Съ 60 рисунками художника И. С. Казакова и оригинальными фотографіями автора, съ 5 карточками въ текстѣ.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Типографія Товарищества "Общественая Польза". Большая Подьяческая, 39.

1903.

Посвящается моему спутнику крестьянину Рязанской губерніи Ивану Григорьевичу Балашову.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Снаряженіе.

Заходитъ ко мнѣ прошлой весной знакомый крестьянинъ. Здоровается, садится.

-- Что новаго?

-- Новаго? Новаго то, что я сейчасъ безъ мѣста.

-- Н-да, это плохо.

-- Плохо, да не очень. Черезъ двѣ недѣли выйдетъ новое.

-- А эти двѣ недѣли что будете дѣлать?

-- Да такъ, проживу какъ нибудь.

-- Какъ нибудь... А знаете что, Иванъ Григорьевичъ? Я собираюсь совершить пѣшеходное странствіе на Кивачъ. Пойдемте со мной.

-- На Кивачъ? Это что-жъ такое? Мѣсто или городъ?

-- Знаменитый водопадъ въ Олонецкой губерніи на рѣкѣ Сунѣ. Идти одному -- скучно, а со своимъ братомъ, образованнымъ человѣкомъ, боюсь связаться. На себя я надѣюсь, потому-что знаю, сколько могу вынести. Изъ знакомыхъ желающихъ нѣтъ, а съ неизвѣстнымъ человѣкомъ спутаться страшно,-- ну какъ захромаетъ, заболѣетъ или придетъ въ дурное настроеніе отъ всякихъ путевыхъ неудобствъ. Пойдемте, что ли?

Иванъ Григорьичъ и не думалъ, а сразу согласился. Стали мы размышлять, какъ намъ идти и какъ снарядиться. Времени у меня было всего двѣ недѣли, такъ что начать пѣшее странствіе изъ Петербурга нечего было и думать, да и не стоило -- что тутъ подъ городомъ интереснаго! Мы рѣшили добраться до Петрозаводска на пароходѣ, оттуда направиться на Кивачъ, а остатокъ времени употребить на переходъ съ Кивача на городъ Олонецъ по глухимъ лѣсамъ черезъ карельскія деревни. На этомъ пути можно было познакомиться съ природой и жителями сѣвернаго края. Съ Олонца рукой подать до пароходной пристани на Свири, гдѣ мы могли снова сѣсть на пароходъ и вернуться въ Петербургъ. Мысль совершить это странствіе возникла у меня такъ внезапно, что я не успѣлъ ознакомиться съ мѣстностью по книгамъ и долженъ былъ ограничиться картой, но такъ какъ я собирался совершить прогулку, а не ученое путешествіе, то малое знакомство съ краемъ не смущало меня. Тѣмъ лучше, думалось мнѣ, постараюсь больше смотрѣть своими глазами.

Намъ хотѣлось быть какъ можно независимѣе отъ всякихъ обстоятельствъ, а потому надо было старательно обдумать предметы снаряженія. Мы идемъ пѣшкомъ и понесемъ вещи на себѣ, слѣдовательно надо взять ихъ какъ можно меньше; но съ другой стороны мы не хотимъ зависѣть отъ кого или чего либо и собираемся въ глухую мѣстность, гдѣ заранѣе извѣстно, что ничего достать нельзя, а потому надо было взять все необходимое. Я обратилъ главное вниманіе на три вещи: оружіе, инструменты и обувь. Оружіе казалось мнѣ необходимымъ, потому что въ тѣхъ лѣсахъ водятся звѣри, встрѣча съ которыми можетъ быть непріятна или даже опасна, а съ другой стороны могло случиться, что намъ пришлось бы пропитывать себя охотой. Изъ оружія мы взяли съ собой малокалиберную винтовку, револьверъ и ножи. Изъ инструментовъ необходимъ былъ собственно только компасъ, но для измѣренія высотъ и знанія погоды интересно было имѣть барометръ, а также и термометръ. Такъ я и сдѣлалъ и пріобрѣлъ компасъ, маленькій, но хорошій барометръ анероидъ и походный термометръ Цельсія. Наконецъ послѣдній пунктъ была обувь. Я рѣшился остановить свое вниманіе на высокихъ сапогахъ, которые казались мнѣ всего удобнѣе при движеніи по каменистой и болотистой мѣстности. Одежда состояла изъ русской рубахи, шароваръ, легкой фуражки, теплой куртки и непромокаемой накидки. Остальной нашъ багажъ составляли: маленькій, но очень хорошій фотографическій аппаратъ, 13 дюжинъ пленокъ къ нему, патроны, перемѣна бѣлья, полотенца, жестяной чайникъ съ двумя чашками и ложками, кусокъ кожи, шилья и дратва (для починки обуви), нитки, иголки веревочки и тому подобная мелочь. Одни вещи можно было нести на ремняхъ: ружье, фотографическій аппаратъ, свернутыя накидки, а все остальное мы уложили въ саквояжъ, который предстояло нести за спиной тоже на ремнѣ. Выбравъ тщательно все нужное, мы свѣсили нашъ багажъ, чтобы точно знать, сколько намъ придется нести на себѣ. Оказалось около пуда. Этотъ грузъ мы раздѣлили на двѣ части: тяжелую и легкую, рѣшивъ нести ихъ поочередно.

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Изъ Петербурга на Петрозаводскъ.

Въ четвергъ 7-го Іюня въ 10 ч. утра мы были уже на пароходной пристани. Большой пузатый колесный пароходъ "Кивачъ" спѣшно доканчивалъ нагрузку. Машина гудѣла, изъ трубы вился дымъ, а колеса нѣсколько разъ принимались шлепать по водѣ, словно пароходъ былъ птица, которая машетъ передъ полетомъ крыльями, желая узнать, годны ли они въ дѣло. Бородатые бѣлокурые матросы катали бочки и перекувыркивали въ трюмъ большіе ящики. По сходнямъ бѣгали люди въ пиджакахъ съ какими-то квитанціями; они кричали, дѣлали знаки руками и безъ церемоніи протискивались сквозь густую толпу разной провожающей публики, среди которой рѣшительно преобладали бабы. Всякіе поклоны, пожеланія, напоминанія и даже угрозы неслись по воздуху съ пристани на пароходъ и обратно подъ акомпаниментъ громыханья грузовъ и гудѣнья машины. Насъ никто не провожалъ, и мы никого не покидали, а потому мы спокойно могли наблюдать эту суетню. Наконецъ прозвенѣлъ давно желанный третій звонокъ, но еще прошло не мало времени, прежде чѣмъ сволокли на пароходъ послѣдній пудъ клади, свели по сходнямъ на пристань какого-то слѣпенькаго старичка и согнали прочую постороннюю публику, что, разумѣется, не обошлось безъ крику и ругани. Наконецъ "Кивачъ", потоптавшись нѣсколько минутъ у пристани, высунулся изъ толпы окружавшихъ его барокъ и пошелъ вверхъ по Невѣ серединой рѣки. Утро было теплое, солнечное; невскіе берега, уставленные заводами, фабриками, окаймленные полосой грузившихся барокъ, весело бѣжали по сторонамъ. Звуки, краски и предметы смѣшивались въ одно бодрое настроеніе движенія. Вскорѣ зданія стали рѣдѣть: направо мелькнуло Рыбацкое селеніе, налѣво Саратовская колонія, и за ними потянулись ровные рѣчные обрывы, о которые весело плескали волны. Подъ городомъ жизнь кипѣла на берегахъ, и Нева казалась сравнительно пустынной, теперь, наоборотъ, берега были безлюдны, а барки и буксиры на рѣкѣ придавали ей оживленіе.

"Кивачъ" не торопился; онъ равномѣрно шлепалъ колесами и тяжко и мѣрно вздыхалъ. Каюта ІІ-го класса была набита, тутъ преобладали купеческіе картузы и приказчичьи "спинжаки", которые, прочно усѣвшись за длиннымъ столомъ, пили чаи и вели торговые разговоры. Кромѣ нихъ были двѣ, три чиновничьи фуражки, которыя покушали буфетной снѣди и немедленно затѣмъ завалились спать на красные диваны, выказавъ этимъ полное пренебреженіе и къ спутникамъ и къ природѣ, мелькавшей въ круглыя окошки, за которыми шуршала и плескала вода. Въ темномъ концѣ каюты подъ одѣяломъ лежалъ вытянувшись сильно исхудалый человѣкъ, очевидно больной чахоткой. Глаза его иногда сверкали въ полумракѣ, онъ глухо кашлялъ, плевалъ, а время отъ времени подымался и съ какой то торжественной вѣрой наливалъ въ ложку и выпивалъ лѣкарство, точно исцѣленіе зависѣло именно отъ аккуратнаго пріема его. Помѣщеніе было грязно и изобиловало мухами и другими насѣкомыми, а потому мы заглядывали туда только по необходимости и проводили все время на палубѣ.

Берега Невы мало интересны. Рѣка течетъ, слабо извиваясь, среди ровныхъ обрывовъ; мѣстами она расширяется, образуя заливы, а на порогахъ сильно съуживается, но пороги проявляютъ себя только тѣмъ, что вода сильнѣе рябитъ на нихъ и несется быстрѣе. Около 4-хъ часовъ "Кивачъ" прошелъ мимо Шлиссельбурга и сталъ выбираться въ озеро, въ Ладогу, необъятная гладь котораго уходила въ даль среди низкихъ разступавшихся береговъ. На берегу виденъ былъ соборъ, пристани и пароходы, а изъ шлюза, которымъ открывается въ Неву Ладожскій обходной каналъ, медленно, какъ червь, выползала тяжело нагруженная барка. При истокѣ Невы Ладога образуетъ широкую но мелкую губу, по которой вьется опасный Кошкинскій фарватеръ.

Нева выбѣгаетъ изъ озера двумя рукавами, оставляя между ними небольшой островокъ Орѣховый, на которомъ стоитъ знаменитая выстроенная еще шведами крѣпость Шлиссельбургъ, по русскому Орѣшекъ. Теперь она потеряла свое значеніе, какъ крѣпость и служитъ тюрьмой. Мрачныя стѣны и башни ея долго еще виднѣлись съ озера. Ладога была пустынна, только кое-гдѣ виднѣлись рыбачьи соймы, небольшія лодки съ двумя парусами, да неуклюжій галіотъ, подставляя вѣтру громадный парусъ, тяжело двигался впередъ, закругляя надъ водой свою пузатую корму. Слѣва на мысу виднѣлось досчатое зданіе Кошкинскаго маяка.

Мы съ Иваномъ Григорьевичемъ жадно смотримъ на озеро. Вотъ она -- Ладога, самое громадное озеро въ Европѣ. Чудь, сидѣвшая въ древности по берегамъ озера, называла его Нево, а у новгородцевъ было сначала въ ходу названіе Алдея и Альдога, и только съ 1228 г. озеро называется Ладогой. Но еще раньше новгородцевъ по нему плавали варяги, когда направлялись по великому водному пути въ Кіевъ или Царьградъ. Они даже срубили на южномъ берегу его городокъ Альдегаборгъ (тамъ, гдѣ теперь Старая Ладога).

