Примиреньем кончается второй том стихов Блока иль символическим браком Елены и Фауста; рождается ныне дитя их -- стремление, Эвфорион85, пыл; и об этом стремленьи поэт говорит:
Их тайный жар тебе поможет жить.
Это есть жар пылающих строчек, -- тот жар, о котором иные из нас говорили: "цыганщина"; но не "цыганщина" это, а жар жизни Блока.
Меняется образ видения Той, про Которую в прошлые годы сказал он: Она -- приближается; в первом томе Она гласит ясной Софией, сопровождаемой своею душевной тенью, иль образом Дамы священной, Царицы, читающей золотыми заставками писанную Глубинную Книгу; Царица -- отображенье духовного существа; Ее тень на земле, Ее чувствительный образ, есть образ истомной красавицы девушки, Гретхен: Царевны.
Так образ растрояется в первом томе стихов.
В третьем томе стихов осеняет Ее новый образ: является Богоматерью, которую отражает щит светлый воина; щит этот -- солнечный; видит Женой, облеченную в солнце Ее.
Был в щите Твой лик нерукотворный
Светел навсегда86.
Богоматерь является строчками третьего тома; и шествует скорбно перед гробом усопшей девицы во образе, в лике образа: "Утоли моя печали"; тень в сфере душевной Ее есть Россия, душа; Блок вперяется в душу народа, как Гоголь; он любит Ее, как Ей верный жених; и -- как сын. Эта девушка, Гретхен, Царевна, -- воистину отражение русской жизни: теперь для него каждодневная жизнь русской женщины (может быть -- Магдалины)87, которая -- в темном грехе, как и в святости -- может быть, есть Елена Прекрасная; в третьем томе стихов есть Елена, порою -- цыганка; порою -- Кармен, Карменсита.
Блок ныне уже национальный поэт: всей земли и всей толщи народа; он -- даже: поэт традиционного народничества нашего; перекликаются с ним
Есенин и Клюев; с последним считается он; он находится с Клюевым в действенной переписке88; поэты народные близки ему (в противоположность поэтам акмеистической школы); он -- понял: Россия вынашивает особую тайну в своем отношении к Богоматери, к Ней; в образе Богоматери и снисходит София к России; он понял: интернационал есть тогда только братство, когда гармонически сочетаются народные души, не утеривая стихийного лика народа; коль нет, -- всякий интер становится -- интер лежащим и разделяющим души народов: он -- преткновенье, препятствие, скелет Мертвеца, мертвецы загрызают его.
Елена -- Россия: Россия -- жена; и -- невеста; и -- мать; он в раздоре с абстрактно живущею интеллигенцией; он указывает: организм органичен ее, когда он движется вместе с народом, в народе; интеллигенция без народа есть ветвь без корней; она стала сухою корягою; против нее поднимает он голос уже с 1908 года; и да: ощущает интеллигенцию Разумом, манасом 90 иль умом, соединившимся со стихиями, где стихии -- народ; интеллигент есть Разумник иль -- "Манас "-ович: Чело Века.
Ее приближение к жизни -- приятие русской народной действительности, народной души; нет ни суммы, ни мысли: приятие Существа (Grande Etre)92, огласимого философской системой, где Герцен, Лавров, Михайловский93 и Федоров пересекутся с Владимиром Соловьевым и с Шеллингом -- в будущем: русская действительность -- тело Ее, ныне нами ломимое; к Ней обращался и Гоголь: "Какая же тайная сила влечет к Тебе!" К Ней простирается жизнь А. А. Блока, припавшего к плачу о праведности русской женщины; тут, влюбляясь в глаза, может он восклицать: "не тебя я так пылко, так кротко люблю; Ту люблю я в тебе, что взирает из глаз твоих".
Лермонтов, Гоголь, Некрасов и Соловьев теперь цельно, по-новому пересекаются: и прорезывается воистину Русский.
Божья Матерь Утоли Моя Печали
Перед гробом шла светла, тиха,
А за гробом в траурной вуали
Шла невеста, провожая жениха.
Был он только литератор модный,
Только слов кощунственных творец,
Но мертвец -- родной душе народной:
Всякий свято чтит она конец.
. . . . . . . . . . . . . . . .
Словно здесь, где пели и кадили,
Где и грусть не может быть тиха,
Убралась она фатой из пыли*.
И ждала иного жениха94.
