...через сложности -- путь к простоте;
антропософия и Гете суть сложности;
обращение их друг к другу -- вселенная сложностей;
но здесь именно нас встречают тропы
к гармонической простоте и "веселой науке" свободы.
Андрей Белый
РУДОЛЬФ ШТЕЙНЕР И ГЕТЕ В МИРОВОЗЗРЕНИИ СОВРЕМЕННОСТИ
Ответ Эмилию Метнеру на его первый том "Размышлений о Гете"
"Ждем снисходительно-популярного ответа".
Эмилий Метнер
ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО АВТОРА
Негативное содержание моей книги тем не менее позитивно, ибо критика в ней -- "прорыв" критики в страну перспектив, падающих, как удар, по воззрениям, озаглавленным: "Размышления о Гете. Книга первая. Разбор взглядов Р. Штейнера".
Тонким, умным, начитанным, элегантным защитником деликатных вопросов культуры слывет автор "воззрении" в избранных московских кругах; его мнения -- резолютивны, я знаю; его книга -- я знаю наверное -- выдвигает свою тему лет (а не дня) и являет старание погубить зеленеющий всход новой мысли морозом насмешек, присвояя культуру себе, отнимая ее у других. Многолетнею дружбою, серией острейших бесед и совместным участием в "Мусагете"1 с Эмилием Метиером связан был я3.
Неуважение к душевным святыням в свое время заставило и меня оградить себя от культуры, тащившей "святыни" в базар словопрений и тратившей ценные силы свои на отражение в брошюре и книге -- салонной словесности; атмосфера недолжного шума сопровождала вопрос о "святынях" там именно, где привыкли мы черпать силы для жизни в общении с близкими; отстаивалась острейшая горечь, гоня в одиночество...
За границей пришлось мне услышать огромную серию лекций на темы "разбора воззрений", предпринятого Эмилием Метнером; голос мой, обращенный с просьбами ликвидировать кривотолки, давно замирал в невнимании; заживо хоронили: отрешали заочно меня, не дав слова мне, от течения, за которое я крепко держусь и доныне: от русского символизма. Атмосфера враждебности после трех лет безмолвия, наконец, понудила и меня разобрать мысли автора "Размышлений о Гете", как симптом назревающих -- и продолжительных схваток огненной, эвритмической мысли с деревянною ее мертвизною.
Рудольф Штейнер себя отдавал десятилетие комментариям к Гетевым научным воззрениям3; в них взошли зеленя новой мысли4; позитивная сторона моей книги -- чеканка внимания к ним. Целое новой мысли давалось здесь разнообразными панорамами; каждая панорама -- окно; и взгляд в него -- взгляд на целое; экспозиция "взглядов" моя -- непредвзята: текуча; она -- "взгляд сквозь критику"; здесь -- сквозь сложные рассуждения о системе наук; там -- сквозь пестрые призмы Гетевых теорий о свете; поэтому она -- семинарий на тему о Гете и Рудольфе Штейнере; сложен он; но напомню читателю: через сложности путь к простоте; антропософия и Гете суть сложности; обращение их друг к другу -- вселенная сложностей; но здесь именно нас встречают тропы к гармонической простоте и "веселой науке" свободы*.
Польза тщательных семинариев мной испытана в бытность студентом; и -- ныне: весело переживаю студентом себя, забывая годы хождения по миру "писателем"; для писателя семинарий не нужен: писатель не учится -- учит он. Я иному писателю посоветовал бы отложить поучения на известные темы; и -- пережить вновь студенчество.
Знания без семинария -- нет.
Смею высказать: мной воззрения Штейнера до конца не изучены: изучение -- in statui nascendi6; и -- вот: смею я полагать, что воззрения эти больше ведомы мне, чем острящим на модные темы; моих сведений долго не хватит, чтобы дать систематику материала: десятков курсов, стоп книг и многих сот лекций; но сведений хватит для критики: салонного остроумия.
Семинарий ведет меня к теме: чем, собственно, антропософия никогда не была; и отсюда уже непредвзято встает и другая, прикрытая тема: что есть она.
АНДРЕЙ БЕЛЫЙ
О методе сокращений при ссылках
Книгу "Размышления о Гете" сокращаю в "РоГ" я; или же: без указания на заглавие книги сопровождаю текст скобками с указанием страницы.
ХХХТТТ--XXXVI тома Полного собрания сочиненно Гете, изданные Кюршнером в Берлине и Штутгарте (в книгоиздательстве Шпемана), имеют свою особую нумерацию: "Goethee Werke. Naturwissenschaftliche Schriften: Band I, Band П, Band III, Band IV -- erste und zweite Abteilung; они сокращены мной в "GNS" с указанием тома, например: GNS. IV Band, Z. А., -- что -- значит: Goethee Naturw. Schriften, IV Band, zweite Abteilung.
Относительно других сочинений д-ра Штейнера мною приняты сокращения:
"Grundlinien einer Erkenntnietheorie der Goetheschen Weltanechauung" -- "GEGW"
"Pbiloaophie der Freiheit" -- "PhF"
"Goethee Weltanechauung" -- "GW"
"Rateel der Phüoaophie" --"RPh"
Последнее сочинение в предыдущем издании носит иное заглавие: "Welt und Lebensanschauungen im 19. Jahrhundert". В последнем иэдании книга переработана и расширена автором.
Haeckel und seine Gegner" -- "HuG"
"Der menechliche und der koemieche Gedanke" (XXXIII курс) -- "MuKG"
Этот курс, читанный в начале 1914 года и отпечатанный для членов Антропософического Общества, цитирую я с разрешения д-ра Штейнера.
"Философия и Теософия" -- "ФиТ"
При своей работе я пользовался русским переводом этой брошюры в гранках.
"Очерк Тайноведения" -- "ОТ"
"Истина и Наука" -- "ИиН"
"Из Летописи Мира" -- "ЛМ"
"Путь Посвящения" -- "ПП"
"Путь к самопознанию человека" -- "ПСЧ
"Теософия" -- "Т"
В заключение мне остается отметить: имея в распоряжении огромное разнообразие текстов и боясь превратить предлагаемую вниманию читателей книгу в указатель к вопросам, затронутым д-ром Штейнером, -- я цитирую очень мало: цитата часто мной заменяется ссылками; в ряде ссылок, а не в самом тексте, сила моих аргументов; часто текст мой лишь бледное указание на конкретную содержательность текстов д-ра Штейнера; где утверждаю я, например, что идея у д-ра Штейнера совершенно конкретна, и утверждение подкрепляю ссылками на ряд текстов, -- там, в текстах, детально рисует нам д-р Штейнер, как именно конкретна идея и т. д.; текст мой, вне ссылок взятый, может выглядеть порой утверждением; приведенный к ссылке -- аргументация он; эти слова мои особенно относимы к "Приложению" (глава 6-я), и там, в "Приложении", советую я читателю во внимание принять: что утверждается мною со ссылками и вне ссылок.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ВВЕДЕНИЕ
§ 1. Несколько пояснительных слов
Лапидарная легкость -- достоинство книги; весь ее аппарат должен быть... спрятан в стол; аппарат только стадия книги; в стадии этой книга действует доказательством; и пройдя эту стадию, дышит правдою книга.
Бьющая строкою, как молотом, книга Фридриха Ницше "Происхождение Трагедии" стадию аппарата прошла -- в списке профессорских курсов, прочитанных в Базеле1; оттого-то она и перевернула науку; углубляя строку ее, без остатка уходят: в литературу, историю, археологию, эпиграфику; и ее защитники ныне -- такие ученые, как Фаддей Францевич Зелинский.
Д-р Штейнер нам дал подобную книгу.
Книга его, "Мировоззрение Гете", стадию аппарата прошла; оттого-то и книга: дышит прозрачною правдою; лапидарная легкость характеризует ее. Автор первого тома "Размышлений о Гете" счел выводы ее легкомысленными; и посвятил разбору ее -- толстый свой томик; многолетние сжатые фразами думы принял он за аллегории à propos; так думы Ницше критика Ницше когда-то сочла: за досужие измышления Ницше: аллегории à propos. Так было; так -- есть; и так -- будет:
Так иногда толпы ленивый ум
Из усыпления выводит
Глас, пошлый глас, вещатель общих дум,
И звучный отзыв в ней находит.
Е. А. Баратынский2
Современники Ницше в оценке писателя Ницше оправдание имели: аппарат Ницше спрятал; не показал его публике: показала его биография.
У автора первого тома о Гете в его критике мировоззрения д-ра Штейн ера подобного оправдания нет; к издаваемым им естественно-научным трудам Гете приложил д-р Штейнер огромнейший, ученейший аппарат: лапидарное резюме его мысли многоветвисто растет в статьях-предисловиях к Гете и зацветает -- многими сотнями частностей, характеристик, деталей, исторических, методологических и природовоззрительных ссылок в комментариях к Гетеву тексту. В разбираемой Эмилием Метнером его книге о Гете дано древо мысли -- в рисунке; в специальных статьях покрывается оно зеленью; и, покрытое зеленью, оживает и зыблется в примечаниях к Гетеву тексту; под дорической простотою "Мировоззрение Гете"3 таит многообразие нюансов: книгу надо штудировать; перелистать ее -- мало.
Автор книгу называет абстракцией; и рисует ее в ей несвойственных контурах; можно, конечно, колонну изобразить на бумаге, как палку. И вместо солнца чернилами провести... глупый круг; восприятие колонны, как палки, и солнца, как круга, -- вот подобие восприятия воистину дорической мысли "дионисическим" автором4, проливающим над нею гремящий, словесный потоп; но потоп разбивается: и над ним восстают искаженные им воззрения -- строем мраморной колоннады.