Нева и Ладога, въ которое впадаетъ съ юга Волховъ, представляютъ естественный выходъ въ море, и потому понятно упорство, съ какимъ боролись здѣсь новгородцы со шведами. Хотя въ 1240 г. Александръ Невскій отбилъ нападеніе шведовъ, однако они явились снова и загородили путь по Невѣ крѣпостью Ландскроной, стоявшею тамъ, гдѣ теперь находится пригородъ Петербурга Охта. Новгородцы разрушили ее и построили свою на островѣ Орѣховѣ, но шведы въ концѣ концовъ овладѣли всѣмъ побережьемъ. Послѣ основанія Петербурга, Ладога стала русскимъ озеромъ, и Петръ, въ заботѣ о своей новой столицѣ, торопясь соединить ее съ русскими областями хорошей водной дорогой, заложилъ въ 1719 г. первый обходной Ладожскій каналъ. Сюда на топкіе берега озера были согнаны по царскому указу тысячи рабочихъ, которые мерли, какъ мухи, и все-таки къ 1723 г. каналъ былъ вырытъ всего на 12 в. Докончилъ его уже Минихъ въ 1731 г. Вообще эти мѣста привлекли къ себѣ вниманіе проницательнаго Петра еще раньше, въ 1702 г., когда онъ прошелъ съ войскомъ по Онежскимъ болотамъ изъ Архангельска на устье Невы. Петръ еще тогда увидѣлъ, что устье Невы можно соединить съ Волгой въ нѣсколькихъ мѣстахъ. По своей привычкѣ не откладывать дѣла въ дальній ящикъ онъ пригласилъ знаменитаго въ то время англійскаго инженера Перри сдѣлать развѣдки между Онежскимъ и Бѣлымъ озеромъ. Перри былъ толстъ и не могъ ходить по болотамъ, его носили по нимъ на жердяхъ, а за нимъ "нашивали мѣдное блюдце со сквозными рожками, которое онъ ставилъ на распорки и, прищурясь, однимъ глазомъ сматривалъ по волоскамъ, натянутымъ въ сквозныхъ рожкахъ; а по тѣмъ волоскамъ велѣлъ ставить отъ мѣста до мѣста шесты и по шестамъ рубить просѣку". Такъ разсказывалъ графу Сиверсу, строителю Маріинской системы, вытегорскій крестьянинъ Пахомъ, имѣвшій отъ роду 115 лѣтъ и помнившій царя, про астролябію, съ помощью которой Перри намѣчалъ направленіе будущаго канала. "За нѣмчиною случалося мнѣ зачастую носить длинное сквозильце (зрительная труба), въ которое тотъ сматривалъ, когда выходилъ изъ лѣсу на высокое или открытое мѣсто и оттуда видѣлъ Богъ вѣсть, какъ далеко". Черезъ годъ Петръ самъ явился сюда для провѣрки изысканій Перри, переходилъ по болотамъ и лѣсамъ и спалъ въ шалашахъ, сплетенныхъ изъ древесныхъ вѣтвей. Въ народѣ до сихъ поръ живы воспоминанія о Петрѣ, котораго называютъ не по имени, а величаютъ словами "осударь", "батюшка", "надежа". "А батюшка осударь былъ роста высокаго, всѣхъ людей выше цѣлою головою; часто встряхивалъ онъ своими черными кудерьками, а пуще, когда случался въ раздумьи. Не гнушался онъ нашего житья-бытья, кушивалъ нашу хлѣбъ-соль и пожаловалъ отцу моему серебряный полтинникъ". Эта простота царя въ обращеніи съ народомъ, его готовность выносить всякія невзгоды походной жизни и самому подавать примѣръ другимъ, до извѣстной степени примиряютъ народъ съ тѣми бѣдствіями, которыми сопровождались работы на каналахъ, буквально устланныхъ костями погибшихъ здѣсь отъ лихорадокъ и лишеній рабочихъ. Наряду съ воспоминаніями изъ дѣйствительной жизни ходятъ также разные анекдоты. Такъ жителей Вытегры, вытегоровъ, называютъ ворами: "Вытегоры -- воры, Осударевъ камзолъ украли". Преданіе говоритъ, что какой-то Гришка выпросилъ себѣ у Петра, его камзолъ "на шапки, а шапки мы не только себѣ и дѣтямъ, но и правнукамъ запасемъ на память о твоей, осударь, милости", но злые языки утверждаютъ, что Гришка не выпросилъ, а попросту укралъ камзолъ.

Каналъ, заложенный Петромъ и конченный Минихомъ, тянется на 104 версты отъ Шлиссельбурга до устоя Волхова и называется именемъ Петра. За нимъ на 10 в. до устья Сязи тянется каналъ Сязьскій или Екатерины II, оконченный въ 1802 г., а далѣе, да устья Свири на 38 в. проходитъ каналъ Свирскій или Александра I, законченный въ 1810 г. Отсюда судоходство направляется по Свири до пристани Вознесенье, гдѣ начинается обходной Онежскій каналъ, оканчивающійся при устьи Вытегры. Верховье этой рѣки соединено съ рѣкой Ковжей короткимъ Маріинскимъ каналомъ. Вся система этихъ каналовъ была задумана Петромъ I, но проектъ его осуществился лишь въ 1810 г. Говорятъ, что на проектъ этотъ наткнулись случайно въ царствованіе Павла I, да запнулись за неимѣніемъ средствъ, но императрица Марія Ѳедоровна нашла возможнымъ позаимствовать для этого дѣла 400,000 р. изъ суммъ Воспитательнаго Дома. Оттого-то вся система получила названіе "Маріинской", но народъ, который хорошо зналъ, на какія деньги строились каналы, прозвалъ ее "шпитальной". Вскорѣ оказалось, что каналы эти тѣсны для движенія. Тогда, въ 1861 г. принялись прокладывать вдоль этихъ каналовъ, но ближе къ берегу озера, вторую линію, сооруженіе которой закончилось лишь недавно, въ 1883 г. Новые каналы получили названія: Александра II (104 в.), Маріи Ѳедоровны (10 в.) и Александра III (44 в.), но обыкновенно ихъ называютъ по старому: Ладожскимъ, Сязьскимъ и Свирскимъ. Кто видалъ каналы заграницей или хотя бы Сайменскій каналъ въ Финляндіи, тотъ, не задумаясь, признаетъ каналы нашей Маріинской системы жалкими сооруженіями, да и надобность въ нихъ проявляется только потому, что закоснѣлые въ своихъ привычкахъ купцы и промышленники не хотятъ строить порядочныхъ судовъ, которые могли бы ходить по Ладожскому и Онежскому озеру. Они предпочитаютъ сплавлять грузы въ дрянныхъ баркахъ, иныя изъ которыхъ строятся только на одинъ разъ и по прибытіи въ Петербургъ распиливаются на дешевыя дрова. А посмотрите что это за озеро, Ладога,-- цѣлое море Оно тянется въ длину на 194 1/2 версты, въ ширину на 122 1/2, представляя громадную скатерть воды почти въ 16.000 кв. верстъ (15.922,7). На югѣ еле виденъ низкій берегъ, въ топкой почвѣ котораго залегаютъ обходные каналы; чуть замѣтные островки (Зеленцы и Кареджи), мели и камни не позволяютъ плавать въ этихъ мѣстахъ, зато къ серединѣ озера глубина увеличивается до 40 саженей, а въ сѣверо-западномъ углу Ладоги, гдѣ оно врѣзается въ финскіе граниты извилистыми заливами, фьордами, шкерами, глубина доходитъ мѣстами до 122 с. Здѣсь противъ высокихъ береговъ лежитъ множество скалистыхъ острововъ и камней. Цѣпь ихъ отъ г. Кексгольма протягивается до группы Валаамской, состоящей изъ 40 острововъ съ общей площадью въ 33 кв. в., среди которыхъ самый большой Валамо, а на немъ знаменитый Преображенскій монастырь. Сколько воды въ этомъ озерѣ! Нѣсколько большихъ рѣкъ -- Вуокса, Свирь, Сязь, Волховъ и безчисленное число мелкихъ рѣчекъ, льютъ въ него воды изъ сосѣднихъ озеръ и болотъ, и вся масса этой воды, собирающейся съ громаднаго пространства, уходитъ въ море черезъ единственный стокъ -- Неву. Медленно и величаво изливаютъ въ Ладогу свои воды южные и восточные притоки, тогда какъ сѣверные шумно пѣнятся по гранитнымъ порогамъ. День и ночь льется въ озеро вода, вытекая на другомъ концѣ. Но погода перемѣнчива: то идутъ дожди, то сухо, а потому количество воды, приносимой притоками, колеблется, и озеро словно медленно дышетъ, то подымая, то опуская свой уровень. Колебанія эти невелики и рѣдко достигаютъ сажени (самое большое 7 ф. 3 1/2 д., а самое большое въ одинъ и тотъ же годъ 3 ф. 11 1/2 д.), гораздо замѣтнѣе сгоны и нагоны воды въ мелкой Невской губѣ; здѣсь сильный западный вѣтеръ отжимаетъ воду къ востоку, такъ что Кошкинъ фарватеръ мелѣетъ и становится почти непроходимъ, но этотъ же вѣтеръ нагоняетъ воду изъ Финскаго залива въ устье Невы, угрожая Петербургу наводненіемъ. Наоборотъ, восточный вѣтеръ пригоняетъ воды Ладоги къ Невѣ, а въ ней сгоняетъ воду въ Финскій заливъ. Такимъ образомъ вода отъ нажима вѣтра качается въ озерѣ, словно чай въ блюдечкѣ. Тотъ же западный вѣтеръ,-- а вѣдь онъ дуетъ въ нашихъ мѣстахъ чаще всего, приводитъ воду Ладоги въ медленное круговое теченіе, отшибая вмѣстѣ съ нимъ въ ту же сторону воду притоковъ. Начинаясь у устья Волхова, струя теченія медленно движется дальше вдоль восточнаго берега, загибая тамъ на западъ, потомъ на югъ и входитъ въ Неву. Бревно, плывущее внизъ по Волхову, войдетъ въ Неву не иначе, какъ обойдя все озеро. Такъ какъ это теченіе производится вѣтромъ, то по нему ладожскіе рыбаки узнаютъ зимой, замерзла ли середина озера или нѣтъ. Если теченіе увлекаетъ въ свою сторону опущенныя въ проруби сѣти, значитъ по серединѣ вѣтеръ свободно гуляетъ по незамерзшему озеру, если этого нѣтъ -- озеро стало. Но это бываетъ только въ самыя холодныя зимы, а обыкновенно на Ладогѣ замерзаетъ лишь кайма вдоль берега, шириною въ 20--30 верстъ. Это замерзаніе или ледоставъ происходитъ обыкновенно въ срединѣ декабря (14 то числа) въ то время, какъ Нева уже стала (около 20-го ноября), и замерзаетъ то сперва мелкая южная часть озера, потомучто дальше вѣтеръ подымаетъ волну и не даетъ образоваться льду. Здѣсь же на югѣ ледъ раньше таетъ отъ теплой воды, которую приносятъ вскрывшіяся рѣки. Хорошо, если въ ту пору, какъ ледъ весной взламывается на Ладогѣ, дуетъ упорный сѣверный или сѣверо-восточный вѣтеръ -- онъ сгоняетъ ледъ со всего озера къ Невѣ, которая выноситъ его въ море, но если вѣтеръ задуваетъ съ запада, юго-запада или юга, то онъ, наоборотъ, угоняетъ ледъ въ другой конецъ озера, и ледъ долго носится по Ладогѣ, пока не растаетъ въ его волнахъ или не выброситъ его на берегъ. Обыкновенно Ладога совсѣмъ очищается отъ льда около 6-го мая (Нева -- 22 апрѣля). Такимъ образомъ по озеру можно свободно плавать около 200 дней въ году (191--197).

-- Вотъ, Иванъ Григорьевичъ, какое это озеро, -- говорю я своему спутнику, любующемуся невиданнымъ воднымъ просторомъ. Что бы сдѣлали съ нимъ голандцы или англичане? А? Сейчасъ мы точно въ пустынѣ -- не видать ни лодки, ни паруса, а посмотрѣть въ бинокль на берегъ -- вѣдь безлюдье!

-- Н-да.-- отвѣчаетъ Иванъ Григорьевичъ,-- голландцы тѣ бы тутъ селедку развели, да и ловили бы.

-- Ну селедку, не селедку, а должно быть съумѣли бы воспользоваться этимъ внутреннимъ моремъ. Видѣли вы, какіе тутъ суда -- галіотъ да сойма. Вѣдь сойма, на соймахъ здѣсь еще новгородцы плавали, а галіоты строить научилъ Петръ. Что такое галіотъ? Галіотъ голландское судно 17-го вѣка, и хоть бы что нибудь лучшее придумали съ тѣхъ поръ! Вотъ, Иванъ Григорьичъ, еслибъ дали намъ распорядиться, мы бы сейчасъ нарядили экспедицію для полнаго изученія Ладоги и всѣхъ озеръ съ окрестностями, завели бы мореходные классы, образцовыя верфи, прокопали бы каналъ къ Бѣлому морю и въ Финляндію, стали бы рыбу разво...

