Предисловие

к первому русскому изданию романа П. Бенуа "Атлантида"

Забытый пост на рубеже великой пустыни; дерзновенный рейд двух друзей в глубь Сахары; появление загадочного бедуина; таинственные письмена на скале, множащиеся знамения грозной опасности; за гранью африканского черного хребта -- сады и воды неведомого края, древней Атлантиды, о которой вещал Платон; вампир, мстящий за исконное унижение женщины; музей мумий, умерших от любви; падеж верблюдов, высохшие колодцы, нечеловеческие переходы, видения фатаморганы, -- так стремглав, по крутым уклонам, несется вперед действие романа-фельетона Пьера Бенуа -- "Атлантида", несется навстречу читателю, как в зеркальных окнах кyрьерского поезда мчатся пассажиру меняющиеся декорации экзотического пейзажа.

Пьер Бенуа -- это имя без выражения и столь заурядное, что запоминается с трудом, -- зазвучало в дни воины.

Но автор ее оказался по эту сторону войны, -- и вот к книге его потянулись сотни тысяч рук. Ей была отдана Академией национальная премия за литературу; она переведена на многие иностранные языки Значит, она пришла вовремя, значит, она утолила чей-то голод.

Каков же внутренний и внешний строй этой книги-победительницы, какую новизну она знаменует?

По заданию своему, она возрождает роман приключений, "авантюрный" роман. Она сродни Амадису Галльскому, которым зачитывался Дон-Кихот, "Мушкетерам" Дюма, "Острову сокровищ" Стивенсона.

Первое впечатление от книги -- обманчиво до мистифи нации. Взять хотя бы письмо поручика Ферьера, сопровождающее пакет его записок и составленное перед экспедицией в глубь Сахары. Неужто, говоришь себе, еще жив колониальный роман, накануне войны славивший подвиги латинского гения и вновь по стопам римлян покоряющего черный материк; роман, воплотивший воинствующую волю молодого поколения французов, пафос меча и креста? Неужто "Атлантида" станет рядом с "Неведомым градом" Поля Адана, с "Путешествием центуриона" Псикари, а огромные масшта бы мировой войны не заслонили незначащего эпизода завоевания Марокко.

В данном случае под романом-фельетоном понимается произведение авантюрно-приключенческого жанра, которое публикуется отдельными главами в газете или ином периодическом издании (роман с продолжением) -- прим. составителя замысловатой игре автора. Ибо "Атлантида", с начала до конца, -- тонко рассчитанная игра литературными приемами.

Твердой рукой Бенуа ведет воображение читателя по лабиринту повествования, то разгорячая, то обуздывая его, но никогда не выпуская поводьев.

Схема изложения нарочито сложна. Георг Брандес когда-то сравнил фантастические повести немецких романтиков с японскими шкатулками, где ящик, вкладывается в ящик тот в другой, и так без конца. Так и у Бенуа: письмо, где поручик Ферьер излагает свой замысел, обрамляет его же записки, где, в свою очередь, слово переходит к капитану Сент-Ави, повествующему в форме прямой речи о трагических судьбах своей совместной с Моранжем миссии. В заключительной главе, действие, описав правильный круг, возвращается к исходной точке. Мы до конца ничего не узнаем о самой экспедиции Ферьера, но мы твердо знаем, что он не вернется.

Мы уже говорили о сходстве с романом-фельетоном.

Оно подтверждается делением на главы. К концу каждого эпизода напряженное ожидание читателя доводится до предела, и тогда автор кладет перо до следующей главы. Он наводит нас на путь жадных догадок и в новой главе внезапно их разрушает новым нечаянным ходом. Там, где роковое нарастание трагического мотива сжимает нам горло, внезапно вступает в права пародия, волнение сменяется смехом.

Эта игра контрастами, эта внезапная надежда читателя, что темная драма разрешится фарсом (к вящему его разочарованию, но и к немалому облегчению), это жонглирование крайностями -- один из разительнейших приемов мастерства Бенуа. Так, Сент-Ави, схваченный и связанный бедуинамифанатиками, ожидающий в темном закоулке жестокой смерти, вдруг пробужден к сознанию визгливым криком: "Делайте вашу игру, господа! Игра сделана!" -- на характерном жаргоне игорных зал Монте-Карло. Так, в рассказе о царице Атлантиды, в призрачном мире платоновской легенды, начинает вдруг звучать скабрезный смех любовного анекдота времен Второй Империи. Значит, все это на потеху, трагедия изжита, сквозь погребальную симфонию ужасов звучат припевы из "Прекрасной Елены"... но нет: твердая рука автора вновь переключает ток, -- и судорожным комом мучительное ожидание вновь подкатывается к горлу читателя.

Это-то сочетание трагедии с гротеском, страстных пароксизмов с потешным маскарадом то и дело напоминает нам о фантастическом гении Эдгара По. И подлинно: как Эдгар По сумел дать в своем "Артуре Пиме" некую квинтэссенцию всех "морских" романов, всех путешествий на северный полюс, знаменитых кораблекрушений и открытий, так и Бенуа амальгамировал в своей повести все мотивы сухопутных приключений -- грозной романтики Сахары. Как и у Эдгара По, невероятное намеренно замаскировано сугубой научностью. Надписи на скалах (такая же надпись в "Артуре Пиме") подвергаются подробнейшему мнимофилологическому анализу, да и весь текст снабжен -- рукою ученого держателя рукописей, поручика Ферьера -- рядом солидных библиографических справок и толковых примечаний с ссылками на несуществующие источники.

Откуда все это? Здесь и в помине нет мещанского благородства чувствований и ограниченности интеллектуального кругозора, отличающих французский бульварный роман, от "Вечного жида" до "Рультабиля". Сочинение Бенуа насыщено, а отчасти подсказано литературными реминисценциями; недаром его герои так охотно цитируют Стивенсона.

Предшественников Бенуа, при всей его французской увлекательности, нужно искать по ту сторону Ламанша, а то и по ту сторону океана. И это не потому только, что научную или философскую гипотезу в роли трамплина для писательского воображения мы находим хотя бы у Уэллса.

Ведь роман -- в английском, "островном", понимании -- прежде всего, work of fiction, вымысел, заведомая и нарочитая фикция. Англичанин привык любоваться тем, как функционирует самый механизм повествования; он чуток к игре и взаимодействию приемов в форме рассказа. И вот, вовлекая читателя в эту восхитительную игру, Пьер Бенуа и завоевал свой успех.

Анри де Ренье включил это новое цветенье авантюрного эпоса в издаваемый им цикл "Литературного романа". Сам Бенуа остается верен неслучайно избранному пути. Второй его роман: "Кенигсмарк" -- история одного таинственного исчезновения в конце XVII века, параллель к легенде о "Железной маске", -- стал новой победой писателя, как и несколько других его книг, правда, несравненно, более слабых, чем "Атлантида" и "Кенигсмарк".

А. Левинсон

Вступительное письмо

" Прежде чем начать, я должен вас предупредить: не удивляйтесь,

если я буду называть варваров греческими именами"

Платон: "Критий"

(Это письмо, как и приложенная к нему рукопись, находившаяся в отдельном запечатанном конверте, были вручены вахмистру 3-го спагийского [Французские войска, расположенные в Африке; они насчитывают в своем составе четыре кавалерийских полка, которые набираются из туземцев и несут коннополицейскую службу на границах Алжира и Марокко. Эти кавалеристы называются "спаги" (Прим. перев.)] полка Шатлену поручиком Ферьером 10 ноября 1903 года, в день отправления этого офицера в Тассили, что в стране азджерских туарегов (в Центральной Сахаре). Вахмистру был дан приказ, как только он получит отпуск, передать эти документы советнику судебной палаты в Рионе, Леру, ближайшему родственнику поручика Ферьера. Но так как этот судебный чиновник внезапно скончался до наступления срока, назначенного для опубликования настоящей рукописи, то появление ее в свет, вследствие возникших в связи с этим затруднений, могло состояться только теперь. (Прим. автора.)