Карикатура на мысль продиктована не неведением, а ослеплением воли, переходящей подчас -- из критики в травлю. Потому-то на отповедь этой авторской воли -- к памфлету -- я смотрю, как на долг.
§ 2. "Размышления о Гете"
Синевато-серая книга... Беру ее: в ней -- пятьсот двадцать пять страниц; на обложке герб Гете; под гербом -- "Мусагет"; над -- "Размышления о Гете"; размышления будут иметь продолжение; это -- первая книга. Ее заглавие: "Разбор взглядов Р. Штейнера в связи с вопросами критицизма, символизма и оккультизм а". Автор -- Эмилий Метнер.
Во введении высокоталантливый автор извещает читателя о своем намерении разбирать взгляды д-ра Штейнера, как они отразились в его книге о Гете и в его брошюре о Гете5. Доктор Штейнер, автор серии книг, кроме взглядов на Гете развивает еще и свои научно-философские взгляды; так что взгляды его не вгоняются в книгу о Гете.
Стало быть: 1-й том размышлений о Гете должен бы носить иное заглавие: "Разбор взглядов Р. Штейнера на Гете"... потому что связь этих взглядов с вопросами "критицизма, символизма" и особенно "оккультизма" в его книге о Гете {Goethce Weltanachauung.} и в его брошюре о Гете {Goethe aie Vater einer neuen Aesthetik.} -- гетерогенна. Мы увидим впоследствии: источником огромнейших промахов является этот случайный или намеренный пропуск двух слов -- "на" и "Гете". Книгу открывает эпиграф из "Ессе homo"6:
"Im Grunde hatte ich eine Maxime Stendhals praktiziert: er rät an, eeinen Eintritt in die Geeellechaft mit einem Duell zu machen"7.
Свой приватный поступок, вступление в общество, высокоталантливый автор делает общественным достоянием: доктору Штейнеру он бросает перчатку, приглашая при этом присутствовать общество.
Как же он относится к своему противнику по дуэли?
Предоставим слово ему.
§ 3. Слово автора "Размышлений о Гете"
Д-р Штейнер деятель -- крупный, многосторонний, неутомимый, находчивый, практический, с культурно-общественным весом. Д-р Штейнер есть вождь одного из важнейших духовных движений старого и нового света, достаточно выросшего и окрепшего, чтобы не бояться ударов.
Д-р Штейнер -- безусловно искренний, выдающийся вдохновитель и вождь: авторитетный, значительный, с душу врачующей индивидуальностью, дилетант высокого стиля и крупный писатель, снискавший себе ореол.
Много лет изучал д-р Штейнер наследие "наивного природо-воззрителя" Гете*, редактировал "природовоззрителл" Гете, старательно входил во все тонкости отношения "природовоззрителя" Гете к философу Канту и "критики", бывшие в руках Гете, с "похвальной ревностью" обследовал он.
Говорят: место д-ра Штейнера -- в первом ряду знатоков гетеанства.
И кроме того:
Доктор Штейнер "преемственно" воспринял основы сверхчеловеческой мудрости, поэтому он слывет "сердцеведом" и оккультным учителем; он, подобно Ницше, -- ловец: ловец душ.
Доктор Штейнер подобен апостолу Павлу.
Оттого-то высокоталантливый автор так решительно бьет -- по д-ру
Штейнеру.
Д-р Штейнер оказывается: --
§ 4. Продолжение "Слова"
--...мертвенно-схоластичным, плаксивым, бездарным писателем -- извратителем Канта, Коперника, Гегеля, Платона и Гете, не стоящим споров; сердцевед, воспринявший основы сверхчеловеческой мудрости, есть теперь обладатель: непритязательного, малоустойчивого интеллекта, органически неспособного представить проблему, а великий, подобный апостолу Павлу, является с непобежденной природою; оттого-то он: впадает в абсурды, в психологические чудовищности; оттого-то он далее: граничит с бессмыслицей.
Потому-то "творения" д-ра Штейнера, то есть целая серия автором неразобранных сочинений, оттого-то творения эти -- после дуэли с талантливым автором -- и стоят перед нами: беспомощным, бессознательным, безуханным, казенного цвета пятном.
Потому-то движение -- одно из важнейших духовных движений старого и нового света, не боящееся ударов, -- после дуэли с высокоуважаемым, высокоталантливым автором, просвещенным сторонником Канта, Коперника, Гегеля, Платона и Гете, культуртрегером и защитником культурного символизма -- потому-то движение это теперь состоит: из безличных, усталых, отчаявшихся, самопротиворечивых, психо-физиологически слабых, вопящих существ, упадочных и со сплющенной перспективой.
Гербом Гете высокоталантливый автор ударяет по ним: он доплющил их перспективу.
§ 5. Противоречие
Выяснилось отношение автора к противнику по дуэли: оно -- противоречит себе.
Намерение разобрать взгляды д-ра Штейнера, как они отразились в его книге о Гете и в его брошюре о Гете, -- вышло из грани, --
-- потому что взгляды д-ра Штейнера не вгоняются в рассмотрение его книги о Гете и его брошюры о Гете... Автор вынужден их связать с вопросами "критицизма, символизма и оккультизма", то есть со всей серией сочинений. Но он разбирает: не серию сочинений, а отражение этой серии водной книге о Гете и в одной брошюре о Гете. Как же может он знать отраженные взгляды, не зная источника отражений?
Мы увидим впоследствии: огромнейшим промахом является этот случайный или намеренный выход из берегов, недопустимый границами книги: --
-- присоединенная связь "критицизма, символизма и оккультизма" в рубрике, трактующей книгу о Гете и брошюру о Гете --
-- "то есть --
приставка трех слов с пропуском четвертого и пятого слова: "на Гете" --
-- превращает и весь первый том "Размышлений" в вопрос.
§ 6. Условия поединка
Сражаются: --
1. с вооруженным противником,
2. равным оружием,
3. в отмежеванных точно пределах.
Это значит: --
-- на безоружного не нападают врасплох и с обухом не идут против шпаги.
Сражаются против структуры воззрений противника приведением всей структуры воззрений, дабы читатель, имея структуру, мог проверить разбор.
Спрятать свои убеждения в оболочке из вкуса в крепкую броню многообразных цитат и большими мировыми умами разбивать данную без контекста цитату противника было бы действием обуха по оружию тонкому: выношенной индивидуальной идее. Так действовал Ницше: он вольно стрелял афоризмом; был -- franc-tireur9, партизаны не дуэлируют.
Сохранять территорию.
Это значит: ограничиться пределами темы: разбирая книгу о Гете и брошюру о Гете в первом томе о Гете -- Гете и ограничить разбор.
§ 7. Нарушение правил
Правила дуэльного поединка нарушены автором.
Противник обезоружен.
Структура философски-научных воззрений д-ра Штейнера в ее отношении к книге о Гете и к брошюре о Гете автором оставлена без внимания; не приведены и самые воззрения эти: приведены частности без контекста; и -- расстреляны нужным подбором цитат; не приняты во внимание далее: многообразные абзацы статей д-ра Штейнера и подробнейший комментарий гетевских текстов в кюршнеровском издании {Goethee Werke. Naturwiseenschaftliche Schriften. B. I, П, Ш, IV, -- Abteilung 1 und 2 (от 33 до 36 тома общего издания Гете).}, где, например, отделы, как Spruche in Prosa10, разобраны слово за словом и строчка за строчкой; не принято во внимание сочинение д-ра Штейнера "Grundlinien einer Erkenntnietheorie der Coetheechen Weltanschauung"11 -- сочинение, казалось бы, отвечающее основным проблемам, затронутым автором.
Не существует для автора разбора, данного д-ром Штейнером, Гетевой гносеологии, методологии и системы наук; не существует для автора: гносеологии, философии, методологии и системы наук -- д-ра Штейнера. Не существует весьма существенного комментария к текстам; в нем рассыпаны драгоценные, оригинальные мысли, не развитые нигде; сумма всех комментариев составила бы отдельную книгу, где в блещущей лаконической форме вставала бы глубокая и широкая картина "воззрений"; в этом смысле безотносительно к Гете комментарий есть самоценность; из "воззрений" д-ра Штейнера не выключаем никак он; наиконкретнейше отвечает здесь д-р Штейнер на вопросы методологии, знания и теории познания, анализирует частности многообразных теорий. Автор не мог пропустить его. Вот приблизительное содержание иных комментариев третьего и четвертого тома Naturwiseenschaftliche Schriften.
Д-р Штейнер конкретно касается: --
-- отношения философии к науке, науки, рассудка и разума, конкретности правды, феномена, целости, причины и действия, предела познания, объяснения, опыта, закона природы, всеобщего, идеи, идеи у Гете, Платона, Аристотеля, Канта, Коперника, Гербарта и других; касается отношении между действительностью и правдою, дает ряд характерных определений для эклектизма, схоластики и прочих многообразных течении истории философии. С несравненно большею яркостью и конкретною полнотою, нежели в "Мировозэрении Гете", касается д-р Штейнер вопросов естествознания и философии; и их же касается автор в своем томе о Гете; о комментарии д-ра Штейнера он упорно молчит11. Д-р Штейнер касается далее в комментарии к III-му, IV-му тому вопросов --
-- методики; характеризует здесь: графический метод, индукцию, аналогию, математический метод, телеологический и механический метод, методически раскрывает понятия: качественности, материи, колебания, эфира и света, в их отношении к краске, раскрывает понятие элемента, и -- далее: в свете методики он разъясняет нам: ньютонианство, и характеризует в оптике нам предтеч Ньютона и Гете.
В этом-то методическом освещении перед нами проходит градация исторических теорий о свете; и в методическом освещении проходит: отношение Гете к Ньютону, его возражения Ньютону, проходит: теория Гетева света, теория Гетевой краски, характеристика Гетевой краски полна, показана ее целостность.