-- И совсѣмъ ни къ чему,-- обрываетъ меня Иванъ Григорьичъ,-- лучше бы всѣхъ жителей грамотными сдѣлать, да по настоящему, а не какъ мы теперь, тогда нечего вамъ и дѣлать было-бъ, сами все сдѣлали бы, какъ голландцы или англичане.

-- Кто-жъ васъ сдѣлаетъ грамотными? Сами должны сдѣлаться. Не хотите, значитъ.

-- Какъ не хотѣть! Да вѣдь...

Иванъ Григорьичъ машетъ безнадежно рукой и горько улыбается.

-- А знаете, что по озеру большею частью возятъ?

-- Что?

-- Дрова, да лѣсъ; самый дешевый грузъ. Рыбу по бѣдности ловятъ молодою, рыба повывелась, а рыбаки жалуются, точно не сами вывели ее.

Къ вечеру вѣтеръ спалъ, и озеро стало какъ зеркало, отражая алѣющее небо. Вдали темной полоской еле виднѣлся берегъ. На пути парохода то и дѣло попадались рыбачьи сѣти. Деревянные поплавки ихъ, точно вереница чаекъ, тянулись по водѣ, въ то время какъ тяжелыя грузила тянули сѣть внизъ, заставляя ее стоять стѣной. Пароходъ безъ всякаго смущенія идетъ черезъ сѣти, и такъ какъ колеса его сидятъ въ водѣ выше, чѣмъ киль, то сѣти не рвутся отъ такого натиска, а снова всплываютъ за кормой. Вотъ впереди на водѣ показалась какая то черная точка.

-- Утка,-- утверждаетъ Иванъ Григорьичъ.

-- Нѣтъ, не похоже. Вотъ посмотримъ, взлетитъ -- значитъ утка, нырнетъ -- значитъ тюлень.

Въ это мгновенье черная точка исчезаетъ въ водѣ, подтверждая тѣмъ справедливость послѣдняго предположенія. Мы съ любопытствомъ смотримъ, долго ли тюлень пробудетъ подъ водой, не вынырнетъ ли онъ возлѣ борта парохода. Но проходитъ нѣсколько минутъ, и только тогда черная точка снова показывается далеко за кормой парохода. Осторожный звѣрь, видно, хорошо знаетъ, что встрѣчи съ людьми надо избѣгать. Тюлени водятся въ Ладожскомъ озерѣ издавна. Это потомки тюленей, которые жили въ этихъ водахъ еще въ тѣ отдаленныя времена, когда широкій морской проливъ соединялъ Бѣлое море съ Балтійскимъ. Ихъ теперь немного, потому что рыбы въ озерѣ мало. Прибрежные жители по своей бѣдности не брезгаютъ мелкой рыбой, которую вылавливаютъ сачками, отчего озеро годъ отъ году теряетъ свои рыбныя богатства. Къ вечеру нашъ пароходъ сталъ приближаться къ восточному берегу и вскорѣ вошелъ въ устье рѣки Свири. Какое грустное впечатлѣніе производятъ эти топкія, поросшія жидкимъ камышомъ мѣста! Справа и слѣва камыши и озера, и только кое гдѣ торчитъ на сваяхъ полуразвалившаяся рыбачья лачуга. Утки, вспугнутыя пароходомъ, стаей летятъ низко надъ водой и исчезаютъ за стѣной камышей.

Въ часъ ночи пароходъ причаливаетъ къ мѣстечку Сермакса. Ночь, но свѣтло, какъ днемъ, и чуть ли не все населеніе Сермаксы высыпало на пристань. Пароходъ спускаетъ нѣсколькихъ пассажировъ и спѣшно сбрасываетъ кое-какой грузъ. Опять крики, толкотня, нищіе и слѣпые съ поводырями-мальчишками канючатъ у равнодушныхъ пассажировъ милостыню; лавочникъ открылъ свой ларекъ съ булками и папиросами, а нѣсколько бабъ наперебой предлагаютъ изъ своихъ корзинъ пироги съ сигами. Мы хотимъ купить, но въ это время отъ пристани отчаливаетъ лодка съ солдатами пограничной стражи: офицеръ величественно стоитъ на кормѣ и очевидно хочетъ блеснуть своей молодцоватой командой, которая начинаетъ лихо гресть, но въ самый торжественный моментъ у какого-то солдатика срывается весло, и онъ летитъ кубаремъ назадъ, высоко дрыгая въ воздухѣ ногами въ дрянныхъ сапогахъ. Весь эффектъ потерянъ, и сконфуженная лодка спѣшитъ поскорѣе убраться прочь. Не успѣли мы отойти отъ смѣха, вызваннаго этимъ случаемъ, какъ разыгрывается новое происшествіе. Какой-то несчастный, больной падучей болѣзнью, грохнулся на полъ, чуть не свалившись въ воду. Мужики въ сермягахъ столпились кругомъ, бабы заохали и принялись соболѣзновать, но пароходъ далъ свистокъ и сталъ отваливать, оставляя за собой въ блѣдномъ свѣтѣ бѣлой ночи Сермаксу и ея обитателей. Мы еще сидимъ нѣсколько времени на палубѣ, но становится свѣтло и клонитъ ко сну. Кое какъ устроились мы на красныхъ диванахъ въ душной каютѣ, но заснули не скоро и спали всего какихъ нибудь три часа.

На зарѣ "Кивачъ" присталъ къ Лодейному Полю. Лодейное поле получило свое названіе отъ корабельной верфи, которую заложилъ здѣсь въ 1702 г. Петръ I. Царь собственноручно заложилъ на ней 6 фрегатовъ и 9 шнявъ и въ сентябрѣ 1703 г. возвратился отсюда въ Петербургъ на первомъ построенномъ здѣсь фрегатѣ "Штандартъ", который былъ первымъ русскимъ кораблемъ, вышедшимъ черезъ ладогу и Неву въ Балтійское море Вѣроятно Петръ возлагалъ большія надежды на эту верфь, заложенную въ лѣсистой мѣстности. Посмотрѣлъ бы онъ теперь, что сдѣлали изъ творенія его рукъ потомки: жалкіе домишки тянутся вдоль единственной улицы, за которой видно пустое поле, большой бѣлый соборъ и возлѣ него обелискъ -- памятникъ, поставленный великому царю какимъ-то неизвѣстнымъ почитателемъ, съ надписью, которая заканчивается словами: "да знаменуетъ слѣды Великаго сей скромный простымъ усердіемъ воздвигнутый памятникъ".

Стоитъ только посмотрѣть на это несчастное мѣстечко, чтобы понять какое жалкое существованіе ведутъ его обитатели. Но въ отдаленныя времена было еще хуже. Тогда по берегамъ Свири тянулись дремучіе лѣса, въ которыхъ звѣринымъ образомъ жила дикая корела и лопь -- чудскія и финскія племена, остатки которыхъ до сихъ поръ населяютъ мѣстности далѣе на сѣверѣ.

И сюда то въ эти глухія мѣста, въ "лѣшія рѣки, озера и лѣса" принесли первые начатки человѣческой жизни новгородскіе славяне. Они покорили этихъ дикарей, обложили ихъ данью и начали селиться въ странѣ, конечно, ради разныхъ выгодъ, доставляемыхъ ею. Въ тѣ отдаленныя времена славяне недавно приняли христіанство, и потому иные изъ нихъ, подъ свѣжимъ впечатлѣніемъ прочитанныхъ житій разныхъ святыхъ просвѣтителей, сами заразились такимъ же духомъ. Тамъ и сямъ въ лѣсной пустынѣ стали возникать хижины пустынниковъ, которые видѣли все назначеніе своей жизни въ спасеніи души подвижнической жизнью и въ просвѣщеніи темныхъ несчастныхъ дикарей. Дикари сначала ополчились на этихъ проповѣдниковъ новыхъ неслыханныхъ дотолѣ истинъ; они пожигали ихъ хижины, грабили "животы" и даже грозили имъ смертью, но постепенно пустынножители кротостью и терпѣніемъ приручили къ себѣ дикѣрей. Тѣ скоро увидѣли, что эти люди не только не дѣлаютъ, но даже не желаютъ имъ зла, и стали обращаться къ нимъ сперва за совѣтами въ своихъ дѣлахъ, а потомъ и за поученіемъ. Кругомъ пустынника собиралась братія, и вскорѣ возникало трудовое общежитіе, члены котораго общими силами расчищали лѣса, осушали болота и заводили хлѣбопашество и промыслы. Такъ Кириллъ Челмогорскій научилъ чудь вскапывать землю лопатой, Филиппъ игуменъ ввелъ въ употребленіе вѣялки и завелъ первый кирпичный заводъ, и трудно себѣ представить до чего дошли бы въ устроеніи земли здѣшніе трудолюбивые и трезвомыслящіе славяне, еслибы ихъ не тревожили разными преслѣдованіями московскіе воеводы и другіе за приверженность къ старой вѣрѣ. Еще въ прежнія времена даже соловецкіе монахи дивились искусству здѣшнихъ насадителей культуры. Такъ одинъ старецъ пишетъ по поводу водопровода, устроеннаго въ одномъ скиту: "како умудри Господь избранныхъ своихъ, черезъ трубу нѣкую великую поднимется вода вверхъ, перейдетъ цѣлое зданіе, да и въ погребъ сама льется, да и по всѣмъ бочкамъ сама разойдется", и до сихъ поръ всюду встрѣчаются остатки этого стараго порядка, когда люди сами могли промышлять о себѣ, слѣдуя только велѣніямъ своего ума, а не указамъ начальства, жившаго за тридевять земель. Народъ не забылъ своихъ древнихъ учителей и до сихъ поръ чтитъ имена ихъ, но увы, поселенія, гдѣ жили и трудились эти подвижники, представляютъ теперь совсѣмъ другую картину.