Хасси-Инифель, 8 ноября 1903 года.

Если нижеследующие страницы увидят когда-нибудь божий свет, то это случится лишь тогда, когда для меня он уже перестанет существовать. Верной тому порукой мне служит срок, который я назначаю для их появления в печати.

Опубликование моей рукописи, -- если я его подготовлю -- не должно, однако, вводить в заблуждение насчет моей цели. Прошу мне верить, что по отношению к этой лихорадочно написанной тетради у меня нет никакого авторского самолюбия. Уже давно я отошел от подобных вещей. Но, поистине, бесполезно, чтобы другие вступали на путь, на который я уже не вернусь.

Четыре часа утра... Скоро над хамадой [В Сахаре -- обширные безводные пространства с затверделой глинистой или скалистой почвой] вспыхнет розовое пламя зари. Вокруг меня дремлет бордж [Борджами называются высокие башнеобразные казармы, находящиеся обыкновенно посреди французских фортов, возводимых на границе Алжира и Марокко. (Прим. перев.)]. Через раскрытую дверь соседней комнаты я слышу ровное, совершенно спокойное дыхание Андрэ де Сент-Ави.

Послезавтра мы отправляемся с ним в путь. Мы покидаем бордж. Мы поедем туда, на юг. Вчера утром пришел приказ министра.

Теперь, даже если у меня и явилось бы такое желание, отступать уже поздно. И я, и Андрэ, мы оба хлопотали об этом поручении. Разрешение, о котором я просил, превратилось в эту минуту в приказание. Добраться до самой вершины иерархической лестницы, пустить в ход все связи в министерстве -- и все это только для того, чтобы ощутить затем страх и неохоту к задуманному предприятию... Нет!

Я упомянул о страхе. Но я знаю, что не боюсь. Однажды ночью, в Гураре, когда берберы убили двух часовых, и я нашел несчастных солдат с отвратительными крестообразными разрезами на животах, мне стало, действительно, страшно. Я знаю, что такое страх. Вот почему теперь, когда я всматриваюсь в темное безграничное пространство, откуда сейчас быстро вынырнет огромное красное солнце, я знаю, что вздрагиваю не от страха. Я чувствую лишь, как во мне борются священный ужас перед тайной и ее неотразимое очарование.

Все это, может быть, грезы. Воображение воспаленного мозга и напуганного миражами зрения. Настанет, без сомнения, день, когда я перечитаю эти страницы со смущением и жалостью к самому себе, с усмешкой человека, пробегающего в пятьдесят лет письма юности.

Грезы? Игра воображения? Но эти призраки, но эта игра воображения -- мне дороги... "Капитан де Сент-Ави и поручик Ферьер, -- гласит телеграмма министерства,займутся в Тассили определением статиграфической связи между апофилитными песчаниками и углеродисто-железистыми известняками... Они воспользуются этим обстоятельством, чтобы выяснить, по возможности, не изменилось ли отношение азджеров к нашему влиянию", -- и так далее.

Если это путешествие имело бы, действительно, в виду столь жалкий объект, то, я чувствую, что не поехал бы.

Вот почему я желаю того, чего страшусь. Я буду разочарован, если не столкнусь лицом к лицу с тем, что вызывает в моей крови странный трепет.

В глубине уэда [Уэдами называются длинные и широкие долины или овраги хамадах. (Прим. перев.)] Мия лает шакал. От времени до времени, когда луч лунного света пронизывает серебряной стрелой вздувшиеся от жары облака и напоминает о восходящем солнце, горлица начинает ворковать в пальмовых рощах.

Снаружи доносится шум шагов. Я наклоняюсь из окна.

Чья-то тень, одетая в блестящие черные ткани, скользит по глиняной террасе форта. Во тьме, насыщенной электричеством ночи, вспыхивает молния: тень выбила огонь для папиросы. Она сидит на корточках, обратившись лицом к югу.

Она курит.

Это -- Сегейр-бен-Шейх, наш проводник-туарег. Через три дня он поведет нас к неведомому плоскогорью таинственного Имошаоха, поведет через устланные почерневшими камнями хамады, через обширные высохшие уэды, через серебристые солончаки, побуревшие водомоины и темно-золотистые дюны, над которыми, когда дует пассат, расстилается дрожащим султаном беловатый песок.

Сегейр-бен-Шейх... Вот кто этот человек. И мне приходит в голову трагическая фраза Дюверье: "Полковник вдел ногу в стремя, и в ту же минуту на него обрушился сабельный удар..." [А. Дюверье: "Гибель экспедиции Флятерса". – См. "Бюллетень Географического Общества" за 1881 г. (Прим. автора.)]. Сегейр-бен-Шейх... Это он сидит там. Это он спокойно курит папиросу -- из тех, что я ему подарил...

Прости мне, господи, это вероломство.

Фотофор [Особого устройства лампа, в которой светится фосфор (Прим. перев.)] бросает на бумагу свой желтый свет.

Каприз судьбы, пожелавшей, неизвестно почему, чтобы в шестнадцать лет я поступил в Сен-Сирское училище и сделался товарищем Андрэ де Сент-Ави. Я мог бы теперь изучать право или медицину. Я мирно жил бы теперь в каком-нибудь городке, с церковью и быстрой речкой, а не стоял бы здесь одетым в тафту призраком, который, опираясь на подоконник, смотрит с невыразимым беспокойством на собирающуюся поглотить его пустыню.

В комнату влетает крупное насекомое. Оно жужжит, отскакивает от штукатуренных стен к колпаку фотофора и, наконец, спалив себе крылья о свечу, падает, побежденное, на белый лист, там, за окном.

Это -- африканский жук, огромный, черный, весь покрытый синевато-серыми пятнами.

Я вспоминаю о его собратьях, виденных мною там, во Франции, -- о темно-красных жуках, котррые по вечерам, когда разражалась гроза, вылетали, как маленькие пули, из земли моих родных полей. Ребенком я проводил там каникулы, а потом, на военной службе, -- свои отпуска. В последний мой приезд туда, рядом со мной шла по лугу тонкая белая фигура с накинутым на нее кисейным шарфом, предохранявшим ее от вечернего воздуха, который там так прохладен. Теперь, при этом далеком и смутном воспоминании, я устремляю лишь на мгновенье свой взор в темный угол моей комнаты, где блестит на стене рамка неясного портрета. Я чувствую, каким незначительным стало для меня все то, что раньше, как мне казалось, должно было наполнить мою жизнь. Эта печальная тайна уже не имеет для меня никакого интереса. И если бы бродячие певцы, вместе с Ролла [Итальянский скрипач и композитор XVIII века, серенады и дуэты которого пользовались одно время во Франции большим успехом. (Прим. перев.)], вдруг затянули под окном этого борджа свои ностальгические песни, я знаю, что не слушал бы их, -- а если бы они чересчур старались, я попросил бы их идти своей дорогой.

Чем же вызвана эта метаморфоза? Рассказом, -- а может быть, сказкой, -- поведанной человеком, над которым тяготеет чудовищнейшее из подозрений.

Сегейр-бен-Шейх докурил свою папиросу. Я слышу, как он возвращается медленными шагами к своей цыновке, в корпусе В, возле сторожевого поста, налево.

Так как наш отъезд должен был состояться 10 ноября, то рукопись, приложенная к этому письму, была начата в воскресенье, 1-го, и окончена в четверг, 5 ноября 1903 года.