В связи с Гетевой и Ньютоновой краской д-р Штейнер входит в детальнейшую характеристику краски, многообразия красок, как-то: энтоптической, физиологической, просто-физической и химической красок; блеск, эрудиция, тонкость и широта кругозора отмечает характеристику здесь; о ней автор -- молчит; в связи с краскою в тончайшие вопросы науки за собой ведет д-р Штейнер, характеризуя: отношение краски к теплу, фосфоресценцию и флуоресценцию, поляризацию, рефракцию и двойную дифракцию, касается ахроматизма, дальтонизма и субъективного зрения.
Автором все это от читателей спрятано.
§ 8. Перлы
О подробнейшем комментарии к Гете уважаемый автор молчит; о статьях, приложенных к GNS гласит он невнятно в 112 примечании к тексту -- на задворках толстого томика {РоГ. 498.}, примечание автора выдает; я позднее коснусь его. Все упомянутое и есть собственно "Мировоззрение Гете"; книга д-ра Штейнера, породившая весь толстый томик, -- литературное резюме кропотливой научной работы: аргументация же при Гетевом тексте; аргументация раза в три превышает объемом литературное резюме; и о ней умолчание есть грех пред читателем.
Еще более важно освоиться с книгою д-ра Штейнерa "Grundlinien einer Erkenntnie theorie der Goetheschen Weltanschauung". В ней сказанное in concretos статьях-предисловиях и в комментариях к тексту сведено к теоретическому единству и -- предшествует по времени "Мировоззрению Гете"; "Мировоззрение Гете" лишь продолжение означенной книги и по времени и по затронутым темам; указание на исчерпанность книги на рынке автора не спасает: пишучи свою книгу в Москве, он имел возможность всегда ознакомиться с ее содержанием.
Но о ней он молчит.
Оттого-то вот: все утверждения автора -- редчайший в истории критики документ, коллекция грустных курьезов.
Приведу лишь примеры здесь; разберу же их ниже.
Д-р Штейнер -- автор продуманной гносеологии, о которой он пишет; Наша теория знания критична воистину" {GEGW. 53.}. Автор же разбора воззрений вопрошает наивно: "Может быть, Штейнер не признает гносеологии" {РоГ. 434.}.
Всюду значение Платона отмечено д-ром Штейнером; Платон -- первый выразитель объективного идеализма; объективный идеализм -- позиция д-ра Штейнера в его анализе Гете; Платон предшественник этой позиции -- воздвигает великое строение мысли; Гете близок к Платону: уважение его к Платону понятно. Д-р Штейнер решительно отделяет Платона от всех позднейших истолкований Платоновой философии; и отмечает: свое несогласие в иных пунктах с Платоном.
Уважаемый автор обвиняет д-ра Штейнера в умалении Платона и всей его линии: обвинение это -- одна из тем книги.
Д-р Штейнер отмечает Коперника: Коперник есть эра; коперниканство есть момент в духовном развитии человечества.
По автору: д-р Штейнер Коперника ненавидит.
Д-р Штейнер отмечает значение Канта: Кант -- великий философ, опровергнувший догматизм; Кант -- создатель теории познавания и принципов общей эстетики; философия совершила в нем -- шаг вперед; он -- творец "критицизма", возводящий значимость человеческой мысли в научное убеждение; Гете -- не мыслим без Канта, Шеллинга, Гегеля и т. д.
А по автору: д-р Штейнер есть "кантофоб", ненавидящий Канта.
Если бы уважаемый автор пробежал ряд пропущенных абзацев у автора критикуемых им воззрений, никогда бы он не решился на свое утверждение -- математика-де у д-ра Штейнера эмпирична, потому что: суть математики по д-ру Штейнеру идеальна. Д-р Штейнер проводит повсюду идею методики: в своей системе наук и в отдельных науках --
в математике,
в механике,
в общей физике,
в оптике,
в минералогии и кристаллографии,
в биологии,
в физиологии, в теории знания,
в психологии --
-- и так далее: уважаемый автор же д-ра Штейнера упрекает в неотчетливом проведении мысли.
Д-р Штейнер отчетливо проводит различие между красками Ньютона и Гете. Уважаемый автор д-ра Штейнера упрекает в смешении красок -- Ньютона и Гете.
Ведает хорошо д-р Штейнер, что свет не видим для глаза; эту истину он и подтверждает не раз; грамотность д-ра Штейнера заподозрена автором.
Изложение теории света в своей книге о Гете д-р Штейнер сопровождает конкретным анализом взглядов у современных нам физиков, характеризует краску, характеризует краски: Ньютона, Гете и их предшественников; тончайшая градация красок проходит пред нами в многообразии характеристик; проходит здесь краска: у Аристотеля, Лукреция, Порты, Аквилония, Марци, Афанасия Кирхера, Нюгэ, Гримальди и пр. Далее он разбирает взгляды на оптику: Мушенбрука, Мальбранша, Мариотта, Георга Кристофа Лихтенберга, Рунге, Шерфера, Франклина, Бюффона, Гершеля, Менгса, Марата, Гюйгенса, Блэра,
Эйлера, Беккереля, Араго и пр.; пространно он толкует о краске, как -- соединении, смешении, анализе, синтезе; касается: диоптрической, призматической, паронтической красок. Но по поводу "краски" у д-ра Штейнера с развязностью усмехается уважаемый автор, а по адресу не усвоенной, не прочитанной этой -- тончайшей! -- градации отпускает сквозь зубы свой косой кривотолк -- за текстом книги: в сто двенадцатом примечании к тексту.
Довольно примеров: одно перечисление их приняло бы размеры брошюры.
Уважаемый автор разбора переходит границы, разрешенные критике: на умолчании разъяснений строит он косой вывод свой; над косым своим выводом начинает в сторону читателя усмехаться; и -- предвзятость воззрений на д-ра Штейнера насильственно впихивает он в читателя -- ценой умолчания и кривых своих толков.
Приняв во внимание стремление автора распространяться ad infinitum13 по поводу любой плохо понятой фразы и над ней конструировать свой собственный взгляд, -- умолчание о громаднейшем материале воззрений д-ра Штейнера -- необъяснимо, неизвинительно. По адресу статей-предисловий и комментария нас встречает: --
-- гробовое молчание.
По адресу "Grundlioien einer Erkenntniatheorie der Goetheschen Weltanschauung" встречает: --
-- гробовое молчание. По адресу же "Мировоззрения Гете", то есть книги, не мыслимой без упомянутых научных трудов, нас встречает --
-- громовое взывание.
-- Гробовое молчание и громовое взывание здесь встречаются в одном существенном пункте: в несправедливой предвзятости.
§ 9. "Колпак"
Может быть, опуская конкретности, уважаемый автор с противником несогласен в абстрактном? Но своим наивным вопросом -- "может быть, Штейнер не признает гносеологии" {РоГ. 434.} -- выдал себя с головой он.
Не принявши конкретности утверждений автора книги о Гете, не принявши их in abetracto, автор разбора их тем не менее принял: абстрактно-конкретно. Все живое во взгляде на Гете у д-ра Штейнера авторским гуммиластиком стерто; а на "не живо-конкретное" надет смехотворный колпак. "Для автора... приступить к критике штейнерьянства наиболее удобно, подвергнув рассмотрению взгляды Штейнера на Гете, как они отразились" {РоГ. 37.} в его книге о Гете и брошюре о Гете, -- уверение Эмилия Метнера понимаю я единственным образом: удобно -- ему.
Извинения автора у почитателей "учителя" Штейнера за отповедь "мыслителю" Штейнер у не касается этих последних: в книге "мыслителя" нет: есть -- "нечто такое -- неопределенное и беспокойное" {РоГ. 250.}...
Извинение автор попросит у читающей публики, с "мыслителем" незнакомой -- за свою карикатуру на "мысль": за "дурацкий колпак" оккультизма; карикатура бегает по всей книге.
§ 10. Карикатура
Карикатуру свою -- смешанно понятый взгляд в "колпаке" теософии -- далее начинает расстреливать автор большими, мировыми умами: орудие своего нападения -- пулемет -- механически набивает цитатами, и избивает цитатами, то есть большими, мировыми умами -- из разнообразнейших центров, кроме единого, допустимого тут: этот центр -- взгляд Эмилия Метнера -- блещет отсутствием: вкусовая же модуляция взгляда дана -- в светозарнейших растворениях вокруг Гете и в ураганных громах -- вокруг д-ра Штейнера; вкусовая модуляция взгляда из ураганных громов проливается не стихийными градобитьями, а -- дробными тресками: пулеметных цитат; или же: разбойником, в косо заломленной шляпе, кидается на противника, и теперь уже грубою дубиною смеха ударяет не в грудь (защищенную философски), а -- в спину: в тыл взглядов, в данном случае пребывающий не в местности поединка. Объективность расстрела лишь в механике действия, а субъективность -- во всем. Я советую автору: зачеркнуть свой эпиграф, а на зачеркнутом месте поставить:
"Ужо тебе"!..
А. Пушкин".
§ 11. Приговор
Книга автора не дуэль, а -- приговор к расстрелянию; суд -- простая формальность; осуждение дано в предисловии; и -- составлено убежденно.
Д-р Штейнер не видит, что --
-- "сведением воедино просто-человеческих частностей своего приватного... мировоззрения с преемственно им воспринятою основою внеличной и сверхчеловеческой мудрости он роняет... все дело... к которому был призван" {РоГ. 29--30.}.
За приговором следует казнь -- пятьсот страниц книги.