Цѣлый день мы плыли по Свири, любуясь ея берегами. Свирь вдвое уже Невы, но гораздо красивѣе. Берега ея высоки, а за ними виднѣются холмы и горы, одѣтые лѣсами. Теченіе ея быстрое особенно на порогахъ, которыхъ много. Самые большіе пороги залегаютъ между Подпорожьемъ и Мятусовымъ и носятъ названіе "Сиговецъ" и "Медвѣдцы", они невольно обращаютъ на себя вниманіе по быстротѣ теченія и замѣтному даже на глазъ паденію рѣки въ этихъ мѣстахъ. Особенно любопытенъ порогъ Сиговецъ; оба берега сближаются здѣсь до того, что буквально рукой подать. Вода бѣжитъ стрѣлой, бурлитъ, пѣнится, и возлѣ самаго парохода видны камни, "луда", какъ ихъ здѣсь зовутъ. Капитанъ уже не надѣется на себя и сдалъ команду лоцману съ бляхой на груди, который стоитъ на мостикѣ и подаетъ знаки штурману. "Кивачъ" работаетъ колесами изо всѣхъ силъ, но ползетъ впередъ какъ черепаха. Взглянешь на воду -- вода бѣжитъ съ головокружительной быстротой, посмотришь на берегъ -- мы почти стоимъ. На берегу видна сторожка и сигнальная мачта, на которой ночью вывѣшиваются сигнальные фонари, а дальше влѣво длинный, но узкій и низкій валъ изъ камней отрѣзаетъ отъ Свири тихую заводь и стѣсняетъ теченіе ея -- очевидно это какое-то инженерное сооруженіе для облегченія судоходства на порогѣ. За порогами Свирь снова расширяется. По берегамъ тамъ и сямъ видны деревни съ высокими, почернѣвшими и покосившимися избами, а у самой воды то и дѣло виднѣются сложенныя полѣницы дровъ, которыя тянутся иногда чуть не на сотню саженей. Это тѣ дрова, которыя доставляются лѣтомъ въ Петербургъ на громадныхъ баржахъ, выгружающихся на Невѣ и на всѣхъ петербургскихъ каналахъ. Между сложеными саженями копошатся жалкія закутанныя во всякую рвань фигуры -- это складчики и грузчики. На каждомъ шагу "Кивачъ" обгоняетъ или встрѣчаетъ караваны баржъ, которыя буксируютъ такіе же колесные буксиры, какіе ходятъ по Волгѣ. Иногда попадается махонькій винтовой пароходикъ безъ палубы; онъ выпускаетъ изъ своей трубы цѣлые клубы дыма, усердно буравитъ воду винтомъ и съ трудомъ тянетъ противъ теченія вереницу баржъ, точно муравей, ухватившій соломину не по силамъ. Команда, вымазанная сажей, чайничаетъ подъ закоптѣлымъ балдахинчикомъ, раскинутымъ надъ рулевымъ колесомъ, равнодушно поглядывая на "Кивачъ". Всѣ эти барки тянутся съ Волги; пройдя Свирь, они вступятъ въ Ладожскій обходной каналъ, начинающійся въ топкой мѣстности устьевъ Свири, гдѣ въ нее впадаетъ рѣчка Свирица. Изъ канала они вынырнутъ у Шлиссельбурга, чтобы, пройдя короткую Неву, выгрузиться на Калашниковой пристани въ Петербургѣ. На Свири пароходы останавливаются у пристаней Важны, Подпорожье, Мятусово, Остречины и Гакъ-Ручей. Это большія и богатыя села съ хорошими двухэтажными домами, населенныя преимущественно лоцманами и отчасти рыбаками. Лоцмана работаютъ порядочно, и такъ какъ каждое судно обязательно должно брать лоцмана по отдѣльнымъ участкамъ, а большіе пароходы даже двоихъ, то лоцмановъ требуется много.

Публики на пароходѣ довольно много, но изъ нихъ мало съ кѣмъ тянетъ познакомиться. Во второмъ классѣ "спинжаки" съ ястребинымъ выраженіемъ лица, какое налагаетъ на человѣка вѣчное исканіе наживы, въ третьемъ -- возвращающіеся домой изъ Питера мужики и тоже "спинжаки", только приказчичьи, при лакированныхъ сапогахъ и неизмѣнной фуражкѣ. Пассажиры перваго класса, чиновники и офицеры, даже и не показывались: они сидѣли гдѣ-то тамъ внизу и все время играли въ карты. Исключеніе среди нихъ составляла одна пожилая дама, обратившая на себя наше вниманіе: одѣта она была по иностранному, не говорила по русски и большую часть пути проводила на палубѣ, съ необыкновеннымъ любопытствомъ разсматривая все окружающее. Видно было, что многое ей было непонятно, о многомъ хотѣлось бы разспросить, но языкъ, русскій языкъ, которымъ иностранцы овладѣваютъ съ такимъ трудомъ, не давалъ простору мысли. Еще на Ладогѣ, когда "Кивачъ" шелъ мимо сѣтей, любопытство этой дамы дошло до того, что она совершенно безотчетно дернула меня за плечо и произнесла неизмѣнное нѣмецкое: васъ истъ дасъ (что это такое?). Я знаю по нѣмецки, и мы разговорились. Она оказалась женой пастора изъ средней Германіи и ѣхала прямо оттуда въ гости, въ городъ Пудожъ, къ дочери, женѣ тамошняго чиновника. Поразительно, какъ любознательны иностранцы по сравненію съ нами, русскими. Эта дама подробно разспрашивала меня обо всемъ, и видно было, что это не праздное любопытство, такъ, отъ путевой, скуки, а самый живой интересъ. Прежде всего ее поражала наша природа: эти громадныя озера, могучія рѣки, лѣсныя дебри и болота, весь этотъ просторъ, неизвѣстный въ густо заселенной Европѣ. Она никакъ не ожидала, что наша сѣверная природа такъ красива.

-- Знаете, -- говорила она, указывая на холмы и горы по берегамъ Свири, эти мѣста напоминаютъ мнѣ берега Рейна, а ваша Свирь -- громадная рѣка. Право, она не уже Эльбы, а вѣдь Эльба одна изъ самыхъ большихъ нѣмецкихъ рѣкъ. Но, Боже мой, до чего несчастны эти жители. Какъ могутъ они жить въ этихъ грязныхъ домахъ! Посмотрите, вонъ на берегу коровы. Развѣ это коровы! Кожа да кости. Вѣдь отъ такой коровы нельзя получить масла и сыра. Какіе вы русскіе странные люди, природныя богатства лежатъ кругомъ васъ, а вы не умѣете использовать ихъ.

-- Это вѣрно, но что же дѣлать. Всему мѣшаетъ ужасающее невѣжество народа. Нашъ народъ умный, способный, онъ умѣетъ работать и веселиться, но вѣдь ему мѣшаютъ на каждомъ шагу. Посмотрите сколько кругомъ земли и лѣсу, а между тѣмъ здѣшніе крестьяне, какъ и вездѣ въ Россіи, страдаютъ отъ малоземелья. Лѣса всѣ казенные, и рубятъ и торгуютъ ими вотъ эти пиджаки, которые истребляютъ ихъ самымъ хищническимъ образомъ. Вѣдь у васъ въ Германіи совсѣмъ иначе. Тамъ даже дѣти бѣдняковъ проходятъ толковую школу, въ семьѣ и вездѣ кругомъ чистота и порядокъ, много разныхъ учрежденій, гдѣ они могутъ научиться и молочному хозяйству и садоводству и разнымъ промысламъ; нѣмецкому крестьянину легко занять деньги подъ малые проценты для улучшенія своего хозяйства, у него хорошія лошади, коровы, овцы, словомъ все кругомъ помогаетъ, идетъ навстрѣчу ему, а не мѣшаетъ на каждомъ шагу: дороги хорошія, рѣки исправлены, все легко получить, все можно узнать. И если и у васъ много бѣдноты, такъ ужъ по другой причинѣ. У насъ ничего такого нѣтъ. Вонъ внизу сидятъ чиновники -- они играютъ въ карты; спросите ихъ о чемъ нибудь изъ жизни этого края, и вы увидите, что они ничего не знаютъ, да и знать не хотятъ.

-- Какъ это все печально, и тѣмъ печальнѣе, что мнѣ русскій народъ очень нравится.

-- Да, народъ хорошій.

Около пяти часовъ вечера "Кивачъ" сталъ подходить къ пристани Вознесенье. Прямо впереди открылось Онежское озеро, Онего по здѣшнему. Вознесенье представляло оживленную картину грузовой дѣятельности. Громадная, но дрянная деревянная пристань съ разными мостками была завалена дровами, мѣшками и разными грузами. По ней во всѣ стороны сновалъ народъ, толпы котораго густо облѣпили то мѣсто, куда причалилъ "Кивачъ". Здѣсь намъ предстояло остаться до часу ночи, потому что "Кивачъ" забиралъ дрова и грузъ. Едва сбросили сходни, какъ мы поторопились сойти на берегъ и отправились наблюдать жизнь и людей.

Сейчасъ же за пристанью открывается конецъ Онежскаго обходного канала. Узкая насыпь отдѣляетъ его отъ озера и отъ устья Свири. Озеро и рѣка были усѣяны барками всѣхъ фасоновъ, которые мѣстами сгрудились въ длинные ряды; тонкія мачты ихъ съ красными вымпелами, рангоуты гальотовъ, пароходныя трубы, да какія-то высокія сооруженія, должно быть подъемные краны для грузовъ, тянулись въ небо. По рябившей водѣ сновали лодки, звучали ровные удары и всплески веселъ, и далеко по глади водъ неслись во всѣ стороны крики лодочниковъ и бурлаковъ. По каналу медленно, точно сонная, двигалась громадная барка, которую тянуло за длинную привязанную къ верхушкѣ мачты бичеву нѣсколько жалкихъ лошадокъ въ веревочной сбруѣ. Сзади шелъ оборванный мальчишка, нахлестывавшій клячъ кнутомъ, а въ сторонѣ у полѣнницы дровъ, понуря голову, смирно и неподвижно, уставивъ кроткія стеклянныя глаза въ одну точку, стояло еще нѣсколько такихъ бѣдныхъ конягъ; шерсть лѣзла съ нихъ клочками, обнажая стертую кожу и ребристые впалые бока. За что страдаютъ эти несчастныя лошади? За то, что люди не хотятъ подумать и улучшить и ихъ и свое положеніе. Тысячи тощихъ клячъ, продаваемыхъ на эту службу за негодностью къ другой или за болѣзнью, кончаютъ свое жалкое существованіе на этой тягѣ, распространяя далеко во всѣ стороны страшную сибирскую язву. И все-таки конная тяга не вывелась еще на всей системѣ.

Само Вознесенье лежитъ по ту сторону канала. Къ нему ведетъ плавучій мостъ, который сейчасъ по случаю прохода барки отведенъ въ сторону. Толпа людей скопилась на томъ и этомъ берегу -- это бурлаки и судорабочіе, да бабы торговки. Скоро мостъ навели, и мы перебрались на ту сторону, обозрѣли обелискъ, воздвигнутый строителямъ канала, не тѣмъ, которые по колѣно въ водѣ махали лопатой и дрогли въ сырыхъ землянкахъ, а тѣмъ, кто въ роскошномъ кабинетѣ указывалъ перстомъ на готовый планъ. Рядъ домовъ выстроился вдоль набережной, мимо ходили и шмыгали разные люди, въ числѣ которыхъ было немало "Спиридоновъ-поворотовъ", "рѣшенныхъ столицы", мотавшихся здѣсь на проходѣ. Изъ зданій наше вниманіе привлекла "Народная чайная и читальня", куда мы и завернули. Здѣсь въ двухъ большихъ комнатахъ съ маленькими настежь отпертыми окнами, за грязными столами, засѣдало нѣсколько компаній бурлаковъ. По стѣнамъ висѣли картины патріотическаго и религіознаго содержанія, въ томъ числѣ "Семь тяжкихъ гроздовъ пьянства", расчитаиныхъ на то, чтобы всякій по прочтеніи ихъ немедленно ужаснулся и оставилъ бы навсегда пагубное пристрастіе къ горячительнымъ напиткамъ. Публика, очевидно, привыкла къ этому заведенію и знала, какъ держать себя: такъ шапки мужики клали на полъ возлѣ стула, сунувъ туда же платокъ, а дѣвушекъ, подававшихъ чай, величали "барышнями". Но привычка къ забористымъ словамъ брала свое, и изъ устъ гостей то и дѣло вырывались крѣпкія выраженія. Такія же выраженія слышались съ улицы, гдѣ у воротъ стояли и сидѣли аборигены Вознесенья обоего пола и разныхъ возрастовъ, вступавшіе въ оживленныя препирательства съ прохожими. Изъ чайной мы вернулись на пристань, гдѣ готовился отвалить "канальскій" пароходъ, судно совершенно особаго типа, приспособленное къ хожденію по каналу. Это сооруженіе напоминало скорѣе большую плавучую кухню. На плоскомъ днищѣ стояли двѣ каюты съ лавками внутри, совершенные вагоны. Между ними помѣщалась машина -- нѣчто вродѣ плиты съ трубой съ пузатой сѣткой наверху, чтобы не пропускать искры. Обѣ каюты были покрыты общей крышей, перегороженной какими-то дугами изъ толстаго желѣза. Все судно было обсыпано пассажирами, какъ мухами. Горы ящиковъ, корзинъ, узловъ, узелковъ едва позволяли двигаться, и курьезно было видѣть, какъ среди сценъ прощанія и проводовъ изъ черной дыры въ полу страннаго сооруженія вылѣзалъ грязный равнодушный машинистъ, Харонъ этой ладьи.

-- Скажите, пожалуйста, на что эти дуги наверху?-- спрашиваю я у празднаго матроса послѣ напряженной попытки самому разгадать ихъ назначеніе.

