок и при том очень важный и очень великолепный. Мы втроем много о Вас говорим и постоянно очень Вас любим1. Люба всегда называет Вас Борей, т. е. Боря. По Вашим письмам Вы все радостны, но мне кажется, что есть уже опять и грусть. Панченко спросил у Саши, кто Вы -- поэт, писатель, музыкант или кто. -- Саша сказал, что Вы -- Боря2.
Напишите, много ли Вы ведете умных разговоров, очень ли Вам трудно их вести, и как вообще с протопопом и с кирпичом3. И нет ли новых стихов, и не родились ли семинарист и поповна4.
Если Вы мне напишете, будет очень хорошо.
Сидящая при дороге с алавастровым сосудом5.
-----
1 Ср. дневниковую запись М. А. Бекетовой от 8 февраля 1905 г.: "Боря Бугаев уехал. Люба парит на крыльях. Ее совсем признали царственно-святой, несмотря на злобу. Алю он любит и понимает, но я не верю в его слова" (ЛН. Т. 92. Кн. 3. С. 608).
2 Об отношениях Блока с композитором С. В. Панченко см.: Письма С. В. Панченко к Блоку / Публикация З. Минц и А. Лаврова. Предисловие и комментарии А. Лаврова // Блоковский сборник XIV. Тарту, 1998. С. 208--274. Белый, познакомившийся с Панченко у Блоков во время пребывания в Петербурге, отнесся к нему с неприязнью: "Этот Панченко мне показался фальшивым; сквозь напускной легкомысленный скепсис французского остроумия он пытался пустить пыль в глаза, озадачить особенным пониманием жизни. Я раз только встретился с ним, он меня оттолкнул" (О Блоке. С. 161).
3 Видимо, намек на одну из тем устного общения с Белым.
4 Подразумевается замысел стихотворения, рукопись которого Белый выслал Кублицкой-Пиоттух в п. 11.
5 Евангельский образ самарянки, беседующей с Иисусом (Ин. IV, 7--42).
5. БЕЛЫЙ - КУБЛИЦКОЙ-ПИОТТУХ
21 февраля <19>05 года. <Москва.>1
Милая, глубокоуважаемая
Александра Андреевна,
несказанно рад получить от Вас письмо. Оно пришло как раз вовремя, когда я омрачился не до конца, а просто извне захлестнуло слишком мрачной, досадной и совершенно неинтересной волной, и что всего хуже, что эта волна может вынудить меня совершить поступки резкие и имеющие влияние на будущее2. Но что бы ни было, я до конца останусь легко-радостным и всегда помнящим. Вот и сегодня мне взгрустнулось (скоро или сами Вы узнаете отчего, или я сам напишу), но пришло письмо от Вас. И мне радостно. Вы пишете о неделании и о слезах. Но слезы, -- горный хрусталь, растопленный утром; всегда он сияет миллионами росинок. И это к радости. Все слезы к радости. Только сухое горе -- горе, а что не так -- к тишине, к... хотя бы усмиренности в будущем.
А пока опять веду разговоры, бываю у Астрова3, выслушиваю, что проф. Озеров4 хочет примыкать к нам и просит дать ему указания к труду, который он пишет. Религиозно-общественная программа намечается5. Григорий Алексеевич6 в восторге от аргонавтов. Сережа бастует и не принимает участия в "живом созидании религиозной общественности" 7. Я бастую тоже, но принимаю участие. Брюсов пишет стихи, не уступающие Пушкину8 и т. д. -- словом, все обстоит благополучно...
Но хрустальная грусть уж звенит и поет о цветах. Вспоминаю Джаншиева, автора "Эпохи великих реформ", и его два горба, которые вытолкнула из него страсть к гражданственности9. Вспоминаю стихи незабвенной памяти поэта К. Д. Бальмонта "Спину выгнувши кольцом, встретишь мрак и глубину"10. Джаншиев занимался, быть может, слишком много общественностью, и был наказан Кольцом горбов, -- возвратом мрака. Недаром он, напоминая внешностью нибелунга11 (я знал его), является прообразом земской деятельности, не высвеченной взглядами Lapan 12, позволяющими в конце концов растопить Кольцо вопреки пословице: "Горбатого могила исправит!"...
Если бы Джаншиев дожил до появления "лапанства", он выпрямился бы, и перед нашими глазами не продефилировало бы существо, скрюченное и сдавленное горбами -- продефилировал бы высокий и стройный брюнет, истинно гражданский деятель. Пишу эти размышления о физических недостатках автора "Эпохи великих реформ" в назидание и оправдание своего все растущего протеста против деятельности без цветов: ведь хрустальная грусть уж звенит и поет о цветах13. Не запоет ли горный хрусталь на зоре Солнцем и счастьем окрыляющего нас Утра? Горный хрусталь, это -- слезы, утишенные -- утешенные.
Слез о настоящем нет. Есть слезы о прошлом и будущем. О настоящем -- сухое, прячущееся даже от самонаблюдения горе.
Если бы я не знал цветов, если б не любил Зори и Утра, теперь все обстоятельства мои сложились в лепестки сухого отчаяния по многим причинам, а между тем я рад, я ликую -- мне большего восторга не нужно. Тем сильней во мне восторг, что извне я в клещах металлически холодных щипцов, приготовленных для пытки. Но мое счастье со мной.