Так что:
1) "Восприятие" д-ром Штейнером "основ внеличной и сверхчеловеческой мудрости" есть для автора вполне установленный пункт; и установлено этим: --
а) знакомство автора с самыми основами этими;
б) с их нарушением.
2) Установлено и призвание автора судить знакомых с "основами".
3) Установлено, что судится не "мыслитель", посвященный в "основы". Почитатели д-ра Штейнера в том лишь случае нашли б извинение автору, если бы этот последний дал свидетельство о себе, что он, автор, -- подлинный хранитель основ и ведущий счет посвящениям.
Спросим же и мы от себя: кто стоит перед нами, облеченный в судейскую тогу -- и палач, и судья, ведущий счет посвящениям? Но ответа нет; нам остается воскликнуть:
"Ессе homo"!15
§ 12. План моей книги
Начинаю я с краткой характеристики общей позиции д-ра Штейн ер а в отношении к философии современной и философии Гете; далее -- перехожу: к характеристике световой теории Гете16, по ретуши д-ра Штейнера. Вместо световой теории Гете я бы мог взять "органику"17: "органика" и "теория Гете" равно характерны для Гете: равно обильными комментариями сопровождает обе теории д-р Штейне р. Далее перехожу я: к вопросу методологии. В пятой главе соединяю я обе темы, чтобы дать возможность понять хоть в намеке -- многогранность позиции д-ра Штейнера в отношении к воззрениям Гете.
И только в последней главе сосредоточиваю я свое внимание на авторе "Размышлений о Гете"; то есть: делаю обозрение его глав.
Шестая глава есть собственно приложение к книге: читатели, не знакомые с "критикой" Эмилия Метнера, могут ее не читать, потому что пятой главой -- тема книги кончается.
Но зато убедительно я прошу читателей первого тома "Размышлений о Гете" внимательно главу разобрать, сопоставивши с текстами автора; здесь я кстати замечу: аргументация -- в многочисленных сносках; многочисленность сносок не превращена мной в цитаты сознательно: превращение их в цитаты изменило бы книгу: она стала бы справочником; справочники, увы, -- не читаются.
§ 13. Форма ответа
Свой ответ на "разбор" мог бы я проработать в доступную форму, аппарат спрятать в стол и сражаться с автором в еще более резвой форме игры афоризмов, им неудачно затеянной; но при этом я получу укор в "безответственности"; быть "безответственным" по отношению к мысли д-ра Штейнера не улыбается мне; и мне остается: приняв приглашение к резв остям, разбросанным в "Размышлениях о Гете" -- (толстый томик не выступает, а пляшет) -- оставить книгу свою в стадии аппарата; обременить ее подробными ссылками и бронированной силой цитаты. С мыслью о законченной книге приходится мне расстаться, но я утешаюсь: мне удалось показать, как пишется книга в XX столетии; впрочем, и здесь приходится апеллировать мне к... Гутенбергу и к современникам Гутенберга: во времена Гутенберга книги писались иначе; пред современною книгою остановился бы в ужасе Иоанн Гутенберг; и наверное б -- открытие свое спрятал.
Здесь уместно сказать: моя книга ответ не столько Эмилию Метнеру, сколько целой линии критики, не разобравшейся в основных вопросах, затрагиваемых ей повсюду; в авторе пересеклось все типичное, что приходится слышать -- и что слышать придется не раз -- о д-ре Штейнере.
В лице автора отвечаю я многим; резкий тон моей критики, некоторая стремительность ответов -- поэтому. Автора первого тома "Размышлений о Гете" я привык уважать за его независимость в убеждениях и вкусах; и тем более горько мне, что в тоне своих нападений он -- с общественным мнением, со "всеми", в "толпе"; и подчас -- на "базаре". И отсюда-то строит он свои абстрактные взгляды, ассоциативно растущие на стержне из заблуждений -- наивного, пассивного догматизма, обреченного на близкую смерть.
ГЛАВА ВТОРАЯ
РУДОЛЬФ ШТЕЙНЕР В КРУГЕ НАШИХ ВОЗЗРЕНИЙ
§ 14. Рудольф Штейнер в круге нашей словесности
Говорить о докторе Штейнере -- мне очень трудно. Это значит почти: в час мировой катастрофы, в час громового голоса -- громового голоса не услышать, мировой катастрофы не видеть, а разве что -- прочесть лекцию: "О мировой катастрофе"1. Только такое сравнение выясняет трудности моего положения перед затронутой темою, потому что она, превышая меня, угнетает меня. С радостью от нее я бы был готов отказаться и отдаться другому вопросу, более легкому: критика Метнера меня к ней принудила.
"Д-р Штейнер" -- что можем сказать мы -- и я, и другие? Слово наше "за", "против", "о" в современности -- знаю я -- только ведь скрипение пера и словесная молотьба... по соломе, потому что в грядущих столетиях медленно будет чеканиться то, что пытаемся мы неумело схватить нашим словом; толки наши исчезнут. Отвечая Эмилию Метнеру, умножаю я -- знаю я -- разве что сочетание слов; тема книги моей -- злободневная; как таковая -- я знаю -- она не очертит в многогранных воззрениях одной всего грани; кривотолки же -- породит; за них извиняюсь я: это вот больно мне.
Искони, писатели русские не могли ограничиться печатной словесностью, но в поисках заветного дела голоса их смолкали; то -- навсегда, а то -- временно; падала над ними завеса в миг таких устремлений, спокойное поучение о которых граничит с бессмыслицей; поучаемый писателем пахарь здесь равен писателю. Здесь отступают в молчание, в поиски, в кропотливое изучение, или... -- отступают в "слова".
Спору нет -- "словесность" нужна; спору нет -- пути жизни нуждаются в "слове"; но еще бесспорней: огромное расстояние отделяет "слово" от "дела"; сочетать красиво слова и плести венки -- из сонетов ли, терминов ли -- почтенно; почтенно прочитывать рефераты о естествах божества.
Искусство словесности -- есть искусство, конечно, когда оно -- брызги избыточной жизни, когда оно не причина, и когда оно не предел. Сочетание слов, -- увы! -- превысило меру. Попытка Толстого пахать для искусства -- искусства быть в жизни -- значительней "звучности"; и образец лучшей звучности, лучшего сочетания слов, превышающий все явленные за последнее время версификационные тонкости -- толстовская "Азбука".
Признавая значение терминологической и фонетической жизни, все-таки отделяю я их от собственно жизни: от пути -- "жизни собственно"; переживание пути в слове при помощи создавания -- книг, кружков, курсов -- все еще создавание честных почтенных абстракций; жизнь такая -- "предпутица"; и -- увы: "пред-" и "без-путицы" в литературе встречаются; ими страдают писатели, говорящие о путях, о сонете, о Боге, о красоте, о добре. Попытка Толстого быть пахарем, уход Добролюбова в жизнь все еще... первичные, единичные "весны": конкретной словесности...2 Говорить о д-ре Штейнере, о воззрениях его и о движении, им вызванном -- мне мучительно; это значит: быть никем не услышанным; и -- остаться непонятым; почти -- говорить в пустоту: перед закрытою дверью литературных и философских собраний; это значит: стоять одиноко, видеть кипение текущей, обильной работы, быть от нее отрешенным, быть ей -- ненужным; и оторванно, чуждо стоять в литературной действительности.
Говорить о д-ре Штейнере в этих условиях трудно мне, -- тем более трудно мне, что приходится говорить -- косноязычно и робко, вне готового выбора разработанных некогда -- определений, слов, терминов; говорить вне целого круга идей, и о том, в чем едва разбираешься, но что по мнению предполагаемых оппонентов давно разобрано ими. Говорить в условиях этих -- непосильное бремя. Только вера в необходимость немых твоих слов нарушает молчание и заставляет: высказать о д-ре Штейнере то, что, быть может, когда-нибудь в будущем ты позволил бы себе высказать: с этою оговоркою приступаю я -- к теме.
§ 15. Рудольф Штойнер в эпохе
Есть события во внутреннем росте отдельного человека, кружка; есть события национальные; есть события эры и -- перебоя эр.
Судьба событий странна.
Из глубокого душевного слоя события роста индивидуальных сознаний медленно прорастают к поверхности, сламывая кипение кружков и образуя: новые струи кипений; в них -- печать эры. Бытописателей умственных и нравственных качеств эпохи более интересуют кружки, то есть: "словесное" отражение эпохи; собранный материал становится измерительным лотом индивидуальной и общественной жизни, основою понимания современности, ее культурных задач и стимулов действий значительных личностей; жизнь последних обыкновенно всплывает позднее, не совпадая с оценкою современников; руководится большинство их общественным мнением; и руководится меньшинство -- кружковым; оба мнения ложны: в них мнение личное вылагается или влагается -- из суммы и в сумму; и -- в равноденствии мнений полагается сумма; между тем: равноденствие всегда в единице, в значительной личности, потому что сумма сил -- личность; в ней -- пересечение сил; кружковая сумма и "сумма сумм" есть сумма инерции. В событиях индивидуальных, интимных есть поступь эпохи; в событиях кружковых ее нет: есть ее искривление. События эпохальные крадутся по уединеннейшим, скрытнейшим индивидуальным сознаниям: то, что вынашивал базельский экс-профессор, по имени Фридрих Ницше, что было голосом внутренней жизни какого-то Генрика Ибсена, чем болел Достоевский, что бросило молодого доцента Владимира
Соловьева в Египет из Англии, то вскричало впоследствии тысячами рефератов и книг, пронеслось по душевному морю Европы; и -- ныне обстало: событиями...3
Слово, дробящее камни, уже было сказано: было сказано -- им: душам большим и немногим; было сказано -- прежде; действие слова -- теперь, в пушечном грохоте, в громе падения великолепных, старинных обломков -- мы слышим; почему же мы некогда не увидели молнии ныне ревущего грома?