-- То што ходитъ онъ по каналу, а канаты пропущаетъ надъ собой, такъ чтобъ не задѣвали.

-- Такъ. Ну, а труба зачѣмъ такая?

-- Труба? То што ходятъ барки съ сѣномъ и дровами, а отъ него искры, и можетъ сдѣлаться пожаръ.

-- Да вѣдь искры сквозь такую сѣтку пролетятъ!

-- Извѣстно пролетятъ. Ну да вѣдь форма.

-- А скоро ходитъ эта машина?

-- Эта машина ходитъ не болѣе 9 верстъ въ часъ, скорѣй не дозволено, потому что отъ нея волны идутъ и каналъ размываютъ.

Въ это время странное сооруженіе сипло рявкнуло три раза, подъ нимъ что то забултыхало, и оно тронулось въ путь-дорогу, а мы вернулись на свой "Кивачъ". Тамъ шла оживленная работа: съ одного борта матросы возили на тачкахъ здоровыя круглыя полѣнья, которыя складывали тутъ же на палубѣ, пока она не стала похожей на дровяной дворъ, а къ другому борту подвели громадную барку съ крышей. Сквозь снятыя доски крыши видна была внутренность: тамъ на днѣ лежали несчетные мѣшки и мѣшечки съ мукой, кучка людей съ фонаремъ возилась въ одномъ углу, откуда по узкой доскѣ двигалась на пароходъ вереница бурлаковъ съ мѣшками на спинахъ. Порожніе подходили, подставляли дюжую спину, на которую двое другихъ сажали куль или четыре маленькихъ мѣшка по пуду каждый, и бурлакъ, крякнувъ и поправивъ ношу, дробнымъ шагомъ бѣжалъ наверхъ. Работали быстро, страстно, даже, можно сказать, весело.

-- Почемъ получаете?

-- Полкопѣйки съ пуда.

-- А сколько въ кулѣ?

-- Четыре пуда.

-- Много-ли зарабатываете?

-- И рупь и два.

Чтобы заработать одинъ рубль, надо перетащить на собственной спинѣ 50 такихъ мѣшковъ по четыре пуда каждый, итого 200 пудовъ. Можно себѣ представить, во что превращается бурлакъ къ вечеру. Нѣкоторые изъ нихъ, улучивъ свободную минуту, отходили въ сторону, вытаскивали изъ кармана бутылку съ водкой и подкрѣпляли себя изъ горлышка. Да, каторжная работа!

Скоро перегрузку кончили. "Кивачъ", представляя съ одной стороны дровяной дворъ, превратился съ другой въ мучной лабазъ. Люди съ фонаремъ вылѣзли наверхъ, заложили дыру досками, и вскорѣ барка, отпихнувшись отъ парохода, отошла въ сторону.

Суета работы по мѣрѣ того, какъ темнѣло, смѣнялась вечернимъ времяпрепровожденьемъ. На баркахъ рабочіе разсѣлись кучками на кормѣ вокругъ чашекъ съ пищей. Какой-то весельчакъ, взгромоздившись на высокій руль барки, наяривалъ на гармоніи задорный плясовой мотивъ; на сосѣдней баркѣ отужинавшій бурлакъ, покуривъ цыгарку, вышелъ на помостъ и, мягко притоптывая веревочными лаптями, началъ выдѣлывать разныя колѣна, заражая своимъ весельемъ сосѣдей, а на носу кучка другихъ, громыхая какими-то цѣпями, заполняла темнѣвшее пространство горластой руганью. Но небо темнѣло, сквозь бѣлую тьму скромно замерцало надъ озеромъ нѣсколько звѣздъ, и утомленные дневной тревогой люди понемногу отходили къ сну. Замолкла гармошка, опустѣли палубы барокъ, по темной водѣ перестали ходить лодки, и все Вознесенье понемногу погрузилось въ сонъ. Заснуло и Онего; водная гладь его исчезала вдали въ полумракѣ бѣлой ночи, сливаясь съ небомъ и одѣтыми сумракомъ берегами. Только на югѣ, гдѣ виднѣлась вдали пологая возвышенность, небо было темнѣе и иногда точно вздрагивало отъ слабыхъ вспышекъ молніи. Мой барометръ быстро падалъ, предвѣщая грозу. Спать мнѣ не хотѣлось, я остался на палубѣ и сталъ ждать наступленіе ея. Вспыхиванія неба на югѣ становились чаще и сильнѣе, составляя какой-то зловѣщій контрастъ съ погруженной въ сонъ и полумракъ окрестностью. Гроза приближалась, молніи вспыхивали чаще и чаще, и вскорѣ издали стали доноситься глухія громыханья. Казалось тамъ вдали шла какая-то титаническая борьба между силами земли и неба, свѣта и тьмы, которая волновала зрителя и вовлекала его въ свои перипитіи. Небо то загоралось изъ конца въ конецъ, содрогалось и меркло, угрожая землѣ глухими раскатами грома, то изъ выси его въ грудь земли вонзалась извилистая, какъ мечь архангела, молнія, которая, постоявъ немного, точно не имѣя силы проникнуть далѣе въ кору земли, мгновенно и неожиданно тухла, покрывая свое исчезновеніе яростнымъ трескомъ, отъ котораго, казалось, поролось на части все небо. Становилось страшно, и эта зловѣщая жуть еще росла оттого, что все кругомъ спало въ безмятежномъ покоѣ. Но вотъ съ юга донеслось первое дуновеніе прохлады. Порывы ея налетали все чаще и чаще, какъ авангардъ медленно надвигавшихся черныхъ тучъ. Вода на озерѣ зарябила, упавшія вымпела зазмѣились на мачтахъ, пали первыя холодныя капли дождя, и молніи загорались не только на югѣ, но и вправо и влѣво. Черезъ пять минутъ гладкое озеро потемнѣло и надулось, вода закачалась, и гряды волнъ со вспѣненными верхами побѣжали по нему, флаги яростно бились, веревки хлопали о мачты, закрутились на пристани брошенныя бумаги и соръ, и надо было крѣпко надвинуть фуражку и застегнуть пуговицы. Мы попали въ самый развалъ битвы. "Кивачъ" закачался, скрипя о пристань, заколыхались кругомъ барки, двигая мачтами, и пошли вертѣться на якорной цѣпи. Какая перемѣна! Давно ли все было недвижно и сонно кругомъ, а теперь свистъ и вой вѣтра мѣшался съ всплесками воды, скрипомъ дерева, и все покрывали собой жесткіе, рѣзкіе звуки грома. Но въ хаосъ разгулявшейся природы не вмѣшалъ своего голоса одинъ человѣкъ Люди спали еще. Однако вотъ и они. Очевидно, никто не ждалъ бури, и теперь, когда барки съ жалобнымъ скрипомъ затерлись другъ о друга, и одна, бороздя якорь по дну, сдвинулась съ мѣста и нажала на сосѣдей, сонные, встрепаные бурлаки выскочили наверхъ. И вотъ въ величественное и зловѣщее зрѣлище бури люди внесли свой комическій элементъ: этимъ лохматымъ, камаринскимъ мужикамъ было не до красотъ природы, а вотъ какъ навалитъ барку на барку, да помнетъ бока, да полопаются канаты, да въ широкія щели польетъ вода, подмачивая муку, такъ задастъ те хозяинъ звону почище этого грома. И люди кучами метались по палубамъ, тянули что-то, отчаянно ругаясь, перебѣгали съ барки на барку и завозили на лодкахъ какія-то снасти. Нашъ капитанъ тоже дѣлалъ распоряженія съ мостика, и матросы лихорадочно, но увѣренно подвязывали разныя снасти и накрывали брезентами грузы и люки. Пошелъ сильный косой дождь, и стало свѣтлѣе.

Былъ уже часъ ночи, срокъ отхода "Кивача", но мы и не думали трогаться.

-- Что-жъ не ѣдемъ?-- спрашиваю матроса.

-- Гдѣ-же ѣхать, вишь какая буря!

-- Что за буря, это ли буря!

-- Нашему "Кивачу" и то буря. Онъ заслуженный, должонъ беречься.

-- Когда-жъ двинемся?

-- Должно часа черезъ полтора,-- отвѣчаетъ матросъ, зѣвая, и уходитъ спать.

На палубѣ пусто, только я да дождь, который хлещетъ, образуя лужи на полу и въ складкахъ брезента. Мнѣ онъ не мѣшаетъ, потомучто я спрятался подъ резиновую накидку и стою спиной къ нему и вѣтру, наблюдая уходъ грозы. Бурлаки, натопавъ и накричавъ, снова скрылись подъ палубу, и опять все тихо кругомъ, только дождь сѣчетъ воду и землю. Становится совсѣмъ свѣтло, гроза замираетъ вдали, дождь стихаетъ, и на палубѣ

"Кивача" появляется капитанъ въ такой же накидкѣ, какъ на мнѣ. Вылѣзаетъ команда, облачившаяся въ разныя непромокаемости, штурманъ сталъ къ рулю, и "Кивачъ". сбросивъ сходни и подобравъ причалы, началъ ерзать, стараясь выбраться изъ толпы барокъ. Вотъ онъ выбрался, выставилъ носъ въ озеро и, покачиваясь, пошелъ полнымъ ходомъ впередъ, а Вознесенье стало таять у насъ за кормой. Я не уходилъ съ палубы -- надо-же было посмотрѣть Онего-озеро, о которомъ говорится въ каждомъ учебникѣ географіи. А ну-ка почитаемъ географію!

Названіе Онего, очевидно, не русское, а финское, и когда русскіе сюда попали, въ точности неизвѣстно. Это были несомнѣнно новгородцы, заселившіе всю эту озерную полосу до Бѣлаго моря. По очертанію оно сильно разнится отъ Ладоги, потомучто очень длинно, но по характеру береговъ сходно съ нимъ: южный берегъ низкій, топкій, а сѣверо-западный еще болѣе изрѣзанъ, чѣмъ на Ладогѣ, образуя пять длинныхъ узкихъ губъ и длинный изогнутый Повѣнецкій заливъ. Онего почти вдвое меньше Ладоги (8569,9 кв. в. или 9751,1 кв. км.), но все еще такъ велико, что въ 18 разъ превосходитъ Женевское озеро и является вторымъ по величинѣ въ Европѣ. Особенно разительно различіе въ его длинѣ и ширинѣ: длина 210 в., наибольшая ширина всего 85. Извилистые берега охватываютъ его линіей въ 1.200 в. Разъ Свирь течетъ изъ него въ Ладогу, то ясно, что Онего лежитъ выше его надъ уровнемъ моря, а именно на высотѣ 125 ф. (43 м.). и принадлежитъ къ кольцу большихъ озеръ, охватывающихъ Ладогу со всѣхъ сторонъ. Сходство съ Ладогой довершается еще тѣмъ, что большая часть острововъ и наибольшія глубины расположены въ сѣверной части озера. Здѣсь особенно кидается въ глаза большой островъ Климецкій, расположенный при южномъ концѣ полуострова Заонежье. Возлѣ него къ западу, при входѣ въ Лижемскую губу, залегаютъ, если такъ можно выразиться, пучины; онѣ залегаютъ вдоль тѣхъ же линій, по которымъ вытянуты полуострова и острова, а именно: съ с.-з. на ю.-в., причемъ наибольшая глубина не превосходитъ 68 саженъ. Есть еще пучина въ самомъ сѣверномъ концѣ Повѣнецкаго залива, но глубина тамъ всего 44 с. Высокій сѣверный берегъ съ его шкерами и фьордами, носитъ совершенно финскій характеръ. Обнаженный гранитъ и другія кристаллическія породы отшлифованы и отполированы великимъ Скандинавскимъ ледникомъ, который стекалъ и сползалъ здѣсь именно по направленію съ с.-з. на ю.-в.