Посылаю Вам мои слова и пожелания. Пусть они претворятся в цветы и летят, и летят. С глубоким уважением и с нежной любовью вспоминаю Вас. Никогда не забуду дней, проведенных у Вас. Если обстоятельства позволят, я приеду к Вам в Петербург в начале великого поста14, если только экзаменов не будет у Саши и Любови Дмитриевны, и если я не помешаю. Спасибо за письмо. Христос да благословит Вас.
Глубокопреданный Борис Бугаев.
-----
1 Ответ на п. 4.
2 Эти слова заключают намек на чреватый последствиями инцидент с В. Я. Брюсовым: письмо написано в день, когда Белый получил от Брюсова вызов на дуэль и ответил ему объяснительным письмом (см.: Литературное наследство. Т. 85. Валерий Брюсов. М., 1976. С. 338, 381-383).
3 См. п. 91 (основной корпус), примеч. 5.
4 Профессор финансового права Московского университета И. X. Озеров поддерживал неформальные отношения с начинающими поэтами символистской ориентации -- студентами Московского университета (М. А. Волошиным, Эллисом и др.) с конца 1890-х гг. Белый сообщает, что Озеров беседовал с "аргонавтами" у Астрова на тему "Общественность и искусство" (О Блоке. С. 130).
5 Конкретных "программных" итогов сближение "аргонавтов" с П. И. Астровым и его кругом не дало; практическим результатом этого объединения стали два литературно-философских сборника "Свободная совесть" (первый вышел осенью 1905 г., второй -- в 1906 г.).
6 Г. А. Рачинский.
7 В те же дни СМ. Соловьев писал Блоку: "Я не принимаю больше никого, кроме Бори, и бываю только в излюбленных местах, хотя иногда и приходится влачиться чёрт знает куда, чтобы пребывать, шокировать своим невежеством в политике и беспомощно бормотать что-то о конституции" (ЛН. Т. 92. Кн. 1. С. 389-390).
8 Это убеждение было в ту пору общим для Белого и С. М. Соловьева, сопоставлявшего Брюсова с Пушкиным в стихотворениях, написанных в январе 1905 г. (см.: Соловьев Сергей. Цветы и ладан. Первая книга стихов. М., 1907. С. 65--67). В статье "Апокалипсис в русской поэзии" (Весы. 1905. No 4) Белый определяет Брюсова как продолжателя "пушкинского русла" в поэзии.
9 "Эпоха великих реформ" (1892; 10-е изд. -- 1907) -- основная работа Г. А. Джаншиева, исторический труд о реформах в законодательстве в период преобразований 60-х -- начала 70-х гг., посвященный памяти Белинского и Грановского. Белый с детства знал Джаншиева (приезжавшего в Демьяново под Клином, где проводила летние месяцы семья Бугаевых); образ этого "премилого, чернобородого горбуна" вызывал у него ассоциации с фантастическими фольклорными персонажами и породил "миф о "горбуне"" (Андрей Белый. На рубеже двух столетий. М., 1989. С. 165--166). См.: Гончар Н. А. Г. А. Джаншиев и страницы о нем в мемуарно-автобиографической прозе Андрея Белого // Андрей Белый. Армения. Ереван, 1985. С. 161-195.
10 Цитата из стихотворения К. Д. Бальмонта "Тайна горбуна", входящего в его кн. "Будем как солнце" (1902) (Бальмонт К. Д. Собр. стихов. Т. 2. М., 1904. С. 306). Общая ироническая оценка Бальмонта объясняется тем, что Белый был разочарован его последней книгой стихов "Литургия Красоты. Стихийные гимны" (М, 1905), вышедшей в свет в декабре 1904 г.; 1 апреля 1905 г. он писал Э. К. Метнеру: "Бальмонт меня все менее и менее удовлетворяет разгильдяйством своего творчества: он не концентрирует ни мыслей, ни настроений: точно человек, экспромтом заговоривший недурно, но при этом обрызгавший Вас... слюной. "Слюнявые строчки" "Литургии Красоты" меня бесят" (РГБ. Ф. 167. Карт. 1. Ед. хр. 44).
10 Нибелунги (нифлунги) -- персонажи германо-скандинавской мифологии и эпоса; в первой части музыкальной тетралогии Рихарда Вагнера "Кольцо нибелунга" (1852--1874), "Золото Рейна", нибелунг (карлик-гном) Альберих похищает золотой клад, хранящийся на дне Рейна, из которого, ценой проклятия любви, кует кольцо -- воплощение всемогущества и власти над миром.
11 См. п. 242 (основной корпус), примеч. 5. 23 января 1905 г. Блок сообщал Соловьеву, что Белый, гостя у них в Петербурге, "уже несколько раз принимался за изложение Lapan" (ЛН. Т. 92. Кн. 1. С. 386).