{* Курсив всюду мой.}
Фата пыли не кажется маской; он ласково внемлет и пылью засыпанной жизни; и говорит с состраданием:
Не подходите к ней с вопросами, Вам все равно, а ей -- довольно: Любовью, грязью иль колесами Она раздавлена -- все больно95.
И -- да: "любовь -- жалость" есть мудрая жалость; змеиное жало его укусило; он -- болен прекраснейшей жалостью; знает он -- коли жалости нет в "несказанной" любви, то любовь подменяется противоположным: становится лишь в сердце вонзаемым "каблуком".
Так вонзай же, мой ангел вчерашний
В сердце -- острый французский каблук96.
Высшие тайны без жалости деятся низшими кощунствами; кощунственность ведает сердце поэта; то -- опыты, живущие в нем. Незнакомка -- планетою, трупом, луной, мертвым солнцем отягощает сознание; и магией манит; луна должна выпасть из сердца, чтоб встретиться с нею, как с внешне представленным видением мертвеца, мертвым спутником жизни: противообразом Той, Прекрасной; и встречей с кощунственным противообразом подготовляется для поэта второе явление Стража Порога; в науке духовной эта встреча имеет название встреча со Львом 97.
Лев есть образ сердечный и женский; и испытуемый переживает: да, стены его обиталища -- пали; в отверстие стен -- входит Лев; надо выдержать это -- проклятие зверя и ярость его: без испуга; бежать? Некуда! Зверя, грозящего съесть, надо силою приручить: превратить его в женщину, возвращаемую в сферу света.
В "Нечаянной Радости" -- только признаки приближения Льва: ангелический образ Ее -- подменен.
Люблю Тебя, Ангел-Хранитель, во мгле,
Во мгле, что со мною всегда на земле.
За то, что ты светлой невестой была,
За то, что ты тайну мою отняла.
. . . . . . . . . . . . . . . . .
За то, что не можем согласно мы жить,
За то, что хочу и не смею убить.
С тобою смотрел я тогда на зарю.
С тобой в эту черную бездну смотрю98.
Да: подмена Хранителя ликом Губителя подготовляется медленно: умирает Хранитель ("покоишься в белом гробу"):
Золотистые пряди на лбу,
Золотой образок на груди.
Смерть -- совершившийся факт: да, она лишь -- "картонной невестой была", или трупом, еще продолжающим после смерти ужасную упыриную жизнь; труп по смерти своей наливаяся кровью плотнеет, встает (точно панночка в "Вие"); он есть восковая и страшная кукла, живущая за счет нашей жизни (оттуда -- сюда) сладострастьем; "Клеопатра" -- дальнейшее изменение подмененного Ангела; то -- Незнакомка (покоишься в белом гробу):
Она лежит в гробу стеклянном,
И не мертва, и не жива,
А люди шепчут неустанно
О ней бесстыдные слова,
И она говорит:
-- Кадите мне. Цветы рассыпьте.
Я в незапамятных веках
Была царицею в Египте.
Теперь -- я воск. Я тлен. Я прах".
И вычерчивается: образ великой блудницы; поэт же к блуднице склоняется с жалостью; он понимает: теперь сквозь нее проступает лик Ведьмы, умершей, кощунственно овладевающей своим собственным трупом. Да: есть "Незнакомка" и есть "незнакомки"; последние -- русские женщины, вполне одержимые Незнакомкою, чудовищно обуреваемой послесмертной истомою сладострастия. Та, страшная, действует "суккубом" 100 из незнакомок; образом "страшной Музы"; но то -- испытание: встреча со Львом.
Тут же небо поэта меняется; да: небо первого тома -- лазурное, с розово-золотой атмосферой зари; небо тома второго -- есть серое небо с лилово-зелеными отсветами.
Небо третьего тома (эпохи второго порога) есть черное с брызжущей желтою, желто-рыжей зарею; желтое с черным иль черное с золотом в третьем томе глядит отовсюду --
-- "В эти желтые дни меж домами мы встречаемся только на миг. Ты меня обжигаешь глазами и скрываешься в темный тупик". Или: "Сожжено и раздвинуто бледное небо, и на желтой заре -- фонари". Или: "В черных сучьях дерев обнаженных желтый зимний закат за окном..." Или: "В желтом зимнем огромном закате..." и т.д. Желтый цвет с черным цветом везде сочетаются в желто-черное, или же в золото-черное; например --
-- "Бледно золото твое!.. Вдруг замашет страстной болью черным крыльем воронье..." Или: "И только сбруя золотая всю ночь видна..." Или: "И утра первый луч звенящий сквозь желтых штор..." "Она" -- рыжая:
Розы -- страшен мне цвет этих роз,
Это -- рыжая ночь твоих кос101.