Поручик 3-го спагийского полка Оливье Ферьер

I. Форт на юге

В субботу, 6 июня 1903 года, обычная монотонная жизнь форта Хасси-Инифель была нарушена двумя событиями равноценной важности: письмом от мадемуазель Цецилии С. и полученными из Парижа последними номерами "Journal officiel" французского правительства.

-- Разрешите, поручик, -- сказал старший вахмистр Шатлен, принимаясь за просмотр газет после того, как он сорвал с них бандероли.

Я ответил утвердительным кивком головы, будучи уже всецело погружен в чтение письма мадемуазель С.

"Когда эти строки дойдут до вас, -- писала мне эта милая девушка, -- мы с мамой, покинув Париж, будем уже в деревне. Если там, в Африке, мысль о том, что я скучаю здесь так же, как и вы, может служить вам утешением, то наслаждайтесь им. Grand-Prix уже состоялось. Я поставила на указанную вами лошадь и, естественно, проиграла. Третьего дня нас пригласил на семейный обед Марсиаль де ля Туш. Я видела там Элияса Шатриана, все такого же свежего и молодого. Посылаю вам его последнюю книгу, о которой довольно много говорят. Как кажется, семья Марсиаля де ля Туша списана в ней с натуры. Присовокупляю к своей посылке и последние произведения Бурже, Лоти и Франса, а также две-три модных кафешантанных песенки. Что касается политики, то уверяют, будто применение закона о конгрегациях натолкнется на серьезные затруднения. Ничего нового в театрах. Я подписалась на лето на "Illustration".

В деревне просто не знаешь, что с собою делать. В перспективе -- вечно одна и та же кучка идиотов для тенниса.

Я покажусь вам мало интересной, если стану писать часто.

Избавьте меня от ваших размышлений по поводу маленького Комбемаля. Я ни на грош не феминистка и охотно верю тем, кто говорит, что я красива, в особенности -- вам. Но я, все же, свирепею, когда думаю о том, что если бы я позволяла себе с нашими деревенскими парнями даже четверть того, что вы, наверное, разрешаете себе с вашими Улед-Нейлями... Но довольно об этом. Бывают мысли, делающие людей неучтивыми".

Я дошел до этого места в послании сей эмансипированной молодой девы, когда восклицание возмущенного вахмистра заставило меня поднять голову.

-- Поручик!

-- В чем дело?

-- Ну, ну! И хороши же они там, в министерстве, нечего сказать! Почитайте-ка.

Он протянул мне официальную газету. Я прочитал: "Приказом от 1 мая 1903 года, капитан запаса Андрэ де Сент-Ави причисляется к 3-му спагийскому полку и назначается начальником форта Хасси-Инифель".

Раздражению Шатлена не было границ.

-- Капитан де Сент-Ави -- начальник нашего форта! Он -- комендант укрепления, которое никогда ни в чем нельзя было упрекнуть! Да что мы для них -- мусорная яма, что ли!

Я был удивлен не меньше унтер-офицера. В то же время я заметил злое и вытянутое, как у хорька, лицо "белого негра" ["Белыми неграми" во Франции называют в насмешку солдат, отправляемых на службу в Африку. Эту же кличку дают и солдатам приговоренным к сдаче в алжирские дисциплинарные батальоны. (Прим. перев.)] Гурю, исполнявшего в бордже обязанности писаря: он перестал царапать пером и слушал с угрюмым вниманием наш разговор.

-- Вахмистр, -- сухо произнес я, -- капитан де СентАви -- мой товарищ по производству.

Шатлен сделал под козырек и вышел из комнаты. Я последовал за ним.

-- Полно, старина, -- сказал я, хлопая его по плечу: -- не надо дуться. Не забывайте, что через час мы отправляемся в оазис. Приготовьте патроны. Надо будет, по случаю нового начальства, основательно улучшить наш стол.

Вернувшись в канцелярию, я знаком отпустил Гурю, чтобы остаться одному. Я быстро докончил письмо мадемуазель С., а затем снова взял "Journal officiel" и прочитал вторично распоряжение министерства о назначении на форт нового начальника.

Я нес эту должность уже пять месяцев и, по правде говоря, хорошо справлялся со своим ответственным положением, будучи, вместе с тем, вполне доволен своей независимостью. Я могу даже сказать, нисколько себе не льстя, что под моим руководством служба шла совсем не так, как при капитане Дьеливоле, предшественнике де Сент-Ави... Этот капитан Дьеливоль был прекрасный человек, ветеран колониальной армии, служивший унтер-офицером во времена Доддсов и Дюшенов; но он питал большую слабость к крепким напиткам, а когда выпивал, то путал слишком часто все диалекты и был способен подвергнуть хаусса допросу на наречии сакалавов [Хауссы -- народ негритянского племени, населяющий значительную часть Судана. Сакалавы -- негритянское племя в западной части Мадагаскара. (Прим. перев.)]. Никто в форту не был таким скупым в употреблении воды, как он. Однажды утром, когда он готовил, в присутствии старшего вахмистра, свой абсент, Шатлен, внимательно наблюдавший за стаканом капитана, с удивлением заметил, что жидкость побелела от влитой в нее в большем, чем обыкновенно, количестве воды. Он поднял голову, чувствуя, что происходит что-то необычное.

Неподвижно застыв и держа в руке наклоненный вниз графин, капитан Дьеливоль смотрел неподвижным взглядом на капавшую на сахар воду. Он был мертв.

В продолжение пяти месяцев, прошедших со дня смерти этого симпатичного пьяницы, в высших сферах совсем, казалось, не интересовались вопросом о его заместителе. Одно время я даже надеялся на приказ о закреплении за мною должности, которую я фактически занимал... И вдруг -- это внезапное назначение...

Капитан де Сент-Ави... В Сен-Сире он состоял под моим начальством. Потом я потерял его из виду. Вскоре, однако, он снова привлек мое внимание своим быстрым движением по службе и полученным им -- вполне заслуженно -- орденом за три чрезвычайно смелых путешествия в Тибести и Аир. Вслед за тем неожиданно разыгралась таинственная драма его четвертого путешествия -- той знаменитой экспедиции, которую он предпринял вместе с капитаном Моранжем и из которой из двух исследователей возвратился только один. Во Франции все забывается очень быстро. С тех пор прошло шесть лет. Я ничего больше не слышал о СентАви. Я даже думал, что он вышел в отставку. И вдруг он оказался моим начальником.

"Э, -- подумал я, -- не все ли равно: тот или другой... В училище все были от него в восторге, а мои отношения с ним были всегда наилучшими. Да и, наконец, ведь я еще не прослужил положенного для капитанского чина срока".

И, беспечно насвистывал, я вышел из канцелярии.

Положив ружье на слегка остывшую землю, я уселся вместе с Шатленом возле лужи, занимавшей середину тощего оазиса; за нами находилась скрывавшая нас изгородь из стеблей хальфы [Высокое травянистое растение с мохнатыми стеблями, свойственное всему северу Африки. (Прим. перев.)]. Заходившее солнце окрашивало в розовый цвет небольшие каналы стоячей воды, орошавшие скудные посевы оседлых чернокожих.

Во время перехода мы не сказали ни слова. Ни звука не проронили мы также, когда подстерегали дичь. Шатлен, по-видимому, сердился.

В таком же глубоком молчании мы подстрелили, друг за другом, несколько жалких горлиц, подлетевших, волоча свои отяжелевшие от дневной жары крылья, к густой зеленой воде, которою они утоляли свою жажду. Когда у наших ног оказалось штук шесть тонких окровавленных телец, я положил руку на плечо унтер-офицера.

-- Шатлен!

Он вздрогнул.

-- Шатлен, я вам только что нагрубил. Не сердитесь на меня. В этом виноват тяжелый послеобеденный час и проклятый полуденный жар.