12 Эти настроения и метафорические образы проходили у Белого лейтмотивом в его воспоминаниях о пребывании в Петербурге и общении с семьей Блока; ср. его письмо к Э. К. Метнеру (первая половина февраля 1905 г.): "... окончательно утешили Блоки <...> Когда я приходил к ним, вырастали такие махровые шапки левкоя, каких я нигде не видел. Цветочность, присоединяясь к "несказанно-милому", переполняла чашу радости, которую я нашел в Петербурге, до краев" (ЛН. Т. 92. Кн. 3. С. 220).
13 Это намерение не было осуществлено.
6. БЕЛЫЙ - КУБЛИЦК0Й-ПИОТТУХ
<24 февраля 1905. Москва> 1
Многоуважаемая Александра Андреевна,
я не могу ничего прибавить к этой картинке , но она мне знакома стороной. Христос с Вами. Часто Вас вспоминаем с Сережей.
Глубокопреданный { Далее было: Борис Бугаев.} Боря.
-----
1 Открытка. День отправления устанавливается по полустертому почтовому штемпелю. На открытке -- рисунок, изображающий льва на фоне горного пейзажа.
7. БЕЛЫЙ -- БЛОКУ, Л. Д. БЛОК, КУБЛИЦКОЙ-ПИОТТУХ
<24 февраля 1905. Москва> 1
Недавно на небе я видел шкуру леопарда2. Она опять возвращается3. Нужно ждать хохота "рысей"4. Но не страшно. Христос с Вами. Я так Вас люблю.
-----
1 Открытка с рисунком, изображающим леопарда. Датируется по связи с предыдущим письмом. Адресована "Их Высокородиям Александру Александровичу и Любови Дмитриевне Блок, а также Ее Высокородию Александре Андреевне Кублицкой-Пиоттух".
2 Одно из устойчивых у раннего Белого определений заревого неба. Ср.: "Горизонт был в кусках туч... На желто-красном фоне были темно-серые пятна. Точно леопардовая шкура протянулась на западе" ("Симфония (2-я, драматическая)", 1901) (Андрей Белый. Собр. эпических поэм. Кн. 1. М., 1917. С. 256; Симфонии. С. 156); "...воздух был прозрачен, как лучистая лазурь и как леопардова шкура" (Андрей Белый. Возврат. III симфония. М., 1905. С. 18; Симфонии. С. 200); "У склона воздушных небес // протянута шкура гепарда" ("Поет облетающий лес...", 1902) (Золото в лазури. С. 23). Мотив возвращения в сочетании с образом "леопардовой зари" развивается Белым в разделе VII ("Леопардовая шкура") статьи "Феникс" (Весы. 1906. No 7. С. 26-27).
3 "Она" у Белого -- Вечность, Душа Мира, "заревое", "несказанное" женственное начало бытия. Ср. в "Симфонии (2-ой драматической)": "И дерева подхватывали эту затаенную грезу: опять возвращается..."; "Дерева взревели о новых временах, и он подумал: "Опять возвращается"", и т. д. (Андрей Белый. Собр. эпических поэм. С. 254, 255; Симфонии. С. 155, 156).
4 Намек на строки из стихотворения Брюсова "In пае lacrimarum valle" (1902): "И на смех завторят мне // Неумолчным смехом рыси" (Брюсов В. Собр. соч. В 7 т. М., 1973. Т. 1. С. 307). Брюсов выступал тогда для Белого в демоническом, "темном", искусительном ореоле (см.: Литературное наследство. Т. 85. Валерий Брюсов. М., 1976. С. 335--338).
8. КУБЛИЦКАЯ-ПИОТТУХ - БЕЛОМУ
27 февраля 1905г. <Петербург> 1
Милый Боря, Ваши слова и ласки слагаю в сердце.
Вы написали, что, м<ожет> б<ыть>, приедете в посту. -- Помните же, что комната у сестры Мани, Петерб<ургская> набережная, 22, ждет Вас с распростертыми объятиями2. Маня поручила мне сказать Вам об этом.
Все ужасно. Утешения только из Ваших слов. Ужасно бы хотелось, чтобы и Сережа приехал с Вами, но он уже написал, что едет в Трубицыно3. В Петербурге слухи о каких-то демонстрациях крестьян против помещиков в Орловской губернии. Говорим о том, что, м<ожет> б<ыть>, не удастся в нынешнем году жить в Шахматове.
Это уже было бы совсем Бог знает что, но понять что-нибудь в теперешней действительности совсем невозможно. Остается ждать.
Нежно Вас люблю.
Ваша А. Кублицкая-Пиоттух
-----
1 Ответ на п. 5--7.
2 См. п. 1, примеч. 1. Великий пост начинался в 1905 г. через неделю по написании письма.
3 Во второй половине февраля 1905 г. С. Соловьев сообщил Блоку: "На первой неделе поста еду в Трубицыно" (ЛН. Т. 92. Кн. 1. С. 392). Трубицыно -- подмосковное имение С. Г. Карелиной, сестры А. Г. Коваленской (бабушки С. Соловьева) и Е. Г. Бекетовой (бабушки Блока).
9. БЕЛЫЙ - КУБЛИЦКОЙ-ПИОТТУХ
<3 марта 1905. Москва>1
Милая многоуважаемая Александра Андреевна!