Или:
Но как ночною тьмой сквозит лазурь,
Так этот лик сквозит порой ужасным,
И золото кудрей -- червонно-красным,
И голос -- рокотом забытых бурь102.
И глаза ее отливают тем цветом:
Глаз молчит золотистый и карий,
Горла тонкие ищут персты...
Подойди. Подползи. Я ударю --
И, как кошка, ощеришься ты103.
Видение ощерившейся, большой кошки (иль Льва) выступает в оранжевых желтых тонах; эта кошка порога его соблазняет:
Знаю, выпил я кровь твою...
Будет петь твоя кровь во мне104.
Соблазняя, внушает: убийца, поверив на миг -- содрогается:
Я стою среди пожарищ,
Обожженный языками
Преисподнего огня...105
Зовет в Ад:
Схожу, скользя, уступом скользких скал.
Знакомый Ад глядит в пустые очи106.
Совсем обречен:
Склонясь над ней влюбленно и печально,
Вонзить свой перстень в белое плечо.
Любовь-бой -- начинается (испытанием Льва):
В желтом, зимнем огромном закате,
Утонула (так пышно) постель...
Еще тесно дышать от объятий...
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Ты -- смела! Так еще будь бесстрашней!
Я -- не муж, не жених, не твой друг!
Так вонзай же, мой ангел вчерашний,
В сердце -- острый французский каблук. 107
Удар Льва -- удар в сердце; она собирается -- доконать: "И меня, наконец, уничтожит твой разящий, твой взор, твой кинжал"; над крутом "ужасного" мира встает словно лик его Музы:
Есть в напевах твоих сокровенных
Роковая о гибели весть.
Есть проклятье заветов священных,
Поругание счастия есть108.
Вступает с Ней в бой:
Подойди. Подползи. Я ударю
И, как кошка, ощеришься ты109.
Бой естественно превращается в обуздание женского лика:
И мне страшны, любовь моя,
Твои сияющие очи. 110
Удивителен, и певуч, и прекрасен взор женщины; тут удивительные все слова о глазах и о взглядах --
-- вот она обдает из очей " молчаливым пожаром"; во взоре ее "жгуче синий" простор; глаза -- "страшная пропасть"; сверкает в них "ужас" старинный; глаза ее "ищут добычу"; во взгляде же "демон"; "когда ты сощурить глаза, слышу, воет поток многопенный, из пустыни подходит гроза"; "твой ядовитый взгляд"; взор горит на щеке -- до того, что боится, "чтоб черный взор... проснувшись, камня не прожог" (что же станет со щекой, на которой горит этот взор?); просветляется он, становится ярким: "ослепительные очи", "источник сияющих глаз"; и глаза начинают "смеяться"; "непостижимые" эти глаза; "твой быстрый взор... меня обжог и ослепил"; "звезды... глаз"; бьют поэта "светящими" взорами и т.д. К свету глаз прибавляется звук ее голоса; и -- цыганка, визжит, щерясь кошкой: "Монисто бренчало... цыганка... визжала заре о любви"; "дивный голос твой, низкий и странный, славит бурю цыганских страстей "; голос этот вливается в жесты; звучат ярким космосом жесты ее: "песня плеч... до ужаса знакома"; ее "одичалая прелесть" становится "как гитара, как бубен вдали"; ее голос уносится в "отчизну скрипок запредельных".