-- Вы -- начальство, поручик, -- ответил он тоном, который хотел сделать сердитым, но который вышел взволнованным.

-- Шатлен, не надо на меня сердиться... Вы должны мне кое-что сказать. Вы знаете, о чем идет речь.

-- Право, не знаю... Нет, не знаю.

-- Шатлен, Шатлен... я говорю серьезно. Расскажитека мне о капитане де Сент-Ави.

-- Я ничего о нем не знаю, -- сказал он резко.

-- Ничего? А ваши недавние слова?..

-- Капитан де Сент-Ави -- смелый человек, -- пробормотал он, упрямо опустив голову. -- Он ездил в Бильму и в Аир; он побывал совершенно один в таких местах, где никто никогда не был. Он -- смелый человек.

-- Конечно, он -- смелый человек, -- произнес я с бесконечной кротостью, -- но он убил своего товарища, капитана Моранжа, не правда ли?

Старый вахмистр вздрогнул.

-- Он -- смелый человек, -- упрямо повторил он.

-- Не ребячьтесь, Шатлен. Уж не боитесь ли вы, что я донесу о ваших словах вашему новому начальнику?

Я попал метко. Он подскочил.

-- Вахмистр Шатлен не боится никого, поручик! Он сражался в Дагомее против амазонок; он был в стране, где из каждого куста высовывается черная рука и хватает вас за ногу, в то время как другая рука отрубает эту ногу ударом сабли.

-- Значит, все, что рассказывают... и что вы сами будто...

-- Значит, все это -- слова.

-- Слова, Шатлен, которые повторяют во всей Франции.

Он не ответил и еще ниже опустил голову.

-- Ослиная башка! -- вспыхнул я. -- Ты будешь говорить или нет?

-- Поручик, поручик, -- умоляюще произнес он. -- Клянусь вам, что я ничего не знаю...

-- Ты мне сейчас же расскажешь все, что тебе известно. А не то, вот тебе мое слово: ровно месяц я буду с тобой разговаривать только по делам службы.

Хасси-Инифель... Тридцать туземных солдат... Четверо европейцев: я, вахмистр, ефрейтор и Гурю... Угроза была страшная и произвела свое действие.

-- Ну, хорошо, поручик, -- сказал он с тяжелым вздохом. -- Но, по крайней мере, вы не станете потом упрекать меня за то, что я сообщил вам о начальнике такие вещи, которых не следует говорить, в особенности, когда они основаны на застольных разговорах офицеров.

-- Я слушаю.

Это случилось в 1899 году. Я был тогда ефрейторомфурьером в Сфаксе, в 4-м спагийском полку. Я был на хорошем счету, а так как, кроме того, не прикасался к вину, то старший полковой адъютант поручил мне заведывание офицерской столовой. Хорошее это было место: ходить на рынок, подсчитывать расходы, записывать выдаваемые из библиотеки книги (их было немного) и хранить ключ от буфета с крепкими напитками, так как полагаться на вестовых в этом деле никак нельзя. Полковник у нас был холостой и обедал вместе с офицерами. Однажды вечером он явился с опозданием и, усевшись с несколько озабоченным лицом на свое место, потребовал внимания.

"-- Господа, -- начал он, -- я должен вам сделать сообщение и с вами посоветоваться. Вот в чем дело. Завтра утром в Сфакс прибывает пароход "Viile de Naples". На нем находится капитан Сент-Ави, который назначен в Фериану и едет к месту своей службы".

"Полковник остановился... "Ладно, -- подумал я, -- надо, значит, позаботиться о завтрашнем меню". Вам знаком, поручик, обычай, установившийся в Африке с тех пор, как там существуют офицерские собрания. Когда узнают о прибытии проезжего офицера, товарищи отправляются к нему в лодке и приглашают его в собрание на все время стоянки его парохода. Он оплачивает свое содержание новостями из франции. В эти дни полагается хороший стол, даже если гость -- простой поручик. В Сфаксе проезжий офицер означал: лишнее блюдо к обеду, вино в нераскупоренных бутылках и лучший коньяк.

"Однако, на этот раз, по взглядам, которыми обменялись офицеры, я понял, что старый коньяк останется, может быть, в буфете.

"-- Я думаю, господа, -- продолжал полковник, -- что всем вам знакомо имя капитана Сент-Ави, а также циркулирующие на его счет некоторые слухи. Нам незачем в них разбираться, так как полученное им повышение и пожалованный ему орден позволяют нам надеяться, что эти толки лишены всякого основания; но отвергать возводимое на офицер а подозрение в преступлении -- одно, а принимать за нашим столом товарища -- другое: между этими двумя вещами существует расстояние, которое мы не обязаны переходить. Я был бы счастлив услышать ваше мнение по этому вопросу.

"Наступило молчание. Все офицеры, даже самые веселые подпоручики, посматривали друг на друга, приняв внезапно серьезный вид. Сидя в углу и убедившись, что все обо мне позабыли, я старался не производить ни малейшего шума, чтобы не напомнить о своем присутствии.

"-- Мы вам очень благодарны, полковник, -- произнес, наконец, один майор, -- что вы соблаговолили с нами посоветоваться. Я думаю, что все мои товарищи знают, на какие неприятные слухи вы намекаете. Если вы разрешите, я могу сообщить, что в Париже, в отделе военно-географических изысканий, где я служил до того, как был назначен сюда, многие офицеры -- и весьма осведомленные -- составили себе по поводу этой печальной истории определенное мнение, которое они не хотели высказывать, но которое было явно неблагоприятно для капитана Сент-Ави.

"-- Во время экспедиции Моранжа и Сент-Ави, -- сказал один капитан, -- я находился в Бамако. Мнение тамошних офицеров мало чем отличается -- увы! -- от того, что нам сообщил майор. Но я должен прибавить, что у всех у них -- они признавали это единогласно -- не было ничего, кроме подозрений. А одних только подозрений еще мало, когда подумаешь, о какой ужасной вещи идет речь.

"-- Но их вполне достаточно, господа, -- возразил полковник, -- чтобы мотивировать нашу сдержанность. Мы не собираемся выносить приговор, но сидеть за нашим столом не есть чье-либо право: это -- знак братского уважения. Все сводится к тому, чтобы выяснить -- согласны ли вы удостоить им капитана Сент-Ави.

"С этими словами он окинул поочередно взглядом всех офицеров. Один за другим они покачали отрицательно головами.

"-- Я вижу, -- продолжал полковник, -- что мы сходимся во мнениях. Но наша задача, к сожалению, еще не кончена. "Ville de Naples" войдет в порт завтра на рассвете.

Шлюпка, которая поедет за пассажирами, отчалит в восемь часов утра. Необходимо, господа, чтобы кто-нибудь из вас решился на акт самопожертвования и отправился на пароход. Капитану Сент-Ави может прийти в голову мысль посетить наше собрание, и мы не имеем ни малейшего намерения его оскорбить отказом в приеме, если он явится к нам, не сомневаясь, в силу традиционного обычая, в нашем гостеприимстве. Необходимо, поэтому, предупредить его визит.

Надо дать ему понять, что ему лучше оставаться на пароходе.

"Полковник снова посмотрел на офицеров. Они не могли не одобрить его слов, но по их лицам было ясно, что всем им было не по себе.

"-- Я не надеюсь найти среди вас добровольца для подобного поручения. Поэтому я вынужден назначить когонибудь официально. Капитан Гранжан! Сент-Ави -- тоже капитан. Следовательно, мы поступим вполне корректно, если наше сообщение будет ему сделано офицером, имеющим такой же чин, как и он. К тому же, вы служите у нас меньше всех. По этим причинам я вынужден возложить на вас это тяжелое дело. Мне нет надобности просить вас о том, чтобы вы выполнили его со всей возможной в этом случае деликатностью.