Скоро напишу подробно. Спасибо за письмо. Спасибо за приглашение: оно мне говорит очень о многом, но боюсь помешать экзаменам Саши, не знаю: воспользуюсь ли Вашим любезным приглашением2. Неужели мы не увидимся в Шахматове? Я думаю, никакого движения не существует3.
Глубокоуважающий и любящий Вас
Боря.
-----
1 Ответ на п. 8. Датируется по почтовому штемпелю: Москва. 3.III. 1905. Получено в Петербурге 5 марта 1905 г.
2 См. примеч. 14 к п. 5. Университетские экзамены Блока были отложены; см. его письмо к отцу от 28 марта 1905 г. (VIII, 121-122).
3 Отклик на слова Кублицкой-Пиоттух о "демонстрациях крестьян".
10. БЕЛЫЙ - КУБЛИЦКОЙ-ПИОТТУХ
< 12 марта 1905. Москва>
Многоуважаемая, дорогая
Александра Андреевна,
усталость, мешавшая мне, теперь прошла. И вот отвечаю. Глубокое спасибо за приглашение в С.-Петербург, но я должен сериозно заняться теперь.
Кошмар за кошмаром -- но ведь так должно быть: чаша должна быть выпита мужественно, а впереди свет вижу, вижу...
Слышал о мобилизации, беспокоился: не попадет ли Фр<анц> Феликсович в число войск мобилизируемой гвардии1?
Здесь у нас в Москве успешно занимаются религиозной общественностью2. Доселе я не занимался общественностью, а теперь, кажется, об этом предмете "смею суждение иметь" 3 и даже спорю со специалистами социологами.
Были дни, когда безумие приходило в Москву. Приходилось играть трагическую роль, и даже раз во имя стильности лицедейства пришлось обидеть одно безобидное создание, не подать руки за бессознательную демоничность4.
Еще, и еще приходит Дункан. Без нее было бы плохо5.
Сережа уехал6. Я один. С Вал. Брюсовым у нас теперь отношения вежливо холодные. У меня с ним должна была быть дуэль. Но потом все "недоразумение" (если только это было недоразумением) уладилось7.
Теперь я живу на острове, напеваю шубертовского "Двойника"8 и т. д.
Но устал. Простите, Александра Андревна, за опустошенность письма.
Слышал о болезни Марьи Андревны9. Как она поживает теперь? Дай Бог ей всего хорошего.
Христос да хранит Вас.
Остаюсь глубоколюбящий и уважающий Вас
Борис Бугаев.
1905 года. Марта 12.
-----
1 Слухи о дополнительной мобилизации были связаны с одним из решающих событий русско-японской войны -- Мукденским сражением (вторая половина февраля 1905 г.), в котором русская армия потеряла свыше 89 тыс. человек.
2 Помимо собраний у П. И. Астрова, где Белый неоднократно тогда выступал с докладами и участвовал в прениях, эти слова, по всей вероятности, подразумевали также деятельность "Христианского братства борьбы" во главе с В. П. Свенцицким и В. Ф. Эрном. См. п. 91 (основной корпус), примеч. 3. Вспоминая о марте 1905 г., Белый отмечает "прения в нелегальном собрании "Христианского братства борьбы"" (Андрей Белый. Ракурс к Дневнику // РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 100. Л. 28).
3 Подразумеваются слова Молчалина из "Горя от ума" А. С. Грибоедова: "В мои лета не должно сметь // Свое суждение иметь" (действие III, явление 3).
4 Какое событие подразумевается здесь, неясно.
5 См. п. 74 (основной корпус), примеч. 2; п. 96 (основной корпус). Белый вместе с Блоками был на концерте Айседоры Дункан во время ее гастролей в Петербурге 21 января 1905 г. (см.: О Блоке. С. 167). Восторженные впечатления от танца Дункан отразились в статье Белого "Луг зеленый" (1905) (См.: Андрей Белый. Луг зеленый. Книга статей. М., 1910. С. 8).
6 С. М. Соловьев уехал в Трубицыно 5 марта; в письме к Блоку Соловьев сообщал, что собирается пробыть там две-три недели (ЛН. Т. 92. Кн. 1. С. 396).
7 См. примеч. 2 к п. 5.
8 "Двойник" -- песня Франца Шуберта на слова Генриха Гейне ("Der Doppelgänger", 1828).
9 См. п. 95 (основной корпус), примеч. 1.
11. БЕЛЫЙ - КУБЛИЦК0Й-ПИОТТУХ
<23 или 24 марта 1905. Москва>1
Многоуважаемая и дорогая
Александра Андреевна,
так ясно, так отчетливо Вас вижу. Хочется настойчиво с Вами говорить в эти дни. Почему? Хочется иметь о Вас известия. Вы мне очень дороги. Мне кажется, что я Вас знал всю жизнь. И теперь, когда я сижу за столом и пишу Вам, мне кажется, что мы рядом -- я разговариваю с Вами, закрываю глаза -- и вот кажется мне, будто я Вам пишу. И я не верю, что пишу Вам: все это сон, который -- вот, -- вот, -- оборвется. И вместе с ним оборвется что-то постороннее, серо-синее, грезовое. Господин чёрт спасется бегством, когда вместо изящно протянутой руки обозначится его почтенное копытце. Александра Андреевна, ведь -- не правда ли -- мы во сне? Когда же мы проснемся? В уповании на скорое пробуждение я бросил все занятия, одичал, разучился говорить, но песнь одинокой Вечности раздается так близко... И вот я сижу у окна и говорю себе, что толща сна уменьшается: рев водопадов Вечности разобьет все плотины, и очнувшись, я отвечу Вам на Ваши слова, обращенные ко мне: окажется, что между Вашими словами и моими была мгновенная пауза, когда, утомленные поздним часом, мы закрыли глаза -- и вот мне показалось, что я пишу Вам письмо. И это мгновение развернулось в Вечность. Но когда оно минет, все бесконечности с их миллионами лет окажутся мгновенным молчанием, незаметно вкравшимся в живой разговор.