То -- укрощение Льва; усмирение хаоса древнего ясной мелодией мира, восстание женского образа, вампиру подвластного, в жизнь души мира, в жизнь космоса; звучит песня сфер мировыми оркестрами; -- все полно звуков --
-- "Дальних скрипок вопль туманный" "в вопле скрипок"; "танец в небесной черни звенит и плачет "; "где-то пели смычки о любви "; где-то "песня зурны", где-то "стонет зурна"; в углах -- "нездешний странный звон"; этот звон мелодически преображает и звуки будней; рожок автомобиля и он -- поет"; винты аэроплана "поют, как струны"; дождик становится "звуком стеклянным"; все наполняется музыкальными звуками, мягкими звуками струн, а не рогов, как в "Снежной маске": "Сдружусь со скрипкою певучей" "слушать скрипок... звуки"; "И воля дирижера по арфам ветер пронесла"; "отчизну скрипок запредельных"; "и скрипки, тая и слабея, сдаются бешенным смычкам"; "натянулись гитарные струны"; "смычок запел"; сердце поэта трогается "нежной скрипкой"; сама дупла становится напряженной, "как арфа"; она становится лирой: "и лира поет"; эти звуки, звуки пресуществляемой страсти к женщине, пресуществляемой пресуществлением, эти звуки становятся уж не страшными, а родными и неземными: голосом Души:--
-- "чтобы звуки, чуть тревожа легкой музыкой земли, прозвучали, потомили, и в иное увлекли"; "иное" -- любовь к просветляемой женщине, восстающей из гроба; здесь уши становятся полными "странным звоном": "услышит полет... планет"; и в полете уж явственно: "арфы спели: улетим" из мира страсти: "Звенело, гасло, уходило и отделялось от земли".
В этом плачущем, струнном и мелодично расширенном мире души разрывается морок, объявший женщину; суккуб бросает ее; одержимая женщина пробуждается Карменситою:
Как океан меняет цвет,
Когда в нагроможденной туче
Вдруг полыхнет минувший свет,
Так сердце над грозой певучей
Меняет строй, боясь вздохнуть,
И кровь бросается в ланиты,
И слезы счастья душат грудь
Перед явленьем Карменситы111.
С ней:
Летим, летим над грозной бездной
И тогда:
Тем лучезарнее, тем зримей
Сияние Ее лица112.
Так сама она отнимает прочь испытания: и является душой народа, которой остался поэт в страстях личных своих всегда верен.
Грешить бесстыдно, непробудно,
Счет потерять ночам и дням113 и т. д.
Следует перечисление грехов русской жизни, которые рассеяны по ряду стихотворений: вплоть до "Двенадцати". Вот грехи:
Эх, эх попляши!
Больно ножки хороши!..
В кружевном белье ходила
Походи-ка, походи!
С офицерами блудила --
Поблуди-ка, поблуди!
Гетры серые носила,
Шоколад Миньон жрала,
С юнкерьем гулять ходила --
С солдатьем теперь пошла?
Эх, эх, согреши!
Будет легче для души.
Увидал он страданья русской души в душе "Катьки", которую любил огромной любовью и мудрым сознаньем знает: над гробом, в который насильственно заколочена Катька, стоит Божья Матерь; в поклоне святыне (святыне Катьки), поэт перекинулся с Гёте, изображающим "Синюю тайну" Мадонны114, стоящей среди грешниц: Марии Египетской115, Магдалины и Гретхен, всех трех разрешает Она от греха. Гретхен девушка, или -- невеста, которая в первоначальной поэзии Блока цвела; и потом подурнела ("Ночная Фиалка") теперь умерла:
Она веселой невестой была.
Но смерть пришла: она -- умерла.
Гретхен его есть душа, о которой сказал:
Любовью, грязью, иль колесами
Она раздавлена -- все больно116.
Оправдывает многолюбивое сердце поэта ее. Грешница же вторая есть Магдалина, со страусовым пером, "Незнакомка", цыганка с бокалом Аи, или Катька; и Магдалину любовью оправдывает сердце поэта.
Великая грешница есть Мария Египетская: Египтянка, иль Клеопатра, опасная сладострастием магии, встающая от одра и грозящая в сердце вонзить острие каблука: это -- Лев.
Говорит же и ей всепрощающе сердце:
Да, и такой, моя Россия,
Ты всех краев дороже мне117.
Он -- узнал: "Клеопатра" с ума давно сошедшая Катька, вообразившая Клеопатрой себя; она, бывшая верной женой Катериной (женою Данилы), -- отображенье России; но страшный колдун, вызвавший чарами душу ее, переместил эту душу в воск мумии; а поэт отходил ее; Катерина (или бывшая Катька) проснулась; за ней в ее ад, как Орфей, нисходил посвященный в тайну поэт; извлекая из тьмы ее, подвергал себя стрелам невидимых глаз:
Тем и страшен невидимый взгляд,
Что его невозможно поймать;
Чуешь ты, но не можешь понять,
Чьи глаза за тобою следят118.
Ощущение мстительных и невидимых глаз, вероятно, приблизило Стриндберга к Блоку; и ощущение это господствовало в пору встречи последней моей с А. А. (в 1912 г.).