Отъ Ладоги Онего отличается тѣмъ, что замерзаетъ сплошь, такъ что зимой черезъ него ѣздятъ на саняхъ, и несмотря на то, что лежитъ сѣвернѣе, замерзаетъ на югѣ позже, а вскрывается раньше Ладоги (у Вознесенья 22 декабря и 5 мая), такъ что въ среднемъ остается свободнымъ отъ льда 205--231 день въ году, тоже дольше, чѣмъ Ладога. Конечно, сѣверныя губы замерзаютъ раньше. Опредѣленнаго теченія въ Онего, какъ въ Ладогѣ, не замѣчается. Значенія это озеро имѣетъ гораздо меньше, но это внутреннее море могло-бы принести большую пользу не для одного этого края, еслибы его соединили съ Бѣлымъ моремъ каналомъ. А въ этомъ нѣтъ ничего невозможнаго, потомучто къ сѣверу отъ Онеги расположено нѣсколько большихъ озеръ и текутъ рѣки, такъ что изъ 219 верстъ (между г. Повѣнцомъ и Сороками), которыя отдѣляютъ его отъ моря, 129 приходятся на судоходныя озера и рѣки, а остальныя 90 также частью приходятся на рѣчки и озера, которыя стоитъ только расчистить и углубить. А пока по Онего возятъ только мѣстные грузы: муку, пшено, соль и керосинъ туда; рыбу, лѣсъ, чугунъ, желѣзо и сгаль -- изъ него, чѣмъ занято около 550 разныхъ судовъ (въ томъ числѣ около 25 пароходовъ).

Но не буду долѣе надоѣдать читателю этой географіей, тѣмъ болѣе, что три часа утра, "Кивачъ", слава Богу, выбрался въ пустое озеро и тащится на сѣверъ вдоль высокаго западнаго берега, и мнѣ хочется спать. Но это не такъ просто устроить, потомучто въ Вознесеньи насѣло много спинжаковъ, которые живописно разлеглись на красныхъ диванахъ, наполнивъ бѣлесый сумракъ каюты храпомъ, свистомъ и другими сонными звуками. Но попытаемся!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

Пѣшкомъ на Кивачъ.

Утромъ, когда мы вышли на палубу, "Кивачъ" уже подходилъ къ Петрозаводску. Вдали на высокій берегъ лѣпились кучи сѣрыхъ домовъ въ перемежку съ садами. Между ними тамъ и сямъ бѣлѣли низкіе каменные дома, надъ крышами которыхъ высовывалъ свою громоздкую массу бѣлый соборъ съ куполами въ видѣ обычныхъ луковокъ. Виднѣлась еще какая-то церковь да пристани, возлѣ которыхъ уныло стояло нѣсколько барокъ. Пусто и сѣро -- таково первое впечатлѣніе отъ этого губернскаго города, и еслибы не яркое солнце, заливавшее небо и озеро веселыми лучами, да не скалистые берега съ Ивановскими островами, замыкавшими Петрозаводскую губу справа, то было-бы даже грустно. На пристани прихода "Кивача" ожидала цѣлая толпа, и едва сбросили сходни, какъ началось обычное движеніе: покатили извозчики, дребезжа развинченными гайками, какіе-то люди метнулись на пароходъ, откуда на нихъ напирали сходящіе пассажиры, гдѣ-то цѣловались, гдѣ-то ругались, какія-то личности предлагали меблированныя комнаты и еще что-то. Неторопясь вскинули мы свои вещи на плечи и тронулись въ путь, озираясь по сторонамъ на новое для насъ зрѣлище. Съ пристани мы сошли на берегъ и пошли въ гору по одной изъ главныхъ улицъ Петрозаводска. Направо, среди небольшой площади, окруженной лавками, находился небольшой четырехугольный бассейнъ, въ которомъ стояло нѣсколько лодокъ съ рыбой; запахъ ея носился по всей площади. Циклопическая мостовая и слабые намеки на тротуаръ вели вверхъ мимо низкихъ домовъ съ разнообразными вывѣсками: фотографія, меблированныя комнаты, и т. п., а когда мы поднялись по ней, то узрѣли громадный, неуклюжій соборъ, а за нимъ, по ту сторону рѣчки Лососинки, низкія красныя зданія и высокія трубы пушечноснаряднаго Александровскаго завода, положившаго начало городу. Самый городъ съ широкими, пустыми и пыльными улицами, съ низкими казенными каменными домами и обывательскими деревянными, развертывался направо. Мы разыскали гостиный дворъ, пустыя галлереи котораго отличались тѣмъ, что представляли ряды запертыхъ лавокъ, надъ дверями которыхъ возились и ворковали голуби, казавшіеся единственными обитателями этого погруженнаго въ полдневный сонъ зданія. Изъ десяти лавокъ торговала едва одна. Въ одной мы купили пару чайныхъ ложекъ, а въ другой 3 аршина марли для вуалей отъ комаровъ. Городъ такъ невеликъ, что нечего было и спрашивать, какъ выйти изъ него Мы пошли прямо, прошли маленькій скверъ, гдѣ я снялъ фотографію съ прекраснаго памятника Петра, фигура котораго стояла лицемъ къ заводу, простирая руку къ своему созданію, и стали выбираться изъ города. Широкая пыльная дорога пересѣкла рѣчку Неглинку и уходила въ даль; крестьянскія телѣги избороздили ее колеями вдоль и поперекъ, городское стадо усѣяло слѣдами своего прохода, а какіе-то предпріимчивые обыватели повыкопали съ обѣихъ сторонъ разнообразныя ямы, очевидно, добывая оттуда песокъ. Справа тянулись пустыри, слѣва такіе-же пустыри уходили внизъ къ озеру, открывая великолѣпный видъ на всю Петрозаводскую губу. Солнце палило съ яснаго неба, а мы влачились, вздымая пыль, изнемогая отъ жары и тяжести груза. Начиналось наше пѣшеходное странствіе. Ну-ка, ну-ка, думалъ я, какъ это мы приспособимся къ этому первобытному способу путешествія, и съ любопытствомъ поглядывалъ на своего спутника, разрѣшая въ мысляхъ вопросъ, кто раньше запроситъ пардону, я ли, баричъ, городской сидень, или мой спутникъ, крестьянинъ и рабочій съ дѣтства.

Наше дурное настроеніе духа нѣсколько улучшилось, когда мы нагнали бабу съ кузовкомъ, которая отрекомендовала себя, какъ великую грѣшницу на томъ единственномъ основаніи, что больно любитъ чайку попить.

-- И разъ попью на день, а когда случится и два.

-- Не горюй, тетка, мы и три и четыре раза пьемъ, а за грѣшниковъ себя не почитаемъ.

-- Да вы не изъ Питера-ли?

-- Изъ Питера.

-- То-то я смотрю.

Такъ дошли мы до Сулажъ горы, небольшой возвышенности, увѣнчанной церковью среди рощи и селомъ. На улицахъ его, не считая куръ и телятъ, мы не встрѣтили ни души. Здѣсь насъ впервые поразили высокія и широкія крестьянскія избы въ два и даже три этажа. Какъ всѣ русскіе люди, мы были забывчивы и не взяли въ городѣ сахару. А между тѣмъ пить хотѣлось такъ, какъ хочется только грѣшникамъ въ аду, спеціально наказаннымъ мученіемъ жажды. Конечно, мы мечтали о чаѣ, первомъ чаѣ на первомъ привалѣ среди природы. Сунулись мы искать лавку, но лавочки не было. Тогда Иванъ Григорьичъ вломился въ чью-то избу, а я остался сидѣть на дворѣ въ тѣни забора среди навоза, выжидая чѣмъ кончится его экспедиція. Сперва слышно было, какъ онъ отворялъ разныя двери и кликалъ живую человѣчью душу, затѣмъ послышались переговоры и стукъ раскалываемаго на куски сахара, въ перемежку съ которыми голосъ Иванъ Григорьича задавалъ разные мужицкіе вопросы: сколько земли, что сѣете, много-ли скота держите и т. п., на что отвѣчалъ чей-то бабій голосъ.

Справившись на картѣ, по какой дорогѣ идти, мы спустились съ Сулажа по такой-же пустынной дорогѣ.

-- Какъ встрѣтимъ ручеекъ, такъ и чай пить будемъ, -- говорю я Иванъ Григорьичу.

Но ручейка не было. Среди обглоданнаго скотиной тощаго кустарника валялись облѣпленные мохомъ валуны. Тамъ и сямъ изъ-подъ тощей почвы высовывался голый черепъ матерой скалы, горной породы, слагавшей эту каменистую страну. Въ канавѣ и болотцахъ стояла ржавая вода, и, поглядывая на нее, я думалъ объ Александрѣ Македонскомъ, которому принесли воду изъ лужи, а онъ ее вылилъ.

-- Ежели ручья не будетъ, станемъ эту воду пить,-- говорю я спутнику.-- Прокипятимъ и ладно.

-- И выпьемъ. Дивлюсь я только, сколько тутъ озеръ и болотъ, а ручьевъ нѣтъ,-- говоритъ Иванъ Григорьичъ.

-- А вотъ постойте, врѣжемся поглубже, такъ и рѣчки потекутъ,

Должно быть мы выпили-бы чаю на болотной водѣ, еслибы мужикъ, работавшій на дорогѣ, не указалъ намъ "чуда природы".

Возлѣ дороги на голомъ камнѣ лежала плитка сланцу. Поднявъ этотъ черепокъ, мы увидѣли въ камнѣ трехгранную ямку, наполненную чистой холодной водой. По непримѣтной щели сочилась она изъ камня, скатываясь на мохъ прозрачной слезой. Возлѣ лежалъ берестяной ковшичекъ, сдѣланный кѣмъ-то на потребу прохожихъ.

-- Наши знаютъ, -- говорилъ мужикъ,-- какъ въ городъ или оттолѣ идутъ, завсегда тутъ пьютъ. Изъ камня Богъ выжалъ,-- продолжалъ онъ, усаживаясь въ канаву съ цѣлью отдохнуть и покалякать.

Иванъ Григорьичъ наломалъ сучьевъ и сложилъ маленькій огонь, но о томъ, что костеръ горѣлъ можно было судить только по жидкому дыму, стлавшемуся по сѣрому камню -- такъ ярко озаряло солнце сѣрый сѣверный пейзажъ. Низкій кустарникъ не давалъ тѣни, и мы лежали на солнопекѣ, посматривая скоро-ли вскипитъ чай, да калякая съ мужичкомъ о дорогѣ, о ихъ житьѣ-бытьѣ и о прочихъ разностяхъ Иванъ Григорьичъ разстегнулъ сакъ и вынулъ харчи, состоявшіе пока изъ булки, сыру и колбасы, и когда изъ прямого носа чайника показалась струйка пара, мы могли наконецъ залить мучительную жажду.

Долго еще дорога тянулась по пустырямъ, затѣмъ начались луга, рощи, и впереди насъ мелькнулъ одинокій пѣшеходъ въ бѣлой рубахѣ, съ пилой на плечѣ. Мы нагнали его и разговорились. Это былъ глупый парень карелъ по имени Хрисанфъ. Онъ шелъ изъ города, гдѣ путался съ недѣлю въ поискахъ за работой, и не найдя никакой, да проѣвъ деньги, возвращался вспять. Иванъ Григорьичъ немедленно принялся пытать его: что да какъ живете, много-ли земли, что работаете, сколько платятъ, но изъ парня трудно было вымотать что-либо, и присталъ онъ къ намъ, шедшимъ скорѣе его, либо по инстинкту, какъ иногда пристаетъ чужая собака, которой веселѣе идти хоть съ чужими да съ людьми, либо въ надеждѣ поживиться чѣмъ-нибудь отъ насъ.

Вдали показалось село Шуя. Широкая рѣка спокойно текла по серединѣ его, раздѣляя село на двѣ части. По рѣкѣ медленно и рѣдко плыли бревна, проходя подъ длиннымъ мостомъ, по которому мы перебрались на ту сторону.