Мы проснемся.
А пока душа моя разрывается последним восторгом, последним отчаянием, и я тихо улыбаюсь у окна, за стеклом. На стене зоря бросила сотни палевых, геор-гинных лепестков. Лепестки облетают. За стеной играет мама ноктюрн Шопена, который танцевала Дёнкан2, а я опускаю лицо в корзину ароматных желтофиолей. Потом тихо смеюсь. Потом гуляю. Потом молчу. А миг сна продолжается, и я уже теряю почву под ногами и вижу во сне сны о правде пробуждения. Простите сонность моего письма: хочу говорить с Вами, но не верится, что для этого я должен писать: ведь это только так кажется. Христос с Вами, Александра Андреевна. Напишите мне, пожалуйста, хоть два слова: буду так счастлив.
Остаюсь глубокоуважающий Вас и глубоко преданный и любящий
Борис Бугаев.
P. S. Мое глубокое уважение и поклон Францу Феликсовичу. Так рад слышать, что М. А. лучше3. Как ее здоровье теперь? Мое уважение и привет Л. Д. Я ей боюсь писать: мне почему-то кажется, что Любовь Дмитриевна на меня сердится. Это глупое и ни на чем не основанное подозрение связывает меня, и я не могу Ей писать. Посылаю стихи, Вам посвященные4.
ПОПОВНА И СЕМИНАРИСТ
По c в. А. А. Кублицкой-Пиоттух
Свежеет. Час условный.
С полей прошел народ.
Вся в розовом -- поповна
Идет на огород.
Как пава, величава.
Опущен шелк ресниц.
Налево и направо
Всё пугалы для птиц.
Жеманница срывает
То злак, то василек.
Идет -- над ней порхает
Капустный мотылек.
Над пыльною листвою --
Наряден, вымыт, чист --
Коломенской верстою
Торчит семинарист.
Прекрасная поповна --
Прекрасная, как сон --
Молчит -- зарделась, словно
Весенний цвет пион.
Молчит. Под трель лягушек
Ей сладко, сладко млеть.
На лик златых веснушек
Загар рассыпал сеть.
Не терпится кокетке --
Семь бед -- один ответ --
Пришпилила к жилетке
Ему ромашкин цвет.
Прохлада нежно дышит
В напевах косарей.
Не видит их, не слышит
Отец протоиерей.
В подряснике холщевом
Прижался он к окну.
Корит жестоким словом
Покорную жену:
"Опять ушла от дела
Гулять родная дочь!
Опять недоглядела!"
И смотрит -- смотрит в ночь.
И видит сквозь орешник
В вечерней чистоте
Лишь небо да скворешник
На согнутом шесте.5
-----
1 Датируется по связи с ответным письмом (п. 12).
2 См. п. 10, примеч. 5. Танцевальная программа А. Дункан в Петербурге и Москве исполнялась под музыку Л. ван Бетховена и Ф. Шопена.
3 Подразумевается сообщение в п. 98 (основного корпуса).
4 Факт посвящения Кублицкой-Пиоттух "Поповны и семинариста" объяснялся тем, что сюжет, воссозданный в этом стихотворении, как можно судить по намекам в письмах, обыгрывался в беседах, участницей которых была мать Блока, и был известен ей заранее. См. п. 4, примеч. 4; ср. письмо С. М. Соловьева к Блоку от 24 февраля 1905 г.: "Много лет целовал я руки батюшкам <...>, а теперь предпочитаю поповну и семинариста" (ЛН. Т. 92. Кн. 1. С. 394). Посвящение А. А. Кублицкой-Пиоттух имеется также в автографе стихотворения, посланном Белым Э. К. Метнеру 1 апреля 1905 г. (РГБ. Ф. 167. Карт. 1. Ед. хр. 44).
5 Под тем же заглавием и с посвящением Т. А. Рачинской стихотворение опубликовано в "Золотом Руне" (1906. No 4. С. 33--34); под заглавием "Поповна", в значительно расширенном виде и с посвящением З. Н. Гиппиус вошло в книгу Андрея Белого "Пепел" (СПб., 1909. С. 191--195); первоначальная редакция текста (с сохранением заглавия "Поповна" и без посвящения) восстановлена в книге Белого "Стихотворения" (Берлин--Пб.--М., 1923. С. 41--42; под текстом: "1905 г. Март. Москва").