"Глазами" или "глазом" Клингзора119 испорчена Катерина до Катьки, до... Клеопатры; поэт -- любит сглаженную; в ней ответ России:
Да, и такой, моя Россия,
Ты всех краев дороже мне!
Или:
Тебя жалеть я не умею,
И крест свой бережно несу...
Какому хочешь чародею
Отдай разбойную красу!
Пускай заманит и обманет,
Не пропадешь, не сгинешь ты,
И лишь забота затуманит
Твои прекрасные черты.
Ну что ж? одной заботой боле --
Одной слезой река шумней,
А ты все та же -- лес и поле,
Да плат узорный до бровей120.
Отчитывает бесноватую он: дух злобы слетает с нее; "Лев" приручен; он только женщина, только жена, "Катерина".
Das Unbeschreibliche
Hier ist getan!
. . . . . . . . . . . .
И невозможное возможно,
Дорога легкая легка,
Когда блеснет в дали дорожной
Мгновенный взор из-под платка. --
Когда звучит тоской острожной
Глухая песня ямщика.
Возможно -- да, да! -- невозможное, когда всю свою душу отдашь в волю жизни народа, и душу народа полюбишь в душе "Катерины" -- любовью небесной: когда и виноватой, и грешной, поклоняешься в ноги (не ей, а святыне, в нее заключенной), когда на лице восковом Клеопатры увидишь не смерть, -- летаргический сон живой девушки
Ты покоишься в белом гробу.
. . . . . . . . . . . . .
Золотистые пряди на лбу,
Золотой образок на груди.
Образ Богородицы "Утоли моя Печали" или, может быть, -- образок "Умиления" (Понетаевской Божией Матери)121.
Эта прядь такая золотая,
Разве не от прежнего она? --
Страстная, безбожная, пустая,
Незабвенная, прости меня122.
И она просыпается; и она -- только русская женщина: скажет... Вернись ко мне...
И поймет, что в поклоне греху ее -- действует Сын человеческий:
И пусть другой тебя ласкает,
Пусть множит дикую молву:
Сын Человеческий не знает,
Где преклонить свою главу123.
Пусть душа преклоняется к... стойке:
Душа моя, душа хмельная, --
Пьяным пьяна, пьяным пьяна124.
Уничижением до "стойки" Орфей земли русской находит дорогу к сердцам обреченных и павших.
Так силой невидимой приручается "Лев" и все павшие поднимаются к жизни:
Обнимет рукой, оплетет косой,
И статная скажет: -- здравствуй, князь!125
Свершится
О, нищая моя страна,
Что ты для сердца значишь?
О, бедная моя жена,
О чем ты горько плачешь126.
Слезы же -- светлые.
Силой необъяснимою, до которой еще не возвышался поэт, зазвучали слова о России его: он же Русский; Разумный; в нем русское Чело-Века; и да: за поэзией троек, за странными звуками песен иная, нездешняя сила звучит:
Чтобы звуки чуть тревожа легкой музыкой земли,
Прозвучали, потонули, и в иное увлекли127.
Слышится Интеллигент (с большой буквы), имеющий право свидетельствовать об интеллигенции; в голосе его о России теперь -- звуки голоса Посвященного; и Посвященный сквозь муки падения, ужасы личной жизни гласит; вся трагедия в том, что в себе не познал посвятительных звуков и третьего испытания не вынес поэтому: оно стало -- смертью его.
Сила строк его не -- "цыганщина" вовсе.
Стихотворение: к нему эпиграф романса: "Не уходи. Побудь со мною. Я так давно тебя люблю. Тебя я лаской огневою и обожгу и утомлю". Как разыгрывается в нем лейтмотив этих слов? А вот как:
Я огражу тебя оградой,
Кольцом живым, кольцом из рук128.
Что же следует далее?
Подруга, на внезапном пире,
Помедли здесь, побудь со мной.
Забудь, забудь о страшном мире,
Вздохни небесной глубиной.
Глубиною небесной отчитывает цыганку поэт; и в цыганщине освобождает он связанное огневое начало любви, которое -- Неопалимая Купина; нет, недаром Мария Египетская -- искупляема.
Тайна неведомого приобщения к небу совершается в миг, когда в пошленьком, переполненном ресторане увидел ее он -- Марию Египетскую:
Я сидел у окошка в переполненном зале.
Где-то пели смычки о любви.
Я послал тебе черную розу в бокале
Золотого как небо Аи...
И сейчас же в ответ что-то грянули струны,
Исступленно запели смычки...