Гром и молния -- вместе; иллюзия разделяет их; в иллюзии гром от молнии отстает; но не молния в громе; гром -- действие молнии.
Молнии не увидели мы в освещенных собраниях с закрытыми окнами -- и "словесных", и пышных; между тем: молния была в небе; и -- молния была в душах, в уединенных сознаниях; неба не видим мы; уединенное сознание же -- кружку непричастно; некогда нам с ним возиться; некогда нам: кружковая жизнь бьет словесным фонтаном.
Оттого-то и грому событий удивляемся мы -- всякий раз.
Рудольф Штейнер -- молния еще более строгой и грозно-грядущей эпохи; то есть грядущей "как бы": эпоха -- уж есть; молнии ее разрезали небо; гром -- будет и он. Рудольф Штейнер есть молния слова, дробящего камни; камни раздроблены; но для нас они треснут -- потом. Слово-молния десятилетие слышимо в Европе повсюду: в Берлине, в Париже, в Стокгольме, в Лондоне, в Вене; от скал дикого Севера до лазурного итальянского неба4: но оно до сих пор еще "беззвучно" для мира; и неинтересно -- кружкам: словесные фонтаны обильны; если бы мы по мудрому слову Пруткова заткнули бы эти фонтаны и дали б им отдых, может быть, и услышали б мы то, что не слышим мы, но что слышат немногие, уединенные, тихие души: голос слова, дробящего камни; может, иные из нас не сгорели бы со стыда, доживая до эпохи, когда будут исследовать причины необъяснимого факта: почему замечательнейшее событие XIX и XX века проходило, сказал бы я -- в громовой тишине, когда кружковые фонтаны бурно били "словесностью", поглощались тома Мориса Метерлинка и Августа Стриндберга, переводились Кунраты, Экхарты, Беме, Баадеры, Сведен борги; именно в эти дни не узнали того, кто был видим и слышим повсюду, перед кем самая история мистики и вся прочая "теософия"5 -- первые робко взятые ноты, приблизительность, смутности и зыбкая, теневая игра.
Тут-то вот понимаешь: неузнанными проходят события времени; подлинное основание их лишь в далеко-грядущем медленно подымается, как из моря утес: от современности подлинной мы отстаем на столетия; оттого-то мы вот пропускаем неузнанным Соловьева и Ницше; и пред страдальческой гробницею Гоголя пожимаем плечами; загоняем Бетховена на чердак; и обвинение в хищении денег предъявляем мы -- Микеланджело; на кострах горят -- Джордано Бруно и Гус6. Оттого-то вот в миг громовый и в час мировой катастрофы все еще окончательно проснуться не можем мы: просыпание наше -- просонье; и спросонья мы тянемся -- в миги грома и в часы катастрофы, -- тянемся все еще: к прежним фонтанам.
§ 16. Рудольф Штвйнер и мировоззрительный круг
Подъезжая к Каиру, видите вы в вагонном окне -- торчат треугольники; и у Гизеха -- отчетливо громоздятся громадные, граненые глыбы; приближаетесь -- кажется: будто каждый ваш шаг их выдавливает перед вами из почвы; у подножия пирамиды -- пропала трехгранная форма.
Наконец, карабкаясь по ребру (около его половины) -- вы видите: ребро выглядит -- закругленным: пирамида кажется шаром.
И -- как пирамиду измерить? В каких выразить гранях? Соотнести ее -- с чем? С ее пунктиром на плоскости? В восьмилинейном пунктире ли... Хеопсова пирамида?
Воззрения д-ра Штейнера первоначально приемлются не конкретно: не пирамидою -- восьмилинейным пунктиром; и даже этот пунктир -- слагается после; воззрения приемлются проще; восемь связанных линий -- проекция -- предполагает умение: в плоскости увидеть пространство; умение соединить две проекции: скрестить воедино их.
Говоря о воззрениях д-ра Штейнера, я нахожусь в положении жителя двухмерных пространств, выхваченного на мгновение в трехмерность, там увидавшего пирамиду, которую он привык наблюдать треугольником плоскости. Он вернулся на плоскость; в нем разрушено представление "треугольник"; "треугольник" -- он знает -- иная фигура; к треугольнику он приставляет квадрат; получается: пятиугольник; и -- нет пирамиды.
Воззрения д-ра Штейнера в круге наших воззрений дают: многообразие сечений; в философском сечении он -- догматик от дуализма: его воззрение на миры -- миры разума и рассудка -- является дуалистической догмою в однобоком сечении7; его учение о двух духовных полярностях (Люцифере и Аримане) -- дуалистично8; в методическом сечении знаний -- будет он: плюралист; в пересечении сечений он -- монист эволюции; эволюция "опытов" тут проходят пред нами9.
Более верное отражение его взглядов, как градации моно-дуо-плюральных эмблем10, большинству малопонятно и чуждо; подобное отражение воззрений в нашем круге воззрений предполагает умение: перекрестить две полярности; предполагает умение -- правильно видеть: пространства на плоскости.
В современном нам знании, соединять не умеем мы; самый "синтез"11 берем мы со-положением материала и его покрытие -- абстракцией.
Умение "перекрещивать" -- в умении соединять в нашей мысли выводы его мысли; и тут -- первое выхождение из нашего круга воззрений, в котором воззрения д-ра Штейнера всегда укорочены; замыкание нашего круга выводов есть первая точка: его круга выводов; его учение о методе по существу не усвоено, по существу не прочитано и даже оно -- не прочитано вовсе; между тем: оно -- есть; и оно развивается с редкою цельностью; без него мы себя обрекаем на примитивное взятие оригинальнейшей мысли; в этой мысли видим мы оттого лишь болезни сознания нашего, его трагедии, кризисы, его блужданье впотьмах; звукосочетание "оккультизм" вызывает в нас ужас19: не привяжется ли к сознанию нашему призрак, не заболеет ли сознание наше? Но этот призрак уже в нас: он -- грызущий мертвец: нашей мысли; мертвецы грызут мертвеца -- только в нас, не вне нас; "оккультизм" -- ни при чем.
Не усвоен нами существенный пункт "штейнерианства": теория праксиса мысли -- теория медитации13; описание роста внимания к мысли, как результат упражнения с мыслью, взятою догматом, есть описание: собственно мысли; что такое есть мысль, не узнаем мы в данных мыслительных формах: в них она -- не она; в них она -- абстракция связи; в интеллектуальном праксисе созерцания постепенно слагается: полный мыслительный круг; и вылагается из обычного круга; закономерности, лежащие меж кругов, открывают нам впервые возможность: воистину перекрещивать все многообразие проекций; в перекрещивании -- умение видеть: пирамиду на плоскости. И рельеф "теории" медитации открывается -- тут.
Д-р Штейнер взывает к сознанию неизбежных трудностей его мысли; без воли к мысли и без внимания к мысли мы его не поймем: в его учении о мысли: путь, отразимый в абстракциях, отражаем конкретно им: в его теории медитации; медитативная мысль характеризует и "органику" Гете; метаморфоза растений14, учение о типическом15 понимаемо в праксисе: метаморфозы образов и идей16; д-ром Штейнером прослежены все этапы ее: имагинация, инспирация, интуиция17.
Мы, увы, любим термины не настоящей любовью: в терминах любим мы, увы, звуки слов; оттого наши взгляды -- абстракции, конкретное понимание которых вызывает в нас ужас; от медитации, то есть мыслительной жизни, бежим мы -- в звук слова мысли: в произнесение мнений; оттого-то мы интеллектуального созерцания18 боимся, как жизни, предпочитая ему его звуковую абстракцию; интеллектуальное созерцание в нас -- место слова в номенклатуре понятий, в круге смыслов -- в "словесности"; и словесному пониманию идей "учения", "взгляда", "теории" -- приносим мы в жертву идею; и понимание мы к понятию сводим: понять -- взять понятием; понимание же есть нечто обратное: взятие понятия мыслью.
Поступая обратно, мы попадаем в страну, где проекции съедают нам смыслы, и где мысли вращаются: термином и грамматическим корнем; но и тут не идем мы на откровенное взятие наших слов -- фонетически и критически; не проходим мы честно к теории языка, как орудию познавательных образов19, ни к теории познавания, как орудию безобразных смыслов20; и оттого обрастаем мы: догматическим пустозвучием, где звуки слов -- догматы, где словарь -- одновременно и перечень логических заблуждений, и перечень эстетических безобразий совращенного, извращенного, развращенного смысла.
В "понятийном" взятии наши смыслы -- эмблемы; в них бессмыслица -- чистый смысл; освобождение его выглядит утоплением смыслов; крепко и наивно держится в "понятийных" смыслах наша бедная, бледная, амедитативная мысль; в ней воззрения д-ра Штейнера топятся в смысловом фетишизме: в звукословной машине, нас мелющей жерновом ассоциации спящего, пассивного мышления, где восстает в нас Китай: номенклатура и звук; здесь осмелюсь я высказать нечто личное: шипучи свой роман "Петербург"21, я старался главным образом описать события, протекающие у нас в голове, и картину мира в "понятийном" взятии: получился ужас и бред; эти же ужас и бред -- в нашем "мировоззрительном" круге; только, в нем находясь, мы его не видим, не слышим: и на всякое указание постороннего наблюдателя мы обижаемся.
Самое выражение "штейнерианство" -- предел невнимания к "штейнерианству", потому что учение д-ра Штейнера есть разъятие "сублиминального поля", именуемого нами воззрением, пока мы находимся в нем; "штейнерианство" -- "учение" в одном смысле: призыв к самостоятельной мысли и овладение "сублиминальным пространством" механики мышления22.