12. КУБЛИЦКАЯ-ПИОТТУХ - БЕЛОМУ
<26 марта 1905. Петербург> 1
Милый Боря, вчера я получила Ваше письмо и стихи с поповной и семинаристом. И то и другое было кстати более, чем когда-нибудь, обвеяло сладчайшей нежностью Вашей, Боря, легкой и освежительной.
Я ужасно люблю Вас, просто трудно поверить, какая важная Вы спица в моей колеснице, т. е. совсем не спица, потому что я смотрю на Вас снизу вверх, но Вы понимаете. Подумайте, уже вторая неделя сегодня пошла, как сделали сестре Мане операцию, мучили ее страшно, и она уже 2 недели в хирургической больнице. Теперь мучения проходят, ведь каждый день я на них смотрела, и вчера стало совсем лучше, возвращаюсь вчера от нее, и мне дети дают Ваше письмо, мои дети, Саша и Люба.
Как Вы можете думать, что Люба на Вас сердится! Она так любит Вас всегда и всегда довольна Вами. Думаю, скоро она сама Вам напишет, она так сказала вчера, когда прочла Ваше письмо ко мне. Все труднее с людьми и вообще все. Вы, милый, драгоценный, единственный, легкий и желанный.
Зимой у меня над головой играли каждый день кэк-уок, со вчерашнего дня появился и внизу кто-то, кто его играет и сейчас же после него Боже Царя храни.
Очень ли Вам важен Леонид Андреев? Прочли ли Вы Вора? Это чудо2. Я бы хотела, чтоб Вы теперь очень любили Леонида Андреева, потому что мы все трое его теперь очень и особенно любим.
Глубоко Вас любящая
А. Кублицкая-Пиоттух.
Передайте мой поклон маме.
26 марта.
А посвящение мне не только приятно, но и лестно.
-----
1 Ответ на п. 11.
2 Рассказ Л. Андреева "Вор" был опубликован в "Сборнике товарищества "Знание" за 1904 год" (Кн. 5. СПб., 1905). Блок также высоко оценил рассказ в рецензии на это издание (март 1905 года; Вопросы Жизни. 1905. No 3). См.: V, 553-558.
13. БЕЛЫЙ - КУБЛИЦКОЙ-ПИОТТУХ
<Вторая половина мая -- начало июня 1905. Дедово.>7
Многоуважаемая, горячо любимая
Александра Андреевна,
Как я давно не писал Вам -- простите, Бога ради. Если бы Вы знали, сколько мне приходилось кидаться во все стороны и бегать по периферии всех вопросов, вплоть до открытой или закрытой подачи голосов, то Вы извинили бы меня. Но писать в такие моменты, значит оскорблять близких и любимых шумом толпы, который неизменно раздается вокруг того, кто пустился в толпу. Недавно я дошел до такого состояния, что, оставаясь даже один, чувствовал себя, как на базаре.
Вот почему я молчал.
А теперь, в Дедове я омылся тишиной -- и вот пишу Вам, многоуважаемая Александра Андреевна, что горячо и сильно Вас люблю всегда, всегда. Всегда помню и всегда порываюсь Вас видеть, проходяще<й> где-то близко от моей души.
Но пора бежать. Простите лаконизм письма. Христос да будет с Вами всегда.
Остаюсь с уважением горячо любящий и всегда помнящий Вас
Борис Бугаев.
-----
1 Датируется по времени переезда Белого из Москвы в Дедово -- подмосковное имение А. Г. Коваленской, бабушки С. М. Соловьева (май) -- и по связи с недатированным письмом к Блоку (п. 103).
14. БЕЛЫЙ - КУБЛИЦК0Й-ПИОТТУХ
24 июня <19>05 года. <Москва>
Многоуважаемая и дорогая
Александра Андреевна,
есть потребность Вам писать. Не знаю о чем только, но это -- не важно; важно, что писать хочется1.
Верю я, будет счастье, будет новая радость, и грудь моя преисполнена волением. Я должен -- принужден будить людей, хотя бы бомбами.
Мы люди "нового духа" -- новые люди, о которых Ницше говорил, что они ослеплены будущим2. Верю в будущность России еще больше после Одесских событий 3. Страна должна вздохнуть -- Новая Россия. И если правительство противодействует, оно должно опасаться участи того офицера, которого в Курске сожгли рабочие4. Рабочие были правы. Где собирается отрицательное электричество -- туда обращаются стрелы огня, превращая все в тлеющий уголь. Действие = противодействию. Господь да сохранит Нашу Страну. Молюсь о лучшем будущем. Знаю несказанное. Имею мужество до конца жизни стремиться к осуществлению его. В этом -- мой долг, императив -- звездное небо в груди5. В этом наш долг, людей "Нового мира". В первый и, быть может, в последний раз говорю решительно, ибо что может заставить меня говорить не то, что думаю.
Желаю Вам мира и тишины.
Остаюсь готовый к услугам и расположенный
Борис Бугаев.
Пишите мне.
-----
1 Письмо написано после размолвки, случившейся в середине июня 1905 года в Шахматове между семьей Блока (главным образом -- А. А. Кублицкой-Пиоттух) и гостившими там Белым и С. Соловьевым. См. п. 108 (основной корпус), примеч. 2.