Но была ты со мной всем презрением юным
Чуть заметным дрожаньем руки.
. . . . . . . . . . . . . . . .
Но из глуби зеркал ты мне взоры бросала.
И бросая, кричала: -- лови!
А монисто бренчало, цыганка плясала,
И визжала заре о любви129.
Прочитывали ли мы стихотворение правильно? Поэт посылает цветок ей; она отвечает презрительно: "Этот -- влюблен". В другом плане (в зеркальном) из глуби зеркал откликается тайна, ей не видная, на священные тайны влюбленности, словами цыганских романсов ("Не уходи. Побудь со мною. Я так давно тебя люблю".) Но в поэте они откликаются словом:
Забудь, забудь о страшном мире:
Вздохни небесной глубиной.
Глубь зеркал -- глубь небесная подсознанья женского, чующего перед собою его:
Мой любимый, мой князь, мой жених!..
В облике посетителя ресторана она увидала протягивающего ей, грешнице, руку -- Его:
Подруга, на вечернем пире,
Помедли здесь, побудь со мной.
Стихотворение об "Аи" после смерти поэта прочитано было с амвона священником, силою сана удостоверившего святыню "цыганщины" Блока. Воистину: сила "цыганщины" этой священной и чистой любви. Этой силой любви и пронизаны строки стихов о России, которую видит он полоненную чарами женщиной русской; а в русской женщине (во многих) он силой любви переживает любовь к Той, одной Душе Русской:
Россия, нищая Россия
Мне избы серые твои,
Твои мне песни ветровые, --
Как слезы первые любви130.
Или:
Человеческая глупость
Безысходна, величава,
Бесконечна... Что ж, конец?131
Так спрашивает душа его в "страшном мире" страстей. И -- ответ:
Нет... еще леса, поляны,
И прогулки по шоссе,
Наша русская дорога,
Наши русские туманы.
Наши шелесты в овсе.
И Россия:
Это -- легкий образ рая,
Это -- милая твоя.
Милая третьего тома: страдающий, униженный до Катьки и оскорбляемый лик -- лик России.
Единственный же соперник, с которым готов скрестить меч, -- это Враг, унижающий Душу Народа. К нему и подводит сознание; с Ним не может не встретиться; видит мученье любимой России; и видит, что тайные чары, разлитые в атмосфере Ее, искажают красу Ее -- в красу "дико разбойную", потому что она подвергается нападению, действующему извне, как нашествие моря народов (востока); и -- изнутри как влияние гипноза; злой глаз Ее глазит:
В собрании каждом людей
Эти тайные сыщики есть 133.
"Они" -- в подсознании; и оттого-то у русских
Развязаны дикие страсти
Под игом ущербной луны 134.
Оттого и, --
Вздымаются светлые мысли
В растерзанном сердце моем,
И падают светлые мысли,
Сожженные темным огнем.
Иго темных огней искажает лик Руси, которая -- сонное марево, где --
Чудь начудила, да Меря намерила
Гатей, дорог да столбов верстовых134.
Но в тумане уже проступили "глаза": и о них говорит --
И глазами добычу найти
И за ней незаметно следить.
За глазами вычерчивается самый лик Мстителя: это -- монгол; Александр Иванович (действующее лицо моего "Петербурга") в бреду созерцает его на куске темно-желтых обой:
За море Черное, за море Белое,
В черные ночи и в белые дни
Дико глядится лицо онемелое;
Очи татарские мечут огни.
Угрозу России В. С. Соловьев видел в монгольском востоке135; "панмонголизм" -- символ тьмы, азиатчины, внутренне заливающей сознание наше; но тьма есть и в западе; и она-то вот губит сенатора Аблеухова в "Петербурге"; она же губит сына сенатора, старающегося при помощи Канта, реакционера в познании, обосновать социальную революцию без всякого Духа; татарские очи у Блока суть символы самодержавия, или востока; и символы социалодержавия, запада; здесь, как и там, одинаково "очи татарские" угрожают России.
Поэт волит битвы, общественной битвы с Врагом; и осознанием в себе воина приближается к тьме он третьего испытания порогом. В духовной науке та встреча имеет название: встреча с Драконом 136.