"Капитан Гранжан поклонился, вызвав всеобщий вздох облегчения. Пока полковник находился в комнате, он держался в стороне, не говоря ни слова. Но когда командир удалился, у него вырвалась фраза:

"-- Есть вещи, которые следовало бы засчитывать при производстве!

"На следующее утро, за завтраком, все с нетерпением ожидали его возвращения.

" Ну, что? -- быстро спросил его полковник.

"Капитан Гранжан ответил не сразу. Он сел за стол, за которым его товарищи готовили себе свои аперитивы [Во Франции аперитивами называется целый ряд напитков, преимущественно спиртных, имеющих целью возбуждать аппетит и содействовать пищеварению. (Прим. перевил.)], и, несмотря на то, что его умеренность вызывала насмешки, выпил почти залпом и не ожидая, пока растает сахар, большой стакан абсента.

-- Ну, что же, капитан? -- повторил полковник.

-- Что же, полковник, все сделано. Можете быть спокойны. Он не поедет на берег... Но, о боже, и попотел же я!

"Офицеры сидели застыв, как статуи, и только их глаза красноречиво отражали охватившее их любопытство, полное страха и ожидания.

Капитан Гранжан хлебнул воды.

"-- Так вот, значит, -- начал он, -- сел я это в шлюпку и стал придумывать по дороге подходящую речь. Но, поднимаясь по лестнице, я почувствовал, что у меня в голове не осталось от нее ни слова. Сент-Ави был в курительной вместе с капитаном парохода. Мне показалось, что у меня не хватит силы высказать ему наше пожелание, тем более, что он собирался, как я видел, сойти с судна. Он был в походной форме, его сабля лежала возле него на скамейке, на сапогах звенели шпоры. На пароходе, как вы знаете, шпоры снимают. Я представился, мы обменялись несколькими словами, но у меня был, должно быть, очень странный вид, потому что с первой же минуты я понял, что он догадался, в чем дело.

Под каким-то предлогом он оставил капитана парохода и пошел со мной на нос судна, по направлению к большому рулевому колесу. Там я набрался смелости и начал свою речь... Не спрашивайте, полковник, что я ему сказал. Я молол, должно быть, порядочную чушь. Он не смотрел на меня.

Опершись на сетчатый борт парохода, он с легкой улыбкой на губах блуждал глазами по далекому горизонту. Затем, когда я окончательно запутался в своих объяснениях, он вдруг холодно на меня взглянул и сказал: "Благодарю вас, дорогой товарищ, что вы потрудились мне об этом сообщить.

Но, право, это было совершенно напрасно. Я устал и не намерен оставлять пароход. Очень рад, во всяком случае, что имел удовольствие с вами познакомиться. И так как я не могу воспользоваться вашим гостеприимством, то вы не откажетесь принять мое на то время, пока шлюпка будет стоять у парохода". Тогда мы вернулись в курительную. Он сам приготовил коктейль [Английский напиток, для приготовления которого в смесь горького ликера, вина и коньяка впускают яичный желток и кладут лед. (Прим. перев.)] и стал меня расспрашивать.

У нас нашлись общие друзья. Я никогда не забуду его лица, его иронического и туманного взгляда, его грустного и приятного голоса. Ах, полковник! Ах, господа! Я не знаю, что там рассказывают в отделе военно-географических изысканий или в суданских крепостях... Но тут, должно быть, страшное недоразумение. Невозможно, поверьте мне, чтобы такой человек был способен на подобное преступление.

-- Вот и все, поручик, -- закончил, помолчав, Шатлен. -- Никогда еще я не видел более скучной, чем в тот день, трапезы. Офицеры принялись быстро завтракать, не говоря ни слова и нисколько не стараясь подавить охватившее их тяжелое чувство. В наступившей глубокой тишине можно было видеть, как взоры их беспрестанно обращались украдкой в сторону "Ville de Naples", который покачивался, под свежим ветерком, в морской дали, в одной миле от берега.

"Когда офицеры сошлись вечером к обеду, пароход все еще стоял на якоре. Только после того, как прогудела сирена, вслед за которой над чернокрасной трубой пакетбота закрутились кольца дыма, возвестившие об отплытии его в Габес, -- только тогда беседа возобновилась, но далеко не такая, как всегда.

"С тех пор, поручик, в сфакском офицерском собрании избегали, как чумы, всякой темы, которая грозила навести разговор на капитана Сент-Ави".

Шатлен говорил почти шепотом и редкое население оазиса не слышало его странного рассказа. С тех пор, как прозвучал наш последний выстрел, прошло больше часа.

Успокоившиеся горлицы снова стали резвиться вокруг лужи.

Огромные таинственные птицы летали под густою тенью пальмовых деревьев. Чуть-чуть посвежевший ветер тихо покачивал их задумчивые ветви. Мы сняли свои каски, чтобы подставить виски под ласковое дыхание этого едва уловимого бриза.

-- Шатлен, -- сказал я, -- пора возвращаться в бордж.

Не торопясь мы подобрали убитых горлиц. Я чувствовал на себе тяжелый взгляд унтер-офицера, полный упрека, даже как бы сожаления о том, что я заставил его сказать то, чего он не хотел. Но за все время, пока мы шли назад, у меня не нашлось силы, чтобы нарушить хоть одним словом наше мрачное молчание.

Когда мы, наконец, пришли, было уже почти темно. Еще можно было видеть бессильно висевший вдоль древка флаг, поднятый над Хасси-Инифелем, но его цвета уже пропадали во мраке. На западе солнце исчезло позади зубчатой линии дюн, еще мелькавшей на темно-фиолетовом небе.

Войдя в ворота форта, Шатлен направился в другую сторону.

-- Я иду в конюшню, -- сказал он.

Оставшись один, я пошел в ту часть укрепления, где находились помещение для европейцев и склад боевых припасов. Невыразимая тоска теснила мне грудь.

Я вспомнил о своих товарищах во французских гарнизонах: в этот час они возвращались, вероятно, на свои квартиры, где, аккуратно разложенные на кроватях, их уже ожидали вечерние туалеты -- доломаны с просторными рукавами и блестящими эполетами.

"Завтра же, -- подумал я, -- подам прошение о переводе".

На глиняной лестнице было темно. Но чуть заметный тусклый свет еще маячил в канцелярии, когда я туда вошел.

За моим столом, опустив голову на руки, какой-то человек рассматривал папку с бумагами. Он сидел ко мне спиной и не слышал моего прихода.

-- А, это вы, милейший Гурю! Пожалуйста, не стесняйтесь. Будьте как дома!

Человек встал, и я тотчас же его разглядел: он был довольно высокого роста, стройный, с бледным лицом.

-- Кажется, поручик Ферьер? -- произнес он.

И сделал шаг вперед, протянув мне руку.

-- Капитан де Сент-Ави. Очень рад познакомиться, дорогой товарищ, -- отрекомендовался он.

В ту же минуту на пороге канцелярии показался Шатлен.

-- Вахмистр, -- сухо сказал вновь прибывший, -- я не могу вас поздравить с тем немногим, что я здесь видел. Нет ни одного верблюжьего седла, у которого не отскочила бы пряжка, а металл на ружейных прикладах в таком состоянии, словно в Хасси-Инифеле триста дней в году льет дождь. Кроме того, где вы были днем? Из четырех французов, числящихся в форту, я нашел, явившись сюда, только "белого негра", сидевшего за бутылкой водки. Всего этого, надеюсь, больше не будет... Не возражать!