2 Видимо, Белый подразумевает слова Ницше из 382-го фрагмента ("Величайшее здоровье") книги "Веселая наука" (1883) о людях будущего -- "аргонавтах идеала": "Мы, дети будущего <...>", "...становимся все более молодыми, все более "будущими"", "Мы, новые, безыменные, малопонятные, разнорожденные жители еще неизвестного будущего <...>" (Ницше Ф. Веселая наука ("La gaya scienza"). Пер. А. Н. Ачкасова. M., 1901. С. 439, 429, 449).
3 Имеются в виду всеобщая стачка в Одессе и революционное восстание на эскадренном броненосце "Князь Потемкин Таврический". См. п. 107 (основной корпус), примеч. 5.
4 Подразумевается случай самосуда, происшедший в Курске 17 июня 1905 г. во время остановки на Ямском вокзале эшелона артиллеристов: "...когда пробил второй звонок к отправлению поезда, все нижние чины эшелона, за исключением двух пьяных, были на своих местах. Последние двое высказывали нежелание ехать дальше. Чтобы прекратить могущую произойти от этого задержку поезда, поручик <...> приказал солдатам связать неповинующихся и посадить в вагон, что и было исполнено. Один из связанных резко обругал поручика, на что последний в раздражении выхватил шашку и одним ударом положил солдата на месте. Находившаяся на платформе в большом количестве публика (этот день совпадал со днем выноса из г. Курска местной чудотворной иконы, а потому на станции было много простого народа, пришедшего на богомолье) возмутилась происшедшей на ее глазах кровавой расправой. В каких-нибудь полчаса на платформе образовалась толпа в 3 тыс. человек, которая с криками и угрозами бросилась за офицером. Поручик заперся в вагоне 1-го класса <...> стал отстреливаться из револьвера, ранив 3-х человек, что еще больше озлобило толпу. Вагон облили керосином и подожгли. Все попытки остановить пожар были бессильны, так как толпа не допустила пожарных, и среди развалин обгоревшего вагона нашли обуглившийся труп офицера" (Русские Ведомости. 1905. No 164, 20 июня. С. 2). На следующий день после появления этого сообщения в столичной прессе "Курские Губернские Ведомости" проинформировали о "кровавой драме" с несколько иными подробностями (1905. No 127, 21 июня. С. 2): "нижний чин" (унтер-офицер) не обругал поручика, а "нанес офицеру оскорбление действием"; офицер сам застрелился, видя неминуемую гибель; о том, что офицер, отстреливаясь, ранил троих, не сообщалось, и т. д.
5 Подразумеваются знаменитые слова И. Канта из Заключения к "Критике практического разума" (1788): "Две вещи наполняют душу всегда новым удивлением и благоговением, которые поднимаются тем выше, чем чаще и настойчивее занимается им наше размышление, -- это звездное небо над нами и моральный закон в нас" (Кант Иммануил. Критика практического разума. Перевод H. M. Соколова. СПб., 1897. С. 191).
15. КУБЛИЦКАЯ-ПИОТТУХ - БЕЛОМУ
30 июня 1905 г. <Шахматово>1
Милый Боря, я Вам бесконечно благодарна за Ваше письмо, почти не надеялась, что Вы мне когда-нибудь напишете, довольна я и тем, что Вы меня теперь лучше знаете, чем знали прежде. Это тяжело, когда принимают за другого, а Вы меня именно не за то принимали.
Я Вас люблю еще больше прежнего. Вы единственный человек, умеющий говорить в лицо виноватым ужасное без оскорбления. И я думаю, это потому, что в Ваших укорах нет сытости и, напротив, много Вашего собственного страдания. И поэтому, когда Вы сказали мне, что я нечистая, ровно ничего не понимаю, и вызвали меня три раза на дуэль2, я почувствовала только одно; то, что, может быть, и выйдет толк, и я увижу еще, что такое свет -- -- --
Но света я не увижу, это я всегда знаю, летать я разучилась, а умела. Обстоятельства давят, и выкарабкаться не могу. Все, что Вы написали о России, для меня страшно близко и переживается мною. Если Вы будете иногда писать мне, я смогу опять взять сосуд алавастровый и сесть при дороге3. Если же и Вы пойдете мимо, я сосуд уроню в беснованиях, миро прольется, остаточки его маленькие уйдут в землю.
Милый Боря, Вы ведь один из всех не самодовлеющий. Да еще "гражданский" опенок Ваш делает Вас таким реальным, что, чувствую, недаром простираюсь за Вами.
Ведь недаром же я, ожесточенная и неверящая, так исключительно Вас полюбила, точно я сама родила Вас, сына Ангела-хранителя.
Мира и тишины мне не желайте -- они не для меня и так далеки, что холодом веет от этих пожеланий.
Ваша А. Кублицкая-Пиоттух
Пожелайте мне лучше молчать. Тогда, м<ожет> б<ыть>, хоть себя найду.
-----
1 Ответ на п. 14.