Любовь к просто женщине русской возвышена в нем до влюбленности в лик единой России, как Женщины. Его, Дон-Жуана, любовь превращает в сурового воина; битва -- общественность; так "общественник" в нем -- порождение углубленного индивидуализма, в котором всегда индивидуум -- организованный коллектив; индивидуальность, корней не пустившая в коллектив -- субъективна всегда; субъективизм побежден ныне в Блоке; он -- рупор огромного слоя сознаний; и изживанья его суть теперь настоящие символы нашей общественности (в глубочайшем значении слова).
И a priori можно предвидеть, что бой за Россию он примет на поле общественности (так оно оказалось впоследствии); Враг обнаружится -- здесь; он доселе таился, скрываясь за Кундри; и вот предстоит -- бой с Клингзором137.
Еще в 1908 году, в пору подхода ко второму порогу, бросал уже вызовы "Куликовским Полем", где налагается на него доспех воина; было же это в тяжелое время; стихию России ближайших лет первый пророчески видит он, провозглашая, что бой приближается.
Не может сердце жить покоем,
Недаром тучи собрались.
Доспех тяжел, как перед боем.
Теперь твой час настал. -- Молись! 138
Что? О чем этот бред? -- так могли бы воскликнуть все, погруженные в "злобу журнального дня", -- и неслышащие подлинной злобы: огромного гула грозы:
За тишиною непробудной
За разливающейся мглой
Не слышно грома битвы чудной,
Не видно молньи боевой.
Но узнаю тебя, начало
Высоких и мятежных дней.
Дикие орды монгольские -- чуются:
Я слушаю рокоты сечи
И трубные крики татар,
Я вижу над Русью далече
Широкий и тихий пожар.
Нота близкой катастрофы и в ней нота востока (монголов, татар) переживались и мною: в те именно месяцы -- и писал "Петербург"; повторяются там темы Блока; в те месяцы я написал: "Великое будет волнение; рассечется земля; самые горы обрушатся от великого труса; а родные равнины от труса изойдут повсюду горбом. На горбах окажется Нижний, Владимир и Углич, Петербург злее опустится" {"Петербург", глава вторая.} . И далее; "Бросятся с мест своих в эти дни все народы земные; брань великая будет, -- брань небывалая в мере... Будет, будет -- Цусима! Будет -- новая Калка!.. Куликово Поле, я жду тебя!" И еще: "Если, Солнце, ты не взойдешь, то, о, Солнце, под монгольской, тяжелой пятою опустятся европейские берега, и над этими берегами закурчавится пена"... {Idem.} И еще: "Все прочее соберется к исходу двенадцатого; только в тринадцатом году... Да что! Одно пророчество есть: вонмем-де... на нас-де клинок"... (Слова Степки {Idem.} Ошибся я: не к исходу тринадцатого, а к исходу четырнадцатого -- все началось... Тема лихого "Монгола " проходит по воздуху; и Аполлон Аполлонович, Николай Аполлонович -- монгольского рода; "монгол", одержащий Н. А. Аблеухова ("развязаны дикие страсти под игом ущербной луны"), появляется перед ним в бредовом сновидении; и он сознает, что "монгол" -- его кровь; ощущает туранца в себе, ощущает арийство свое оболочкою, домино; так "кровавое домино" (революция) есть покров, под которым таится туранец (восток, иль -- реакция): "Так старинный ту ранец, одетый на время в арийское домино; быстро бросился к кипе тетрадок: ... тетрадки сложились в громадное дело: ... сплошное монгольское дело сквозило в записках " {Глава 5-ая.}, "в испорченной крови был должен вскормиться Дракон: и жрать пламенем все"... Аблеуховы ощущают "монгола" -- в себе; Александр Иванович Дудкин его ощущает -- во вне, на обоях (галлюцинацией, преследующей его): "Химера росла -- по ночам: на куске темно-желтых обой -- настоящим монголом" {Глава 6-ая.}.
"Монгол" воплощается для него в негодяя Липпанченко: "Извините, Липпанченко: вы не монгол?" -- спрашивает он Липпанченко; возвращаясь домой, на Сенатской площади слышит он "оглушающий нечеловеческий рев! Проблиставши рефлектором, несся, пыхтя керосином, автомобиль... и -- желтые, монгольские рожи прорезали площадь" {Глава 2-ая.}.