Было около 5 часовъ, но жара еще не спала Дорога наша вилась по берегу рѣки мимо часовни, мимо бань, развѣшанныхъ сѣтей и лодокъ. Но другую сторону тянулись крестьянскіе дома. Жажда, вызываемая обильнымъ потомъ, загнала насъ на крылечко высокаго дома, куда пожилая баба вынесла намъ изъ погреба двѣ крынки холоднаго молока. Появленіе наше вызвало, вскорѣ другихъ обитателей дома -- двухъ дѣвушекъ и дѣвочку; въ сосѣдней избѣ нѣсколько бабьихъ лицъ, припавъ къ стеклу, жадно разсматривали насъ, перекидываясь замѣчаніями. Надувшись молока и обтеревъ молочные усы, мы стали разминать ноги и осматриваться по сторонамъ. Позади высокой двухэтажной избы съ чисто и даже затѣйливо убранными горницами, съ цвѣточными горшками, занавѣсками, картинками, находился большой сарай подъ одной крышей съ ней. Сарай былъ тоже двухэтажный и въѣзжали въ его широкія ворота по наклонному помосту. Баба наша исчезла, и когда мы пошли расплачиваться, то нашли ее и еще другую почтенную женщину въ этомъ сараѣ за станомъ.

-- Вотъ что тетка, сиди ты такъ, а дѣвушки пускай станутъ сзади, я васъ сейчасъ сыму на картинку.

Баба усмѣхнулась серьезно, но съ удовольствіемъ, а дѣвушки, узнавъ въ чемъ дѣло, побѣжали "наряжаться".

-- Не стоитъ,-- говорю имъ, -- эдакъ лучше будетъ.

-- Пущай одѣнутся, ты намъ картинку пришли, мы ее въ горницѣ повѣсимъ.

-- Пришлю обязательно, коли выйдетъ что.

Дѣвушки скоро явились въ другихъ платьяхъ, съ заплетеными косами, въ платочкахъ,-- и дѣвочку принарядили. Я ихъ разставилъ, наказалъ стоять смирно, и затѣмъ: чикъ-чикъ, и готово. Вотъ и портреты ихъ на фонѣ темнаго сарая; это все русскіе типы, потому что Шуя населена русскими, а не карелами. Это первое знакомство съ населеніемъ края произвело на насъ самое хорошее впечатлѣніе: бабы и дѣвицы держали себя съ серьезнымъ, естественно простымъ достоинствомъ, какое мы встрѣчали потомъ вездѣ среди крестьянъ, и это было очень пріятно.

Между тѣмъ рѣзвыя ножки наши притомились, и въ подошвахъ стало что то покалывать, точно туда насыпали крупнаго песку. По настоящему, отмахавъ около 15 верстъ, намъ-бы слѣдовало сдержать свою прыть и ночевать въ Шуѣ, подобно Хрисанфу, который завернулъ къ какой-то своей теткѣ. Но жадность путешественника тянула меня впередъ. Я расчитывалъ, что въ первое время мы будемъ проходить по 30 в. въ день, а затѣмъ дойдемъ и до 50, но дѣйствительность вскорѣ разрушила эти мечты. Великъ ли грузъ въ 20 фунтовъ, а между тѣмъ попробуйте протащить его верстъ 35! Иванъ Григорьевичъ страдалъ хуже моего. Онъ занялъ сапоги у знакомаго, и они были ему велики. Нѣсколько разъ уже онъ останавливался и совалъ туда траву, сѣно, ворча себѣ подъ носъ разныя нелегкія по адресу своихъ щегольскихъ сапогъ, которыя, однако, судя по виду ихъ, уже довольно таки пожили на свѣтѣ.

-- Што, заночуемъ што-ли?

-- Зачѣмъ, мы пойдемъ полегоньку, къ вечеру будемъ въ Косалмѣ, тамъ и станемъ.

-- Да вѣдь у васъ ноги-то того.

-- Ноги... ноги ничего, а вотъ сапоги проклятые, взялъ я ихъ, велики они мнѣ.

-- Ну такъ идемъ!

И мы пошли дальше.

Между тѣмъ характеръ мѣстности сталъ мѣняться. Верстъ черезъ пять лѣсной дороги мы выбрались на узкій каменный перешеекъ, который, словно плотина, тянется на сѣверо-востокъ, раздѣляя два большихъ длинныхъ озера: Кончезеро лежало направо, Укшезеро -- налѣво и тянулось на югъ. Казалось, мы попали въ Финляндію. Темный матерой камень громоздился утесами, обнажая трещины, въ которыя, какъ змѣи, впились корни деревьевъ и кустовъ. Громадныя глыбы, сглаженныя, одѣтыя мохомъ, лежали среди веселой поросли березы и ольхи, и стройныя ели и красныя сосны отчетливо рисовались на алѣвшемъ вечерней зарею небѣ. Дорога вилась по берегу озера, подымалась въ гору, переваливала черезъ каменный кряжъ и выходила къ другому озеру, гладкая поверхность котораго, обрамленная темными берегами, отражала вечернее небо. Мы шли, любуясь этой чудной картиной. Въ одномъ мѣстѣ каменный валъ круто нависалъ надъ дорогой, и изрытые бока его были одѣты удивительно разнообразными мхами; особенно поразила насъ бѣло-желтая плѣсень, которая покрывала и свѣшивалась съ утеса, словно кто-то облилъ его сметаной. Низъ утеса былъ подточенъ и темнѣлъ длинной впадиной-бороздой. Должно быть его подточила вода въ тѣ времена, когда уровень Кончезера стоялъ выше. Какіе-то шутники подперли свисшую громаду жердочками и палками.

-- Смотрите-ка Николай Ильичъ, какъ ловко устроено, теперь насъ тутъ не задавитъ; вполнѣ, можно сказать, безопасно пройдемъ,-- замѣчаетъ Иванъ Григорьичъ.

Мы смѣемся и отдаемъ дань удивленія сообразительности олончанъ. Я хочу снять эти удивительные утесы, но уже темно, пожалуй, не выйдетъ, а вмѣсто нихъ снимаю Ивана Григорьича, поставивъ его на камнѣ такъ, чтобы фигура его вырѣзалась на небѣ и свѣтлой поверхности Кончезера. Затѣмъ онъ снимаетъ меня, но съ непривычки рука у него дрогаетъ, и мой портретъ не выходитъ.

Ужъ вечерѣетъ, садится роса. Мы прошли мимо поселка, усѣвшагося на низкомъ побережьи Кончезера. По картѣ значится Шуйская Чупа. Чупой здѣсь зовутъ концы длинныхъ озеръ, возлѣ которыхъ обыкновенно стоятъ селенія. Слѣдующее поселеніе это имѣніе Царевичи, владѣлица котораго О. Н. Бутенева, проживающая въ Петербургѣ, дала мнѣ письмо на случай, еслибы мы захотѣли остановиться въ ея помѣстьи. Мы уже не идемъ, но плетемся, и къ мукамъ усталости присоединяется новое истязаніе: комары, которыхъ я отгоняю дымомъ трубки и вѣткой, а Иванъ Григорьичъ только вѣткой, но настолько неуспѣшно, что въ безсильной злобѣ извергаетъ по ихъ адресу цѣлые потоки самыхъ скверныхъ пожеланій. Это не вертлявые и прыткіе петербургскіе комары, которые осторожны, коварны и себѣ на умѣ, это наивные жители олонецкихъ болотъ и озеръ, которые въ сознаніи своей невинной природы съ откровенной медленностью садятся на все и сейчасъ-же приступаютъ къ сосанію. Оттого единымъ взмахомъ руки мы валимъ десятки труповъ ихъ съ рукъ, щекъ и шеи. И все же эти части, а особенно плечи, прикрытыя тонкой рубахой, уже зудятъ, и кое гдѣ запеклись пятнышки крови. Но о комарахъ дальше.

Наконецъ-то вотъ и Царевичи, вотъ и дача съ готической башней, стоящая высоко надъ озеромъ на голомъ сглаженномъ черепѣ скалы. Но она пуста, и въ окнѣ кухни видна только жена сторожа съ кучей ребятъ. Снявъ фотографію съ дачи и передавъ изумленной сторожихѣ поклонъ отъ "барыни", мы поплелись дальше и черезъ часъ добрались до Косалмы, нашей ночевки. Косалма удивительное мѣсто: здѣсь каменный перешеекъ, по которому мы шли нѣсколько часовъ, понижается и съуживается до 100 шаговъ въ ширину, и вода изъ Кончезера течетъ журчащимъ каскадомъ въ Укшезеро, которое лежитъ ниже на нѣсколько футовъ. Влѣво отъ дороги по сю и ту сторону каскада чернѣли въ свѣтломъ сумракѣ бѣлой сѣверной ночи зданія двухъ крестьянскихъ дворовъ, изъ которыхъ одинъ представлялъ почтовую станцію. Сюда мы и направили свои стопы, съ изумленіемъ поглядывая на груды бревенъ, безпорядочно наваленныхъ по берегу каскада; въ самомъ каскадѣ были уложены широкіе досчатые желоба, а въ нихъ поверхъ и между стиснутыхъ и сжатыхъ бревенъ кипѣла и шумѣла вода. Насъ приняла довольно ветхая старушка, видно было, что она привыкла къ прохожимъ и проѣзжимъ и знала, чего имъ требуется, а потому въ большой, еще не вполнѣ отдѣланной горницѣ вскорѣ уже кипѣлъ самоваръ и шипѣла, яичница, и запахъ ея, смѣшиваясь съ ароматомъ свѣжаго смолистаго дерева, манилъ къ ѣдѣ и покою. Но сперва мы вымылись въ каскадѣ. Какое наслажденіе погружать искусанныя комарами руки въ холодную воду и лить ее пригоршнями на голову, шею и пылающее лицо! Пока мы закусывали, старушка протащила мимо насъ въ смежную комнатку перины, ватныя, крытыя ситцевыми лоскутами одѣяла и подушки и устроила намъ на полу подъ разбитымъ окномъ, въ которое вѣтеръ съ озера вдувалъ прохладу, шумъ воды и комаровъ, двѣ заманчивыхъ постели.

Поужинавъ и попивъ чайку, мы вышли на воздухъ. Тихая бѣлая ночь была такъ хороша, что несмотря на усталость, не хотѣлось уходить въ душную избу. На каскадѣ возлѣ полуразрушенной мельницы какой-то мужикъ длиннымъ коломъ выворачивалъ застрявшія бревна. Бревна медленно двигались по желобу, стискивали другъ друга на поворотахъ и затирались такъ основательно, что казалось, никакія человѣческія силы не пропихнутъ ихъ дальше. Мужикъ подпускалъ подъ нихъ свой колъ, вонзалъ его въ промежутки, топилъ одни бревна подъ другія и въ концѣ концовъ добивался того, что спертыя бревна, вертясь и колыхаясь, уходили дальше въ пѣну каскада, а на ихъ мѣсто появлялись новыя, и вся исторія начиналась снова. Мы подивились генію строителя желоба, который не съумѣлъ устроить такъ, чтобы бревна проходили съ Кончезера на Укшъ быстро и не мѣшая одно другому, но, зараженные титаническими усиліями рабочаго, взяли тоже по колу и принялись ковырять и спускать бревна, да такъ увлеклись этой заманчивой работой, что провозились за ней часа полтора.

-- Ну, Иванъ Григорьичъ, айда спать!

-- Идемте.

Наступилъ вожделѣнный моментъ отхода ко сну, но не тутъ-то было: хочу содрать съ ногъ сапоги, а они не лѣзутъ.

-- Иванъ Григорьичъ, будьте отцомъ роднымъ, помогите!

Иванъ Григорьичъ, шутя, кобенится.

-- Што, будете знать какъ по Олонецкимъ губерніямъ пѣшкомъ ходить. Вотъ не сыму и лягете такъ, а утромъ не встанете.

Я сажусь на стулъ, а Иванъ Григорьичъ, ухватившись за правую ногу, начинаетъ отрывать ее отъ туловища.

-- Ой-ой! Легче, легче!

-- Ничего, держитесь за стулъ.