2 Речь идет о конфликте в Шахматове в середине июня 1905 г. (см. п. 108 (основной корпус), примеч. 2). Ср. дневниковую запись М. А. Бекетовой от 27 июня 1905 г. (об А. А. Кублицкой-Пиоттух): "Боря сказал, что если бы она была мужчиной, он бы вызвал ее за это на дуэль. На другой день уехал скорее, чем было положено, причем передал Любе через Сережу записку с признанием в любви. Люба сказала это Але. <...> На прощанье Боря сказал Але: "Я Вас ужасно люблю, А. А." <...> Аля думает, что Борино отношение к ней совершенно изменилось, да и Сережино тоже. Ей очень тяжела перемена в Боре" (ЛН. Т. 92. Кн. 3. С. 610).
3 См. п. 4, примеч. 5.
16. БЕЛЫЙ - КУБЛИЦК0Й-ПИОТТУХ
Сер<ебряный> Колодезь. <19>05-го июля 17. 1
Многоуважаемая Александра Андреевна,
Спасибо за хорошие слова. Они меня утешили, но и сделали возможность быть по отношению к Вам более правдивым. Я всегда хочу правды и ясности. Хочу в глаза глядеть словами. Но когда не встречаю почвы для прямоты, тогда начинаю чертить нарочно сложные завитки и узоры слов, ровно ничего не означающие.
Если бы Вы мне не написали такого хорошего, утешительного письма, я писал бы Вам в любезно корректном тоне, а теперь хочу говорить с Вами душой и глядеть словами Вам в глаза.
Да, Вы неправы. Не существует слов назвать то, что Вы мне сделали. Это -- никак не называется, потому что Вы оборвали во мне лазурные выси. Знаете: когда душа летит в высях, то человеческий механизм напряжен, как паровой двигатель. Пресеките путь полетам, паровая машина с грохотом разлетается на тысячи осколков: а осколки могут ранить, убить окружающих, человек полета становится человеком преступления.
Я о несказанном. Твердо и гордо заявляю Вам это. Почти никто не хочет идти несказанными путями. Литературные же словечки "fin de siaegrave;cle"2 о несказанном никого не удивят. Нужно дело -- дело, а не слова. Если я становлюсь близким кому-нибудь действительно, это значит душа близкого мне человека приближается к несказанному стремлению души моей. Я или закрываюсь от людей, или, раскрываясь, требую пути. Вы хотите ко мне приблизиться и отрицаете требования моей сущности: несказанного пути -- мистерии. Тогда лучше не приближайтесь: я могу разорваться -- изорвать Вас осколками своего разбитого существа.
Я совсем почти не встречал людей, более меня чувствующих, осязающих горний путь.
Я и Сережа, мы более других понимаем. Опять-таки заявляю Вам это. Что Вы сделали с Сережей? Я Вам этого не могу (о если бы мог!) простить: когда Вы сказали мне о Сереже не так, мне показалось, что синенькое пламя опалило Вам лицо. Вы выросли для меня с этого мига в Химеру3. Я не виноват, Александра Андреевна. Уничтожьте химеризм Вашего отношения ко мне и к несказанному моей души, тогда я смогу увидеть Ваше лицо открыто: сейчас я смотрю на Вас: вижу неясный контур, задернутый дымом и пламенем. Я ничего не имею против Вас, я хотел бы Вас любить по-прежнему (а я Вас очень, очень любил -- действительной любовью), но сейчас не знаю, где Вы, где Химера. А я беспощаден к химерам.
Все, что я пишу, бесконечно мучает меня, но хочу, чтобы слова мои отзывались правдой. Хочу, чтобы наши отношения были перегнаны через тернии и ясны, или... лучше не надо никаких отношений. Несказанное предполагает крестный путь: хочу крестных отношений -- мучительных, которые или сжигают и отметают от меня людей, или приближают их к несказанному моей души. Ведь я -- не о себе, а о будущем.
То, что я в себе люблю, это -- будущее человечества. Душа моя -- колыбель будущего. О, я мстителен, когда дитя мое, моя будущность, оскорблено, заподозрено. Тогда мне хочется быть... раненой тигрицей, защищающей детище какими угодно средствами. Тут я жесток. Вот что мне хочется сказать Вам -- не Вам, душе Вашей. Пропустите жесткость моего письма мимо Вас и примите его в душу Вашу. Там Вы увидите, что мои слова свидетельствуют о том, как мне хочется Вас любить и разогнать Химеризм, возникший между мною и Вами.
Христос с Вами.
Остаюсь глубокоуважающий
Б. Бугаев
-----
1 Ответ на п. 15.
2 Fin de siaegrave;cle (фр.) -- конец века; подразумеваются "декадентские", индивидуалистические мотивы в искусстве конца XIX века.
3 В "Воспоминаниях о Блоке", затрагивая обстоятельства подразумеваемого здесь конфликта, Белый отмечает, что "Александру Андреевну никогда не видал в такой злости" (О Блоке. С. 182).
17. БЕЛЫЙ - КУБЛИЦКОЙ-ПИОТТУХ
<Середина августа 1905. Серебряный Колодезь>1
Глубокоуважаемая и близкая мне
Александра Андреевна,
сегодня проснулся, и определенно захотелось Вам писать. Вы не сердитесь на мое предшествующее письмо2? Ведь я же хотел так искренно написать. И написал.