-- Капитан, -- произнес я беззвучным голосом, в то время как Шатлен, оцепенев от изумления, стоял вытянувшись в струнку, -- я должен вам сказать, что вахмистр был со мной, что за его отлучку отвечаю я, что он -- безупречный во всех отношениях унтер-офицер, и что если бы мы были предупреждены о вашем приезде...

-- Конечно, -- сказал он, насмешливо и холодно улыбаясь. -- И я не имею ни малейшего намерения, поручик, возлагать на него ответственность за те упущения, которые должны быть отнесены на ваш счет. Он не обязан знать, что офицер, оставляющий хотя бы на два часа такой форт, как Хасси-Инифель, сильно рискует по своем возвращении найти от него лишь жалкие остатки. Разбойники пустыни, дорогой товарищ, очень любят огнестрельное оружие, и я уверен, что для присвоения стоящих у вас в козлах ружей они не посовестятся подвести под военный суд отлучившегося с своего поста офицера, превосходный послужной список которого мне, впрочем, хорошо известен... Но будьте добры последовать за мной. Мы дополним маленький осмотр, только что произведенный мною лишь самым поверхностным образом.

Он стоял уже на лестнице. Я молча пошел за ним.

Шатлен замыкал шествие. Я слышал, как вахмистр ворчал с раздражением и досадой, о которых легко можно судить.

-- Да, нечего сказать: веселая тут будет жизнь.

II. Капитан Сент-Ави

Через несколько дней мы убедились, что опасения Шатлена насчет служебных отношений с нашим новым начальником были напрасны. Я часто думал потом, что Сент-Ави, показав себя в первую минуту резким и требовательным, хотел лишь нас предупредить и дать нам понять, что он умеет нести с высоко поднятой головой свое тяжелое прошлое... Как бы то ни было, но уже на другой день после своего приезда он был другим человеком и даже похвалил старшего вахмистра за порядок в крепости и за выправку солдат. Со мной он был прямо очарователен.

-- Нас произвели, кажется, в одно время, -- сказал он мне. -- Мне незачем, поэтому, давать тебе разрешение говорить со мной, согласно традиции, на "ты". Это право принадлежит каждому из нас.

Увы! Напрасные знаки доверия. Ложное доказательство духовной независимости друг от друга. Что может быть, с первого взгляда, доступнее Сахары, открытой для всякого, кто хочет там себя похоронить? А вместе с тем, что может быть замкнутее ее? После полугодовой совместной жизни, после тесного общения, объединяющего лютей на южных фортах, я задаю себе вопрос, -- не является ли самым необычайным в моем приключении то обстоятельство, что я отправляюсь завтра в необозримую пустыню вместе с человеком, истинные мысли которого мне так же мало известны, как и Сахара, куда ему удалось меня увлечь?

Первым поводом для удивления, которое вызывал во мне этот странный товарищ по оружию, был его багаж, прибывший вскоре после его приезда.

Когда капитан неожиданно явился к нам совершенно один из Варглы, он привез с собой на чистокровном мехари [Особая порода верблюдов, употребляемых в Северной Африке исключительно для быстрого передвижения. Для перевозки тяжестей они почти непригодны. (Прим. перев.)] только то, что могло нести на себе, не утомляясь, столь изнеженное животное: свое оружие -- саблю, офицерский револьвер и тяжелый карабин -- и нескольких самых необходимых вещей. Все остальное прибыло лишь через две недели, с караваном, доставившим на форт продовольствие.

Три сундука весьма почтенных размеров были внесены один за другим наверх, в комнату капитана, при чем напряженные лица носильщиков довольно ясно говорили об их солидном весе.

Из деликатности я оставил Сент-Ави одного, чтобы не мешать ему устраиваться, а сам занялся разборкой привезенной караваном почты.

Он вошел через некоторое время в канцелярию и бросил взгляд на полученные мною журналы.

-- Вот как, -- сказал он вдруг, -- ты и это получаешь?

И он стал просматривать последний номер "Zeitschrift der Geselischaft fur Erdkunde in Berlin".

-- Да, -- ответил я. -- Там проявляют интерес к моим геологическим изысканиям в уэде Мия и в горном Игаргаре.

-- Это может пригодиться и мне, -- проговорил он, продолжая перелистывать журнал.

-- Пожалуйста, пользуйся.

-- Мерси. Боюсь, однако, что я ничего не смогу предложить тебе в обмен, за исключением, может быть, Плиния. Кстати... Ты, наверное, знаешь, как и я, то, что он пишет, со слов царя Юбы [Сын нумидийского царя Юбы I, отличавшийся большой эрудицией и написавший несколько сочинений по истории Ливии, Аравии и Ассирии. (Прим. перев.)], об Игаргаре. Впрочем, помоги мне расставить мои вещи по местам, и ты увидишь, не подойдет ли тебе что-нибудь.

Не заставляя себя просить, я согласился.

Мы начали с того, что извлекли на свет множество метеорологических и астрономических инструментов: термометры Бодена, Салерона и Фастре, анероид, барометр Фортена, хронометры, секстант, подзорную трубу, компас...

В общем, все то, что Дюверье называет простейшим набором инструментов, которые можно легко перевезти на спине верблюда.

По мере того как Сент-Ави протягивал мне все эти предметы, я раскладывал их на единственном в комнате столе...

-- Теперь, -- заявил он мне, -- остаются только книги.

Я буду их тебе передавать. Сложи их в кучу где-нибудь в углу, пока мне не соорудят для них полки.

В течение двух часов я нагромоздил целую библиотеку И какую! Никогда ни один форт на юге не видел у себя ничего подобного.

Все сочинения, посвященные, с какой бы то ни было стороны, древними авторами Сахаре, оказались в полном сборе среди четырех выбеленных стен этой комнаты в африканском бордже. Тут были, конечно, Геродот и Плиний, а также Страбон и Птоломей, Помпоний Мэла и Аммиан Марцелин. Но, наряду с этими именами, несколько успокаивавшими мое невежество, я заметил еще творения Кориппа, Павла Орозия, Эрастофена, Фотия, Диодора Сицилийского, Солена, Диона Кассия, Исидора Севильского, Мартина Тирского... А также -- "Scriptores Historiae Augustae", "Itinerarium Antonini August!", "Georgraphi latini minores" Ризе и "Geographi graeci minores" Карла Мюллера... Впоследствии я имел случай познакомиться ближе с Агатархидом Косским и Артемидором Эфесским, но сознаюсь, что в тот момент присутствие их трактатов в походных чемоданах кавалерийского капитана произвело на меня большое впечатление.

Отмечу еще "Descrizione dell'Africa" Леона Африканского, сочинения по арабской истории Ибн-Халдуна, АльЯкуби, Эль-Бекри, Ибн-Багуты, Мохаммеда Эль-Тунси...

Среди этой вавилонской башни мудрых трудов я припоминаю лишь два, на которых значились имена современных французских ученых. Но и это были Берлиу ["Doctrina Plolomei ab injuria recentiorum vindicate, sive Nilus Superior et Niger verus, hodiernus Eghiren, and antiquis explorati". Париж, 1874 г., с двумя картами. (Прим. советника Леру.)] и Ширмер ["De nomine et genere populorum qui berberi vilgo dicuntur" Париж, 1892 г. (Прим. советника Леру.)] на латинском языке.

Нагромождая друг на друга книги разного формата и стараясь, по возможности, удержать их в равновесии, я думал:

"А я-то полагал, что во время своей экспедиции с Моранжем Сент-Ави занимался преимущественно научными наблюдениями. Или моя память странным образом меня обманывает, или он основательно изменил с тех пор свои вкусы. Но одно мне ясно: во всем этом хламе я не вижу для себя ничего подходящего".

Сент-Ави подметил, должно быть, на моем лице слишком явные следы изумления, потому что тоном, в котором, как мне показалось, звучало легкое недоверие, он произнес

-- Тебя, может быть, удивляет подбор этих книг?