Топоты конские раздаются уже над ночным Петербургом: "Пал Порт-Артур; желтолицыми наводняется край; пробудились сказания о всадниках Чингис-Хана... Послушай, прислушайся: топоты... из уральских степей. Это -- всадники". Николай Аполлонович бросается к посетившему его туранцу; и поднимается между ними совсем бредовый разговор: "Кант (и Кант был туранец)". -- "Ценность, как метафизическое ничто!" -- "Социальные отношения, построенные на ценности" -- "Разрушение арийского мира системою ценностей". -- "Заключение: монгольское дело". Туранец ответил: "Задача не понята: параграф первый -- Проспект". -- "Вместо ценности -- нумерация: по домам, этажам и по комнатам на вековечные времена". "Вместо нового строя зарегистрированная циркуляция граждан Проспекта". -- "Не разрушенье Европы -- ее неизменность". -- "Монгольское дело..."
Руководившая нота татарства, монгольства в моем "Петербурге" -- подмена духовной и творческой революции, которая не революция, а вложение в человечество нового импульса, -- темной реакцией, нумерацией, механизацией; социальная революция ("красное домино") превращается в бунт реакции, если духовного сдвига сознания нет, в результате же -- статика нумерованного Проспекта на вековечные времена в социальном сознании; и -- развязывание "диких страстей" в индивидуальном сознании.
Развязаны дикие страсти
Под игом ущербной луны139.
Потому что слышны --
-- рокоты сечи
И трубные крики татар --
-- в нас!
В ресторанчике во время нашего разговора мы это поняли с Блоком; у нас был особый жартон говорить о "монгольстве", которое было символом угрожающего Дракона.
А. А. осознает себя воином светлой Жены, Которой даны в Апокалипсисе два орлиных крыла (крыла разума), чтобы летела она от Дракона140; отображение Светлой Жены есть Россия для Блока.
О, Русь моя! Жена моя! До боли
Нам ясен долгий путь!
Наш путь -- стрелой татарской, дикой воли
Пронзил нам грудь.
Наш путь -- степной, наш путь в тоске безбрежной,
В твоей тоске, о Русь!
И даже мглы -- ночной и зарубежной --
Я не боюсь...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И вечный бой! Покой нам только снится
Сквозь кровь и пыль.
Летит, летит степная кобылица
И мнет ковыль.
Предчувствие: и восстание будущих "скифов", и обнажение "меча", величайшей ответственности, -- пред Россиею; и -- за Россию; меч был обнажен; это -- "скифы", которые в десятилетиях будут загадкой еще разгадываться; "скифов" он призывает на бой: за Россию и мир; есть у них знамя светлое; они же -- не варвары:
В степном дыму блеснет святое знамя
И ханской сабли сталь.
Лик, отражающийся в щите воина -- Лик Богоматери:
И в тумане над Непрядвой спящей,
Прямо на меня
Ты сошла, в одежде свет струящей,
Не спугнув коня.
. . . . . . . . . . . . . . . .
И когда на утро тучей черной
Тронулась орда,
Был в щите Твой лик нерукотворный
Светел навсегда.
Тайна сошествия Лика в щите -- тайна, пока непонятная тем, для кого наше русское "скифство" 141 (не до конца понимаемое и русскими "скифами") литературное баловство иль (horribile dietu)142 какое-нибудь политическое, иль партийное устремление (смешивали "скифов" с лево-эсерами!).
Меч им не выкован; через искусство А. А. заглянул за искусство; и за искусством увидел он жизнь свою, спаянную кармой с судьбой современников; в переживаниях биографической жизни своей изживал он трагедию целой России; в нем были узнания, до которых доходят лишь на духовных путях, когда предстают те узнания пред путем жизни духа, как страшные испытания пути, для которых естественно вооружение всем осознанным опытом жизни в духе, -- осознанным не до конца А. А.; знания -- были; и -- осознания знаний, в отдельности взятых; осознания в самосознании -- не было; не было потребности к точному знанию, которое становится ненасытимою жаждою; и отсюда-то: раздвоенье сознанья, необходимое до известных пределов, -- переходило границы; из созерцательного становилось оно раздвоенным в поступках; переход к акту жизненному, вытекающему из духовного знания, и ответственен, и опасен: прыжок через пропасть он.
Два прыжка -- удались; два порога по-своему были осознаны им (не отчетливо, правда); и -- вот: в неотчетливом преступлении порогов обычного состояния сознания заложены и причины тумана сознания перед третьим видением порога, к которому он подступил преждевременно, не проработавши до конца свою личную жизнь; он вперился глазами в ужасного Вия, как -- Хома Брут: не опустил своих глаз; и Вий -- увидал его: "Вот он". Толпы чудовищ обстали А. А. Он не справился с ними.