Эта механика вымолачивает серии априориейших положений о "штейнерианстве". Например, говорят: "Д-р Штейнер в понятии "наука о духе" смешивает науку и дух". И -- разумеют -- словарь.
Если свобода духовности протекает вне "ведения", то свобода -- в неведении; падают: религиозные опыты; если наука не автономия опытов, -- падает, как таковая, наука; под научностью разумеется рабство; под духовностью -- произвол; а под "духовной наукою" -- произвольное рабство, то есть такая наука, которой формы -- понятия, содержание -- чувственность23. Ну, а если обратно? В опыте ее формы и в духовности -- содержания? И вопрос о "духовной науке" из огульного отрицания ее свелся бы: к методологическим дебатам о Канте, как отрезающим нас от какой-либо постановки вопросов о ней вне разбора основоположения "критицизма"24. Нападение превратилось бы: в водопад аберраций25.
Под "наукою" разумеет нам д-р Штейнер объяснение автономного опыта26, развивая теории (объяснения и опыта), выносящие нас из русла определений "словарных"; его теория объяснений27 имеет свою теорию знания и методику "объяснимостей"; о них -- скажу ниже; его теория опыта не уязвима критически (о ней -- тоже ниже) и развивается: в теорию автономного опыта, к которому большинство наших знаний стремится и которого не достигло еще; оно находится в стадии прохождения градации -- опытного гетерогенезиса; в стадии предваряющей -- собственно опыт; пересекается еще сфера гипотез и примышлений рассудка -- к гетерогенному опыту; орудия опыта собственно -- еще в чеканке; и опыты знаний рисуют нам: половину опытов собственно; их действительность -- половина действительности. Пролегомены эти -- теория объяснений и опытов -- нам меняют: самый взгляд на науку. И утверждая "науку о духе"28, утверждает нам д-р Штейнер не то, что принимаем мы за науку и дух.
Отношение наше к духовной науке не отношение критиков, а отношение шутников; остроумие тратится на высмеивание аберраций -- ее природо-воззрительной и гностик о-догматической формы. И в нас -- аберрации: от безусловного и одновременно туманного взятия -- мысли словесностью.
Произнося звук слова "теория", что я в нем выговариваю, как мысль? В круге наших воззрений я имею право на два только смысла -- звука слова "теория": она -- лицезрение божества, или -- теория познавания; таковы ее смыслы: фонетический и критический29; но со звуком слова "теория" вяжем мы -- ассоциативные смутности, понятные в лени, и непонятные в смысле. Говоря: "теория Штейнера", обыкновенно роняют чистые смыслы звука слова "теория" и подбирают -- нечистые; говоря так "теория", не разумеют и вовсе, что "теории" в этом смысле у д-ра Штейнера нет: есть проблема обоих смыслов "теория", взятых в сознании.
Еще пример: "синтез"30. Слово это произносится особенно часто; что значит "синтез" в двух упомянутых смыслах: фонетическом и критическом? В смысле первом -- "соположение, то есть: положенный агломерат, не сведенный к единству; между тем слово "синтез" в нашем смысле -- соединение в единство; а в критическом смысле "синтез" есть покрытие материала рассудочной категорией; покрытие абстракцией чувственности -- это ли "синтез"?
В "синтезе" соединения нет; в смешении символизма и синтетизма -- тяжкий грех философии31; оттого-то и системы синтеза не выглядят синтезом; в гносеологии эти системы -- абстрактны. Та же невнятность с "сознанием".
Связь знаний, сознание, -- условие существования познания, которое вне сознания невозможно: "сознание"32 -- неразложимо-конкретная связь знаний в "Я"; познавание одна из сознательных функций, текущих в сознании; и вне познавательной сферы -- течение сознания. Картезианская формула "соgitо..."33, выразив непосредственность отношений между "Я" и "со-знанием", прочитываема в обратном порядке: "sum -- ergo: cogito", -- потому что проблема сознания сужена у Декарта передвижением центра от "Я" к познаванию и превращением "Я" -- в "субъекта"; "субъект" вырос после; по существу вне-субъектная, проблема познания смешивалась с "Я"-проблемою в "догматическом консциентиэме" у Канта34; и смешение породило: терминологическую двузначность фонетизма и критицизма... Субъект познания -- двузначность; разоблачению этой двузначности д-ром Штейнером уделяется место: в теории знания; субъект познания -- звучность, значимая в одном только смысле: в смысле примата сознания в установлении познавательных данностей; в познавании наше сознание взято, как данное догматом, если оно не результат: сложения в нас процессов; последний взгляд изжит; взятие же сознания догматом не вскрывает нам его норм; сознавание выглядит познанным неосознанной функцией; здесь -- видимость психологизма сознания; но видимость иллюзорна; иллюзия водворяется там, где проблема сознания переносится в психологию, которая, будучи наукой, от познавания зависит и лежит в его круге, из сознания a priori выводимом; но теории сознавания нет; и в основе познания стоит догмат сознания; наше время напоминает тут Кантово. Будь у нас сознавательный критицизм адекватный критической философии, теория сознавания a priori бы строилась: вне теории знания и вне психологии; протекай она в них, и в ней водворяется догмат: сознание -- познавательно; оно -- процесс или данность. Положение ж отношений между процессом и данностью -- в чистом сознании не разобрано; подымается тут вопрос: что есть данность познания в данном сознании и что в нем -- метод? Что они в познавании -- знаем. Что они в сознании -- нет. И вскрывается: основной вопрос не поставлен. Что есть сознание? Теоретически и житейски вопрос остр -- в наших днях; и остры вопросы: изменяемо ли сознание в познавании, то есть наше сознание?
В такой постановке вопроса приближаемся мы к большей четкости в уразумении места философской позиции д-ра Штейнера; и тут -- первый рассудочный шаг к по борению ассоциаций, встающих в нас со стихийною силою при имени: Рудольф Штейнер. Многокружие характеризуемых взглядов в пересечении его с кругом познания философского, отчетливо на нем чертит: проблему сознания.
Философия д-ра Штейнера начинается тут.
§ 17. Проблема сознания
Знаем мы: теория познавания не должна иметь предпосылок; заметим же: познавательных; теория познавания предпосылку имеет; предпосылка -- сознание35; предпосылки сознания превращают теорию знания в конструкцию сознавания; действительность -- конструкция эта.
Наша действительность -- осуществление одной части сознания; действительность -- данность сознания нашего.
В построении теории знания мы отыскиваем пункт начала познания36; и потом уже конструируем его формы; в построении теории сознавания мы должны выйти за начало познания, выявить полный круг сознавания; предварительно его расчленив, откинуть все формы членения и вне их уже отыскивать пункт: начала сознания собственно; то есть должны мы: создать как бы мир, не открытый познанию; и созданный мир вновь разбить.
Предварительно мы должны отправляться: от сознания, нам данного в познавании, освободить его от всех познавательных коростов; в опытах с мыслью -- освобождение от коростов. Само-сознание37, предполагая "само-" и "со-", предполагает и круг наших знаний: методику знаний; само-сознание наше течет вне ее, в познании чрез сознание реформируя; само-сознание нам рисует две свои тени в познании: психологическую и логическую; в первой оно -- параллель двух рядов (мир внешний и внутренний); во второй оно -- пункт начала познания.
Образно говоря: самосознание -- действительность собственно; сознания -- его формы: архитектоника их -- архитектоника творимых действительностей; говоря еще образней: архитектоника возможных миров; познания их суть их проявления; знания -- видимости проявлений, как вещи; взятия знаний познанием зависят от метода; д-р Штейнер перечисляет нам до двенадцати способов взятий, лежащих в основе двенадцати картин мира"; "мировоззрение" в нашем смысле -- такая картина.
"Мировоззрение" д-ра Штейнера вне нашего круга воззрений; в нем оно распадается на двенадцать проекций, двенадцать ложных интерпретаций: реалистическую, рационалистическую, идеалистическую, спиритуалистическую и другие. Освободиться от них -- трудно нам.
Чистое познавание и чистый опыт" -- две ножки циркуля, описывающего нам мировоззрительный круг наш; и данности этого круга сознание проницает одной своей частью; оно -- многочастно; и в каждой части его слагается замкнутый круг познавании и знаний, подобный нам данному; самосознание пересекает их все и в сечении дает градацию сознаний, познаний и знаний. В оформлениях нашего крута учений -- учение выглядит: градационною представлявмостыо (эстетической, религиозной, логической и наивной); в одной своей части оно -- метаморфоза познавательных состояний сознания, а в другой своей части оно -- метаморфоза идей.
Не приняв во внимание данных мной пролегоменов к чтению д-ра Штейнера, в одном случае захотим мы сказать; "переживание здесь представлено схемой"; в другом случае скажем мы: "переживание внесено здесь в познание".
То и другое -- неверно: переживания и познания д-р Штейнер нам не ломает; они начинаются там, где явлены: в переживании -- скрытая в нем основа, в познавании -- предпосылка; смысл его взглядов в выходе мысли в пространство сознания из плоскостей познавания; и из пространства сознания даются тут правила: по плоскости, данной нам, конструировать "n" плоскостей; геометрия его теории сознания не Эвклидова; здесь он Лобачевский, знающий закон расширения одной части сознания до полного его круга; соединение критической ясности с настоящей душевной отвагой -- условие чтения его несравнимых творений. Отличие д-ра Штейнера от всех бывших мыслителей -- в том, что для его понимания специального образования мало, не говоря уж об общем; требуется упражнение в воле к вниманию; внимания мало тут; нужно знание -- восставания внимания; нужна критика самих функций "внимать"; и внимания к термину -- мало; внимание к жизни термина в нас -- вот что собственно нужно; нужен этический пафос к самому велению внимания; в возбуждении его -- начало сознательности.