-- Я не имею права сказать, что он меня удивляет, возразил я, -- потому что я не знаю характера той работы, ради которой ты себя ими окружил. Во всяком случае, я позволю себе утверждать, не рискуя быть опровергнутым, что никогда еще у офицера арабского бюро [Арабскими бюро в Алжире называются французские военные учреждения, состоящие из двух-трех офицеров и одного переводчика. Они являются высшей инстанцией для туземцев, управляемых собственными старшинами (Прим. перев.)] не было библиотеки, имеющей столь многочисленных представителей гуманитарных наук.

Он неопределенно улыбнулся, и больше в тот день мы с ним на эту тему не разговаривали.

Среди книг Сент-Ави я заметил объемистую тетрадь, переплет которой запирался на ключ. Я неоднократно заставал его вносящим в нее какие-то заметки. Когда ему приходилось уходить по какому-нибудь делу из комнаты, он тщательно запирал этот альбом в маленький шкаф из белого дерева, предоставленный ему расщедрившейся администрацией. Когда он не писал или когда служба не требовала его непременного присутствия, он приказывал оседлать мехари, на котором он приехал, и через несколько минут я мог видеть с террасы форта, как исчезал на горизонте, за красным холмом, бежавший крупной рысью двойной силуэт человека и животного.

С каждым разом эти поездки становились все более продолжительными. И из каждой из них он возвращался в каком-то восторженном состоянии, заставлявшем меня смотреть на него за обедом, когда мы с ним бывали вдвоем, с чувством возраставшего с каждым днем беспокойства.

"Дело дрянь, -- подумал я однажды, когда его речь удивила меня более обыкновенного своей бессвязностью.Неприятно плавать на подводной лодке, командир которой предается курению опиума. Но каким же таким снадобьем отравляется мой капитан?"

На следующий день я быстро заглянул во все ящики в столе моего товарища. Этот осмотр, который я счел своим долгом произвести, моментально меня успокоил. "По крайней мере, -- сказал я себе, -- у него нет с собой ни ампул, ни шприца Праваца".

Я полагал в то время, что фантастический бред Андрэ нуждался в искусственных возбудителях. И ошибался...

Самое тщательное за ним наблюдение скоро убедило меня в противном. Я не обнаружил в этом отношении ничего подозрительного. К тому же он совершенно не пил и почти не курил.

А между тем было невозможно отрицать постепенное нарастание у него какой-то внушавшей серьезные опасения лихорадки. Из своих странствований по пустыне Сент-Ави возвращался всегда с более блестящими глазами, казался бледнее обыкновенного, был более разюворчив, более раздражителен.

Однажды вечером он уехал с форта около шести часов, когда удушливая жара несколько спала. Мы прождали его всю ночь. Я тревожился тем сильнее, что за последние дни караваны замечали бродившие в окрестностях шайки туземцев.

На рассвете его все еще не было. Он вернулся лишь в полдень. Его верблюд не опустился, как обыкновенно, на колени, а скорее повалился на землю.

Сент-Ави сразу же заметил, что я собирался выслать ему навстречу отряд, так как люди и животные уже выстраивались во дворе, между бастионами.

Он понял, что ему следовало попросить извинения. Но он подождал, пока мы остались одни за завтраком.

-- Я в отчаянии, что причинил всем вам столько беспокойства. Но при лунном свете дюны были так прекрасны... Я заехал слишком далеко...

-- Я не стану тебя упрекать, мой дорогой... Ты свободен и, к тому же, ты здесь начальник. Но позволь тебе все-таки напомнить одну твою фразу о разбойниках пустыни и о том, как неудобно начальнику форта отлучаться на долгое время.

Он усмехнулся.

-- У тебя хорошая память, -- сказал он просто.

Он был в хорошем, в слишком хорошем настроении.

-- Не сердись на меня... Я отправился, как всегда, в небольшую прогулку. Вскоре показалась луна... Постепенно я узнавал окружавшую меня местность. В будущем ноябре исполнится двадцать три года с того дня, когда Флятерс пустился оттуда навстречу своей судьбе, пустился полный сладострастного восторга и уверенности больше не вернуться, делавшей этот восторг еще более острым и глубоким.

-- Странный образ мыслей для начальника экспедиции, -- пробормотал я.

-- Не говори ничего дурного о Флятерсе. Никто не любил сильнее его пустыню... Он умер там.

-- Пала и Ду, как и многие другие, любили ее не меньше, -- возразил я. -- Но они подвергали опасности только самих себя. Они рисковали собственной жизнью и были поэтому свободны. Флятерс же отвечал за жизнь шестидесяти человек. И ты не станешь отрицать, что он виновен, если его отряд истребили.

Но едва я произнес последнюю фразу, как уже пожалел о ней. Я подумал о рассказе Шатлена, об офицерском собрании в Сфаксе, где избегали, как чумы, всякого разговора, могущего направить мысль на экспедицию Моранжа и Сент-Ави.

К счастью, я заметил, что мой товарищ меня не слушал.

Его сверкающие глаза были где-то в другом месте.

-- Где ты начал свою гарнизонную службу? -- неожиданно спросил он.

-- В Оксонне.

Он отрывисто засмеялся.

-- В Оксонне. В департаменте Кот-д'Ор. В Дижонском округе. Шесть тысяч жителей и станция Парижско-Средиземной железной дороги. Обучение новобранцев и полковые смотры. По четвергам -- вечера у жены эскадронного командира, а по субботам -- у супруги старшего полкового адъютанта. Четыре свободных воскресенья: первое -- в Париже, три других -- в Дижоне. Это вполне объясняет мне твое мнение о Флятерсе.

"Я, мой дорогой, начал свою гарнизонную службу в Богаре. Я высадился там, в одно октябрьское утро, двадцатилетним подпоручиком 1-го африканского батальона, с белой нашивкой на черном рукаве... "С выпущенными кишками", как говорят местные острожники о своем тюремном начальстве... Богар!.. За два дня до приезда, с палубы парохода, я начал различать африканский берег. О, как я жалею всех тех, кто, завидев в первый раз его бледные утесы, не ощущает в своем сердце великого трепета при мысли о том, что эта земля тянется на тысячи и тысячи верст... Я был почти ребенок. У меня были деньги. Я имел в своем распоряжении свободное время. Я мог бы остаться три-четыре дня в Алжире и развлечься там. И что же?

В тот же вечер я сел в поезд, шедший в Беруагию.

"Там, в ста километрах от Алжира, рельсовый путь кончается. Если идти по прямой линии, то первую железную дорогу можно встретить только в Капской земле. Дилижанс ходит по ночам: днем невозможно ехать из-за жары. Когда он взбирался на холмы, я выходил из кареты и шел возле нее, стараясь насладиться, в новом для меня воздухе, поцелуями близкой пустыни, ее предвестниками.

"Около полуночи мы поменяли лошадей в "Лагере зуавов". Это -- незначительный военный пост, расположенный на шоссе и господствующий над иссушенной солнцем равниной, откуда доносится раздражающий аромат олеандров. Мы встретили толпу арестантов и солдат дисциплинарного батальона, которую стрелки и конвойные вели на работу по направлению к видневшимся на юге холмам булыжника Одну часть отряда составляли старожилы тюрем Алжира и Дуэры; они были в мундирах, но, конечно, без оружия, другая часть состояла из молодых парней в штатском платье (но в каком!): то была зеленая каторжная молодежь -- по больше части, юные сутенеры парижских притонов.

"Они выступили раньше нас. Но дилижанс вскоре их догнал. Еще издали на облитой лунным светом желтой дороге я заметил черную, похожую на осыпавшуюся земляную глыбу, массу каравана. Вслед затем до меня донеслись протяжные монотонные звуки, -- несчастные пели. Один из них печальным гортанным голосом начинал очередной куплет, который зловеще перекатывался в глубине голубых оврагов.