Неотчетливость в жизни мысли -- проступок; проступками в сфере сознания объясняются д-ром Штейнером: конкретности обставшего кризиса; голоса о кризисах разнообразных сознании перекликаются вокруг нас; не было голоса о единстве всех кризисов; теперь есть этот голос: голос д-ра Штейнера.
§ 18. Проблема антропософии
Теория знания слагает круг знания, но его не вращает; в номенклатуре, в классификации, в термине -- игра жизни мысли смерзается в неподвижную мертв ость кристалла; вращение круга -- в сознании; сознание плавит кристаллы; в нем они -- кипящие струи; и так поступая с кристаллом (номенклатурой и термином), сознание превращает: круг его неподвижности -- в одну свою точку; точку же движет, описывая новый обширнейший круг, где историческая иерархия сознаний, познаний и знании -- проекция части круга на времени.
Что это так, узнается: в живом праксисе мысли, выращивающем градации всевозможнейших образов, формы которых мы затем узнаем -- формами бывших воззрений; мы их знаем теперь -- в их объясняющем стержне; в нашем сознании, где они насквозь проницаемы; мы их знаем в их жизни: в процессе восстания; познавая, по знанию мы скользим; сознавая, сознанием мы -- в создана ни и знания; познания в познаванье -- одно; в осознанье -- другое.
Учение о двух этих сферах д-ром Штейнером раскрывается в учении о разуме и рассудке, где мир сознания -- разум, и знаний -- рассудок40; и между ними граница: теория знания; разум вне-граничен рассудку; не сливаем с рассудком; для сознания же эти сферы -- внутри-граничные сферы, потому что сознательный праксис превращает: многообразие предлежащих нам данностей -- в лежащие части: сознания нашего.
Д-ром Штейнером впервые "критически" вскрыт самый праксис сознания; в этом смысле он -- Коперник и Кеплер теории, вскрывшей сознание41; в этом смысле он -- Кант: сферы более огромной, чем Кантона.
Следует помнить.
Эта сфера -- не сфера: мистики, теологии, психологии, природоведения и т. д.; эта сфера вычерчивает конфигурационный закон самого образования "сфер" в их живой соплетенности, как она восстает в "умном деланье" мысли42, куда ввергаются, как в плавильный горн, материалы потенции строения, где они плавятся, и откуда они вытекают многообразием миров, в сечение познавания дающих -- действительность; но и из этого кипящего мира (имагинации) сознание способно нас вывести: к самосознанию в "Я".
Самосознание -- в "Я", а "Я" -- мир миров, с внутри лежащей градацией: самосознания, сознаний, познаний и знаний, где миры мира -- пред вечны и, откуда взятые, суть они: бывшие, сущие, грядущие; корень учения об Анаше" вытекает из безвременно лежащего "Я": в нем он вскрывается; в нем достигаем и мы: пункта начала сознания; "критика" сознавания -- тут, потому что рельефы соотношений, строений -- этик, логик, эстетик, религий, природоведении, психик -- тут: только тут.
Перед нами целостность данностей; в ней -- видим мы: из законов сознания строится теоретический мир, предопределяя мир данный; в этом мире теории изрекаются термины: восстает градация философских систем; и -- видим мы: из законов сознания в иной его части выводятся -- законы стихийности, предопределяющие точную фантазию образов, а с ней -- мир искусства; в этом мире стихий изрекаются творчества; видим мы: из законов сознания в иной его части выводятся -- состояния звезды остей, возжигая религии; изрекаются мысли.
В самосознании, в "Я", наше "я" -- само-дух (Geist-Selbst).
Теория сознавания есть учение о четырех сознаниях самосознания: о сознании, нам данном, и из него развиваемых -- стихийном и звездном сознаниях; и наконец: о сознании стояния в "Я"44. Здесь учение переходит в учение превращения круга сознаний в сам о сознательных сферах -- в учение о трех превращениях (Geiet-Selbst, Lebens-Geist, Geistee-Mensch)45; и завершается -- теорией богочеловечества46; здесь "Я" само -- в Логосе; из Логоса строится логика47: в проекции духовной "науки" она -- христология; антропология с христологией связаны; "антропософия" д-ра Штейнера вскрывает их связи48; взятая в термине, она -- учение о Логосе; взятая в психике, она -- ведение о Христе; в праксисе, в воле, она -- теория импульса49; достигаема в ней подлинно за-религиозная сфера; в ней она -- христианство; из него, как из "моноса", вычерчено два мира (рассудка и разума); в мире разума вскрыты: три его превращения в четырех состояниях сознания; и в проекции времени, в пятой, точке градации взят человек, в праксисе перекрещивающий: три состояния душевности с тремя фазами духа в sui generis50 гексаграмму (в шесть), и в ней простираясь космически, чтобы оттуда к нам вывести: семь проекций на время из сочетания "Я" и сознаний в семи образах жизней (семизначность строения), семи расах, эпохах51; и -- далее, далее; конфигурации -- усложняются; даны они как бы в нотах, предполагающих выучку; без выучки они -- знаки; при умении прочитывать ноты -- в них слышима: многоголосая симфония мысли в переплетении мотивов, где самая тема мотивов в расчленениях контрапункта сложнится и достигает той степени, где -- неуловима она; и где выглядит -- глухою стеною незнания; состояние это -- материя, обстающая нас; гроза расщепляемых знаний, материя, -- незнание нас обставшей действительности.
В развитии самосознания -- свобода от смерти: освобождение человечества; в нем -- всей томящейся твари; в ней -- мира; космос вводится в человека; и, введясь, получает имя: Адама; как в самого человека, в Адама вписано имя иное: Христа52. Франциск Ассизский53; проповедовал птицам и оглашаемо Имя: цветам и камням, если сознание с нами; сознанию нашему космос внимает, ибо оно -- его храм; вселенные стоят перед нами; если с сознанием мы, мы в них не прейдем; пусть приходят вселенные: подлинное именование сознания в мирах не преходит.
§ 19. Медитативная мысль
Д-р Штейнер -- труднейший писатель эпохи; и приятие его нами сперва -- "восприятие": осознание приходит с годами; осознанию не поддаются сперва горные и крутые уступы его хода идей; кажущаяся их ясность -- отражение примитивности нашего мира мысли; кажущаяся их глубина -- отражение нашего хаоса; первоначально он зеркало -- наших скрытых болезней; и предстает он, как искус.
Простейший тезис его круга мысли есть огромное достижение мысли; и -- кругосветное путешествие мысли обычной; и ясность обманчива; здравый смысл, наклоняясь над ней, содрогается: темною ее глубиной; но темнота глубины -- в нас встающие аберративные пятна; реакция на свет наших глаз и их защита от... света; невыносима нам солнечность; и мы защищаемся... пятнами. Упражнение внимания мысли нам пятна рассеет.
Взятие его мысли нашею предполагает: очищенность мысли, то есть, sui generie трагический катарсис54; предполагает бывшее потрясение; предполагает -- огромную трагедию мысли; без нее не услышим мы одинокого голоса, обращенного к нам со словами о том, что --
-- уже кризис есть. Д-р Штейнер -- труднейший писатель эпохи, потому что сознанием не приемлет он термина; и взяв ноты огромнейшей важности на клавиатуре из терминов, к ней прибегает он редко; но мы живем в терминах; для понимания его мысли нам воистину нужен: трудолюбивейший семинарий; кто имеет терпение в "семинарии", тот уже знает: безмерность стоит перед ним; и "воззрения" д-ра Штейнера -- опрокинутый куполом храм: голубой, темно-лазурный, бездонный55; с глаз слетает повязка; и посвящение во "взгляды" воистину выглядит: потрясением; и кажется: переживаешь и ты -- метаморфозу сознаний; и о чем идет речь, тем именно ты становишься; и в тебе развивается: предприимчивость, гибкость и умение -- странствовать по "воззрениям", переживая с ними неучитываемые все конкретности странствий, всю жизнь их: страхи, радости и восторги тут посещают тебя; ты -- в событиями волнуемом море качаешься на словесных зыбях, ставишь парус на ритмах; и ритмы несут тебя -- к сознанию незнаемым берегам; и когда ты вернулся, ты знаешь, чего не знает никто; и что узнаваемо только: у д-ра Штейнера.
Курсы д-ра Штейнера нельзя безнаказанно слушать: они входят важнейшим событием жизни; потрясается и очищается мысль; и в ней -- разряжается чувство; самая втянута воля в это горнее разряжение; события внутренней жизни, события мира мысли и события исторические пересекаются в новом, их вяжущем центре и разрывают обычные представления: что как мысль пред тобою стоит, что с тобой говорит, и что ты отвечаешь -- сравнимо с диалогом: --
-- "Но воистину, ты не в силах созерцать меня этими твоими глазами". --
-- "Молвив это... явил Арджуне" Свою высочайшую форму... с бесчисленными устами и очами, во многих чудесных явлениях... всечудесный, с обращенным всюду ликом"... --
-- Тогда Арджуна, потрясенный изумлением, с волосами, вставшими дыбом, склонил голову... и, сложив руки, заговорил"... --
-- "Внутри Твоей формы... я вижу Богов, все виды существ и каждый с отличием своим... Как радуга, переливаясь... цветами, касаешься Ты... небес... вращая необъятные зрачки... Пощади...
Твоя внешняя жизнь ужасает меня"... --
-- "дрожа и простираясь... от страха заикаясь... так к Кришне57 обратился"... --
--"Благословенный молвил: --
-- "Эху форму мою, на которую ты взирал, очень трудно перенести... Одной лишь любви доступно такое созерцание" {Из одиннадцатой беседы "Бхагават-Гиты".}.
Меж подлинным миром мысли и нашим -- таков тут диалог и к такому диалогу ключ -- курсы д-ра Штейнера. Ключ к ним -- его книги.
§ 20. Рудольф Штейнер и Гете
Многокружием мировоззрений, мыслей и методов д-р Штейнер пред нами возносит проблему сознания; в них она -- ритм изменения нам данных познаний, нормы этого ритма в обычных проекциях мысли -- в градации смыслов; и мимика метаморфозы понятий сопровождает движение: от точки градации к новой точке ее; самая история философии -- отрезок градационного спектра; основоположение градации -- самосознающее "Я", -- пребывая вне сферы "критики" нашей мысли, наоборот, взяв ее объектом анализа, -- не уязвимо "критически": многокружение взглядов не разбираемо внутри лежащим в нем кругом; д-р Штейнер рисует: как слагается самый "критический" круг в самосознании нашем; в линии пересечения кругов д-ром Штейнером строится: его теория знания, методология и система наук; построение -- в терминах наших дней; обращение с термином безупречно; оно "критично" воистину; строится "мировоззрение" и внутри нашего круга; д-р Штейнер определяет его как систему конкретного идеализма; и нам является: сложение этой системы самой историей философии; его историко-философский экскурс есть в сущности: история конкретного идеализма; и в этой истории отмечает нам д-р Штейнер: значительный пункт перелома -- тот пункт перелома, где конкретный идеализм достигает границы нам данных воззрений, где, покидая мировоззрительный круг наш, объясняем он в ином круге градации; "мировоззрение" идеализма становится здесь: учением о метаморфозе воззрений и методов; мировоззрение Гете встает перед нами.
Гете оперирует здесь, за кругами воззрений, нам данных, терминами, лежащими в круге; с "мировоззрительной" серией "мировоззрительно" борется; это-то создает ему трудность; это-то и смещает его в eui generie философию; и заставляет в нем видеть -- Колумба, уже причалившего к берегам Нового Света, но полагающего, что они -- Старый Свет.
Д-р Штейнер "критически" вскрывает нам Гете: вскрывает впервые.
Философские воззрения Гете, полные гениальных прозрений, не сведены отчетливо Гете в систему воззрений; вскрытие их д-ром Штейнером открывает нам, почему "воззрения" эти не сводимы в систему; наше понятие о "системе" лежит внутри круга, преодоленного Гете: систематическая представляем ость в новом круге воззрений есть представляем ость градационная; Гете в "органике1' нам дает лишь картину законов, тут действующих; д-р Штейнер самые вскрывает законы; показывает, почему Гете именно здесь увидел то, что увидел он; и отмечает: описания Гете верны; они отражают жизнь мысли; Гете вестник грядущего; грядущее должно указать: страна мысли Гете -- этого Колумба Америки -- иная страна, а не Индия, как все думают ныне.
Д-р Штейнер вскрывает нам причины фрагментарности Гете, давшего "систему" в клочках, а не в отчетливо воздвигнутом здании; здание к Гетеву миру мысли слагается ныне лишь; д-р Штейнер нам показал: теорию его фрагментарных набросков; и контуры этой теории перед нами стоят на многоколонной базе "воззрений"; метаморфоза растений -- одна такая колонна; теория света -- другая; эстетика -- третья; конфигурация их непонятна, если брать их вне купола; д-р Штейнер нам дал и купол воззрений; в нем жизнь Гетевой мысли продолжает в нас жить вне бренных ее оболочек; д-р Штейнер воистину перед лицом всего мира дал Гетевой мысли бессмертие; в ней из купола опускаются между колоннами фрагментов -- арки; фрагменты связаны арками; между "органикой" Гете и его теорией света есть ныне арка; д-р Штейнер открыл, что меж колоннами этими, под их связующей аркою в современности открывается вход -- в храм новой мысли; в арке этой рисует он самый ритм Гетевых мировоззрительных упражнений; в своей ретуши к световой проблеме
у Гете in concreto дает он: стиль новой мысли; показывает, в каких гранях она выглядит "фантастично"; и в каких гранях точно; самую "фантазию" Гете в им открытых пределах превращает он в себя сознающую мысль: и "наукой о духе" начинают сквозить прозрачные теперь тексты.
Характеристику световой теории Гете -- назвал бы я эпохальной; и конечно единственной из наличных характеристик; в ней впервые вскрыт пункт встречи в современном сознании медитативного и дискурсивного мышления -- в двух огромных фигурах: Ньютона и Гете.
Поэтому обращаюсь я к световой теории Гете; и стало быть: к Ньютону и Гете. Обращение это поможет мне приподнять край завесы над сложною цельностью: над отношением д-ра Штейнер а к методологии наших дней; и заодно уж: поможет мне разобраться в серии кривотолков Эмилия Метнера, разбросанных в первом томе его размышлений о Гете.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
СВЕТОВАЯ ТЕОРИЯ ГЕТЕ И РУДОЛЬФ ШТЕЙНЕР
§ 21. Ньютон и Гете
Отделенные от Ньютона и Гете, объективно противопоставляем мы их; исключительно восхвалять мы не можем их; исключительно принижать мы не можем их тоже, но мы можем их исключительно вычленить из тех сфер, где их бюст -- томагавк. В отношении Ньютона и Гете так поставлен вопрос в "Goethes Werke. Naturwissenechaftliche Schriften"; точки зрения и Ньютона, и Гете здесь берутся не в образе законченных теорем, а в процессе восстания их; психология личностей тут проходит перед нами и быт того времени: восемнадцатый и семнадцатый век1.
От различия теорем переходим мы к различению истоков: теоремы встречаются в точке, лежащей на отделяющей плоскости; анализируя плоскость, приходим мы: к теоретической несоизмеримости. Принижать, воздвигать, -- значит: смешивать.
Этого д-р Штейнер не может.
По отношению к "физикам" Ньютона и Гете1 основное свое выдвигает он правило: --
-- "Гете начинает там, где физика кончает" {GNS. III Band, XXIX.}.
-- "Теория красок у Гете вращается в области, не касающейся... области определения понятий у физиков" {GNS. III Band, XXX.}.
-- "Света в гетевском смысле современная физика не знает" {GNS. III Band, XXX.}.
Основное правило это мы должны твердо помнить во всем ходе дальнейшего.
§ 22. Краска и колорит
Различение в теориях света Ньютона и Гете -- в несоизмеримости методов9; выбор метода определяется положением объекта; объект Гете есть краска; и -- Ньютона: "краска, взятая в отношении к..."; точки их отправления -- различны; от весомости, измеримости, вещности отправляется точка зрения Ньютона: от зеленого, синего, красного, уловимого точно и в уловимости отвлеченного от текучей зыбкости жизни, где нет красок и господствует "колорит".
От "колорита" отправляется Гете: "колорит" -- неуловимее, зыбче, текучей, живее, конкретней; одновременно он и конкретнее, и воздушнее механической краски; в определенно зеленом, желтом, оранжевом4 -- механизация колорита; в искусственно получаемой "краске" материализирован "колорит". Так отправные точки зрения Ньютона и Гете обрекают первого: колорит абстрагировать в краске; и оперировать с краскою, взятою более чувственно по сравнению с тем, как она дана в колорите. Так отправные точки Ньютона и Гете взяты д-ром Штейнером. Автор первого тома "Размышлений о Гете", не поняв, иронизирует тут5:
"Итак, с одной стороны отвлеченность, с другой -- каким-то образом с ней совмещающаяся "грубая чувственность" {РоГ. 113.}.
Но у Ньютона и Гете, как отправные точки, конечные цели различны. Цель Ньютона: объяснить явления света в духе тогдашних тенденций; это значит: объяснить механически; и -- цель Гете: объяснить непосредственно-эстетическое воздействие красок. Поэтому: --
-- "Ньютонианская теория красок в основу эстетики красок6 -- не может лечь" {GNS. IV Band, Erste Abt 123.}.
Гете же: --
-- "И скал физического и физиологического разъяснения эстетики действия" {GNS. Ibidem.}.
Та же призма, как инструмент, в руках Ньютона и Гете совершенно различно поставлена. И Ньютонова призма -- не Гетева призма7.
Несоизмеримость подчеркнута д-ром Штейнером.
§ 23. Пересечение теорий
Переброс из механики механических представлений есть обычное прегрешение рядовых ньютонианцев; возведение механических символов в канонический ряд догматизирует символ: догматизм ведет к реализму; res8 сужалась в материю; отсутствие методической четкости в восемнадцатом веке мировоззрением расширяло механику; механическая философия становилась тогда: философией от механики; впоследствии даже она получила диплом; в девятнадцатом веке; конец века диплом потерял
-- в многообразии философских течений и под ударами: критицизма. С непроизвольным и произвольным каноном философии от механики приходилось бороться "природовоззрителю" Гете; расширению механики в области эстетической философии противоставил он расширение в физику эстетической философии красок9: многообразие условного расширения в мировоззрительных образах д-ром Штейнером допускается: конечно, условно.
В Гетево время равновесие нарушалось механикой; метафизической физикой10 неравновесие уравновешивал Гете.
Неравновесие механического органицизма с органической физикой уравновесилось борьбой двух тенденций; от исходных точек обеих развивались и ширились два кометных хвоста -- навстречу друг к другу, пересекаяся в плоскости их борьбы11: ныне же -- методического деления. Приняв во внимание время (восемнадцатый век), д-р Штейнер отвечает нам: механический ореол в расширении достигал теории Гете; в расширении Гетева ореола до механики собственно мы должны видеть: восстановление равновесия. В методических расширениях, несоизмеримые вовсе, -- встречаются:
Исаак Ньютон с Гете. В расширении этом не безгрешно тут ньютонианство: и не так наивен тут Гете.