И ныне девкою с бульвара Ты стала, выросши большой, И с шайкой Жана Ленуара Шлифуешь камни мостовой..

"Остальные страшным хором подхватывали припев:

В Бастилии, в Бастилии Любовь сильна, сильна К Нини, Навозной Лилии.

Как хороша она!

"Я увидел их совсем близко, когда дилижанс проехал мимо них. Они имели ужасный вид: под отвратительными, засалеными колпаками, глаза их мрачно сверкали на бледных бритых лицах. От горячей пыли их хриплые голоса застревали у них в горле. Мне стало невыразимо грустно.

"Когда мы оставили за собой это кошмарное зрелище, я пришел в себя.

"Дальше, дальше! -- мысленно воскликнул я. -- Туда, на юг, в края, куда не докатываются гнусные и грязные волны цивилизации!

"И вот, когда я чувствую усталость, когда в минуты слабости и страха меня охватывает желание сесть на краю дороги, по которой я пошел, я вспоминаю берруагийских острожников и думаю тогда лишь о том, чтобы продолжать свой путь.

"Но зато какая для меня награда, когда я прихожу в места, где бедные звери не помышляют о бегстве, потому что они никогда не видели человека; в места, где вокруг меня расстилается, глубоко и далеко, пустыня, где ни одна складка на дюнах, ни одно облачко на небе, где ничего не изменилось бы, если бы старый мир вдруг развалился до основания".

-- Это правда, -- тихо проговорил я. -- Однажды, в глубине пустыни, в Тиди-Кельте, и я испытал такое же чувство.

До того момента я не прерывал его восторженной речи.

И я понял слишком поздно свою ошибку, произнеся эту несчастную фразу.

Он снова рассмеялся своим нехорошим нервным смехом.

-- Ах, вот как! В Тиди-Кельте! Дорогой мой, заклинаю тебя, в твоих же интересах, если ты не хочешь казаться смешным, избегать подобных воспоминаний. Знаешь, ты похож на Фромантена или на этого наивного Мопассана, который говорил о пустыне на том основании, что он прокатился в Джельфу, в двух днях пути от улицы Баб-Азун и от Губернаторской площади [Улица и площадь в Алжире, главном городе страны. Проспект Оперы находится в Париже. (Прим. перев.)] и в четырех днях езды от Проспекта Оперы; и еще потому, что, увидев возле Бу-Саады издыхавшего несчастного верблюда, он вообразил, что находился в сердце Сахары, на древней караванной дороге... Называть Тиди-Кельт пустыней!

-- Мне кажется, однако, что Ин-Сала...-- заметил я, несколько смущенный.

-- Ин-Сала! Тиди-Кельт! Но, мой бедный друг, в последний раз, когда я там был, я видел там столько же старых газет и пустых коробок из-под сардин, сколько их валяется в воскресные дни в Венсенском лесу.

Его пристрастие и явное желание меня задеть вывели меня из себя.

-- Да, конечно, -- ответил я с раздражением, -- но ведь я не ездил до...

Я запнулся. Но было уже слишом поздно.

Он впился в меня глазами.

-- До? -- спокойно спросил он.

Я не отвечал.

-- До? -- повторил он. Так как я продолжал безмолвствовать, то он докончил:

-- До уэда Тархита, не правда ли?

Как известно, на высоком берегу уэда Тархита, в ста двадцати километрах от Тимиссао, на 23R5' северной широты, был погребен, согласно официальному донесению, капитан Моранж.

-- Андрэ! -- воскликнул я очень неудачно. -- Клянусь тебе...

-- В чем?

-- Что я и не думал...

-- Говорить об уэде Тархите? Почему же? Какая причина, чтобы не говорить со мной об уэде Тархите?

Видя мое молчание и умоляющий взгляд, он пожал плечами.

-- Идиот! -- сказал он просто.

И ушел, а я даже не подумал о том, чтобы оскорбиться.

Но мое смирение не обезоружило Сент-Ави. Я убедился в этом на следующий день, при чем он выместил на мне свое дурное настроение довольно неделикатным образом.

Не успел я подняться с постели, как он вошел в мою комнату.

-- Можешь ты мне объяснить, что это значит? -- спросил он.

Он держал в руке папку с документами и бумагами.

В те минуты, когда у него разыгрывались нервы, он имел обыкновение в ней рыться, в надежде найти повод для проявления своего начальнического гнева.

На этот раз случай пришел ему на помощь.

Он раскрыл папку. Я сильно покраснел, заметив слегка проявленный и хорошо мне знакомый фотографический снимок.

-- Что это такое? -- повторил он с пренебрежением.

Я уже неоднократно подмечал, что, бывая в моей комнате, он бросал недоброжелательные взгляды на портрет мадемуазель С., и потому сразу догадался, в ту минуту, что он ищет со мной ссоры с определенным и злым умыслом.

Я, однако, сдержался и запер в ящик стола злополучный снимок.

Но мое спокойствие не соответствовало его намерениям.

-- Впредь, -- сказал он, -- следи, пожалуйста, за тем, чтобы твои любовные сувениры не валялись среди служебных бумаг.

И прибавил с невероятно оскорбительной усмешкой:

-- Не надо давать Гурю соблазнительных поводов для возбуждения.

-- Андрэ, -- сказал я, побледнев, -- приказываю тебе...

Он выпрямился во весь свой рост.

-- Что? Подумаешь, какое важное дело! Ведь я позволил тебе говорить об уэде Тархите. Мне кажется, что я имею право.

-- Андрэ!

Но он, не обратив внимания на мое восклицание, уже смотрел насмешливыми глазами на стену, где висел портрет, с которого я сделал снимок.

-- Ну, ну, прошу тебя, не сердись! Однако сознайся, между нами, что ей следовало бы быть немножко полнее...

И, прежде чем я успел ему ответить, он исчез, напевая бесстыдный куплет слышанной им когда-то песни:

В Бастилии, в Бастилии -- Любовь сильна, сильна К Нини, Навозной Лилии...

Мы не разговаривали три дня. Мое раздражение против него было неописуемо. Разве я был повинен в его злоключениях? Разве моя вина, если из двух фраз одна всегда казалась ему намеком?

"Такое положение невыносимо, -- решил я. -- Надо положит ему конец".

И, действительно, конец скоро наступил.

Спустя неделю после сцены с фотографией мы получили почту. Едва я бросил взгляд на оглавление "Zeitschrift", немецкого журнала, о котором я уже говорил, как подпрыгнул от изумления. Я прочитал "Reise und Entdeckungen zwei franzosicher Oifiziere, Rittmeisters Mohrange und Oberleutnants de Saint-Avit, im Westlichen Sahara".

В ту же минуту я услышал голос моего товарища.

-- Есть что-нибудь интересное в этом номере?

-- О, нет, -- ответил я небрежно.

-- Покажи!

Я повиновался. Что оставалось мне делать?

Мне показалось, что он побледнел, пробегая оглавление журнала.

Тем не менее, совершенно естественным голосом, он мне сказал:

-- Ты мне его одолжишь?

И вышел, бросив на меня вызывающий взгляд.

День тянулся медленно. Мы сошлись только вечером.

Сент-Ави был весел, очень весел, и от этой веселости мне становилось не по себе.

После обеда мы вышли на террасу и оперлись на балюстраду. Оттуда расстилался вид на пустыню, западную сторону которой уже начинал поглощать мрак.

Андрэ нарушил молчание.

-- Да, кстати, я вернул тебе твой журнал. Ты прав: ничего интересного.

Его голос был насыщен смехом.