Но стулъ наклоняется и грозитъ свалить меня на полъ. Я пересаживаюсь на лавку, а Иванъ Григорьичъ, осторожно раскачивая сапогъ, сдираетъ его наконецъ съ опухшей ноги. Послѣ правой ноги наступаетъ очередь лѣвой. Каторжникъ, съ котораго послѣ тяжкой неволи сняли тяжелыя цѣпи, испытываетъ, должно быть, такое-же чувство легкости, какое я ощущаю теперь. Начинаю изслѣдовать ноги -- пятка, подошва и пальцы въ большихъ бѣлыхъ пузыряхъ, подъ которыми упруго движется жидкость, причиняя невыносимую рѣзь.

-- Ну, Иванъ Григорьевичъ, крышка, какъ завтра пойдемъ?

Но у Ивана Григорьича положеніе дѣлъ еще хуже.

-- Какъ пойдемъ? А вотъ застрянемъ въ этой Касалмѣ, пока мозоли не пройдутъ.

Смѣясь и подшучивая надъ своими ногами, надъ комарами, которые уже поютъ подъ потолкомъ, мы залѣзаемъ подъ одѣяло и вскорѣ засыпаемъ подъ пѣнье комаровъ и журчанье каскада.

Утромъ, натянувъ съ неимовѣрнымъ усиліемъ на больныя ноги сапоги, мы вышли на озеро и первымъ дѣломъ осмотрѣли странное плавучее сооруженіе, оказавшееся машиной для черпанія со дна озера желѣзной руды. Эта "озерная руда" устилаетъ дно многихъ озеръ нашего озернаго края и Финляндіи, и много ея добываютъ крестьяне самодѣльными снарядами съ плавучихъ плотовъ для продажи на заводы. Обиліе этой озерной и еще другой "болотной" руды было причиной, почему древніе жители сѣверо-запада Россіи, "чудь", занимались добываніемъ изъ нея желѣза. Костеръ, разведенный въ ямѣ на днѣ прежняго болота или озера на слоѣ этой руды могъ быть причиной самаго открытія желѣза и искусства его обработки. Жаръ огня и куча тлѣющихъ углей выдѣлили изъ руды желѣзо, и дикіе звѣроловы могли неоднократно замѣтить, что послѣ разведеннаго въ такомъ мѣстѣ костра тамъ оставался новый камень, мягкій какъ воскъ въ огнѣ и звонко-твердый, когда остынетъ.

Что открытіе желѣза у чуди произошло подобнымъ образомъ на это указываетъ миѳъ о желѣзѣ въ народныхъ финскихъ былинахъ, извѣстныхъ подъ общимъ именемъ "Калевала". Вотъ что разсказываютъ тамъ объ открытіи желѣза и о томъ, почему оно приноситъ зло міру, облегчая людямъ жестокое дѣло войны:

Финская руна о желѣзѣ.

"Старый мудрый пѣвецъ и волшебникъ Вейнемейненъ быстро катилъ на своихъ легкихъ санкахъ изъ холодной Пойолы, снѣжнаго царства злой вѣдьмы Лоухи. Вдругъ до слуха его долетѣли звуки чудесной пѣсни, звѣневшей гдѣ-то высоко надъ нимъ. Взглянувъ на небо Вейнемейненъ увидѣлъ на немъ широкую блестящую радугу, а на радугѣ сидѣла прекрасная дѣвушка, дочь Лоухи; она пряла, и золотая нить пряжи вилась къ ней съ неба отъ яркой звѣзды.

-- Спустись, красавица, ко мнѣ!-- взмолился старикъ.

-- Зачѣмъ?

-- Поѣдемъ со мною домой и будь моей женою.

На это дѣва смѣясь отвѣчала:

-- Однажды на закатѣ солнца я сбирала въ рощѣ цвѣты. На деревѣ щебеталъ дроздъ. Щебеталъ онъ о томъ, кому живется лучше, дѣвушкѣ или женѣ. "Жизнь дѣвушки въ домѣ родителей яснѣй и безмятежнѣй весенняго дня, а невѣсткѣ въ домѣ мужа холоднѣе желѣза въ морозной день". Такъ щебеталъ дроздъ. Вотъ если ты, старикъ, расщепишь конскій волосъ тупымъ концомъ ножа, свяжешь яйцо узломъ, сдерешь съ гранитной скалы бересту и наколешь кольевъ изо льда, тогда, пожалуй, я выйду за тебя.

Мудрый Вейнемейненъ принялся за работу. Раздвоилъ волосъ, связалъ яйцо узломъ, надралъ со скалы бересты и нарубилъ цѣлую груду кольевъ изо льда.

Увидавъ это дѣвушка засмѣялась и сказала: "сдѣлай еще лодку изъ моего веретена и спусти ее въ воду, не касаясь ея руками".

Принялся за работу Вейнемейненъ. Два дня работа шла успѣшно, но на третій день злой завистливый лѣшій Хіизи прикоснулся къ топору старика, и желѣзо глубоко вонзилось въ колѣно Вейнемейнена. Кровь полилась ручьями изъ глубокой раны. Чтобы остановить ее Вейнемейненъ запѣлъ заклинанія, но онъ никакъ не могъ припомнить нѣсколько словъ о происхожденіи желѣза, и оттого кровь не останавливаясь текла ручьемъ, и силы его слабѣли. Приложивъ къ ранѣ плюсникъ и мохъ, онъ съ трудомъ дотащился до ближней деревни. Но и тамъ никто изъ стариковъ не могъ напомнить ему забытыхъ словъ, пока онъ самъ отъ боли и страданія не вспомнилъ ихъ. И вотъ онъ запѣлъ могучую руну о происхожденіи желѣза:

-- Все въ мірѣ родилось отъ воздуха, отъ него произошла вода, потомъ огонь и наконецъ желѣзо. Укко, владыко неба, отдѣлилъ воду отъ воздуха и землю отъ воды, а потомъ приступилъ къ сотворенію желѣза, котораго еще не существовало на землѣ. Онъ потеръ рукою лѣвое колѣно, и изъ него явились три дѣвы. Выступивъ на край неба они стали орошать землю молокомъ. Первая источала молоко черное -- изъ него произошло мягкое желѣзо; вторая молоко бѣлое -- изъ него образовалась сталь; третья молоко красное -- изъ него сплавилось хрупкое желѣзо. Вскорѣ желѣзо пожелало сойтись со своимъ старшимъ братомъ, огнемъ. Но огонь былъ свирѣпъ, пылая яростью онъ кинулся на желѣзо; въ страхѣ оно кинулось отъ него прочь и попряталось въ обширныхъ болотахъ, въ такихъ трясинахъ, на днѣ рудниковъ и въ трещинахъ утесовъ, гдѣ дикіе лебеди и гуси вьютъ свои гнѣзда. Много вѣковъ пролежало желѣзо въ болотѣ, дикіе звѣри, лоси, волки и медвѣди ходили по нему, оставляя слѣды, и въ эти слѣды набиралось желѣзо. Но вотъ родился на свѣтъ съ клещами и мѣднымъ мопотомъ въ рукѣ вѣщій кузнецъ Ильмариненъ. Быстро росъ онъ, такъ быстро, что уже на другой день по рожденіи строилъ себѣ кузницу. На болотѣ онъ увидѣлъ слѣды волка и медвѣдя. Подошелъ онъ поближе къ этимъ слѣдамъ, и къ удивленію своему замѣтилъ въ нихъ ржавчину. Изъ любопытства онъ собралъ ее, принесъ къ своему горну и положилъ на уголья. Раздувая съ силой мѣхи, Ильмариненъ вскорѣ увидѣлъ, что ржавчина превращается въ жидкую искрящуюся массу желѣза. И вдругъ желѣзо взмолилось къ нему человѣчьимъ голосомъ, прося прекратить эти мученія на яркомъ огнѣ. Взявъ съ желѣза клятву, что оно никогда не повредитъ своему повелителю, Ильмариненъ вынулъ его изъ горна и принялся ковать изъ него топоры, подковы и лемехи для плуговъ. Чтобы закалить желѣзо, Ильмариненъ послалъ пчелку собрать меду съ цвѣтовъ. Но злой духъ Хіизи подслушалъ, его приказаніе и послалъ послушную ему осу собрать змѣинаго яду Ильмариненъ принялъ осу за пчелку и влилъ змѣиный ядъ въ воду, въ которой должно было закалиться желѣзо. Вотъ причина коварства желѣза; вотъ почему оно забыло свою клятву и, возставъ противъ своего обладателя, проливаетъ его кровь въ жестокихъ войнахъ".

Любопытно, что эта желѣзная руда сама нарождается въ озерахъ и болотахъ, такъ что, если ее выбрать, то черезъ нѣкоторое довольно продолжительное время она снова отложится на днѣ. Вотъ какъ объясняется это странное явленіе:

Какъ извѣстно, вся поверхность Финляндіи и смежныхъ съ нею частей Олонецкой и Архангельской губерніи сложена изъ древнихъ кристаллическихъ породъ, именно изъ гранита {Главныя составныя части гранита и гнейса составляютъ минералы: полевой шпатъ, кварцъ и слюда; гнейсъ отличается отъ гранита тѣмъ, что въ немъ замѣтна нѣкоторая слоистость. Діоритъ состоитъ изъ полевого шпата (но другого, чѣмъ въ гранитѣ) и роговой обманки, діабазъ -- изъ такого же полевого шпата, какой въ діоритѣ и авгитѣ, а мелафиръ не столько отличается отъ діабаза своими составными частями, сколько строеніемъ; въ его темной, зеленоватой или бурой массѣ наблюдается много отдѣльныхъ кусковъ въ видѣ миндалинъ, состоящихъ изъ разныхъ минераловъ. Это оттого, что мелафиръ вылился нѣкогда на земную поверхность въ видѣ огненно-жидкой пузыристой лавы, и въ этихъ пузыряхъ уже потомъ просачивающаяся вода отложила разные минералы: известковый шпатъ, агатъ, халцедонъ, аметистъ, горный хрусталь и даже мѣдь и серебро.} и гнейса; мѣстами между ними попадаются и другія древнія кристаллическія породы, какъ напр. діоритъ, діабазъ и мелафиръ. Поверхъ ихъ на всемъ Финно Скандинавскомъ массивѣ залегали нѣкогда болѣе молодыя и болѣе мягкія слоистыя породы, которыя впослѣдствіи исчезли; ихъ, такъ сказать, содралъ обширный ледникъ (именно потому что они были мягкія), покрывавшій нѣкогда всю эту область мощной толщей льда и снѣга. Всѣ указанныя выше кристаллическія породы заключаютъ въ своемъ составѣ примѣсь желѣза въ видѣ различныхъ соединеній. Когда такая порода разрушается отъ дѣйствія воздуха и воды, какъ говорятъ, вывѣтривается, то дождевыя и проточныя воды, проникая въ трещины утесовъ, довольно легко растворяютъ соли закиси желѣза, тѣмъ легче, чѣмъ больше содержится въ водѣ углекислаго газа (а примѣсь его есть во всякой водѣ). Эти воды собираются въ рѣки, рѣки втекаютъ въ озера, и если стокъ изъ озеръ ничтоженъ, то вода надолго остается въ озерѣ. Но дно лѣсного озера, а тѣмъ паче болота, всегда усѣяно медленно гніющими остатками растеній и животныхъ, а эти вещества обладаютъ способностью превращать закись желѣза въ окись, которая мало растворима въ водѣ и потому садится на тѣ самыя предметы, которыя послужили причиной ея выдѣленія. Она обволакиваетъ ржавымъ слоемъ полусгнившія листочки, наростаетъ въ нихъ и на нихъ и въ концѣ концовъ образуетъ лепешки, похожія на монеты, почему ее и называютъ "денежной рудой". Если руда садится на песчинки, то образуетъ "бобовую руду". Само собой понятно, что озеро съ такой рудой представляетъ неисчерпаемый источникъ ея, и это до тѣхъ поръ, пока въ него притекаетъ вода, содержащая закись желѣза. Многія озера Олонецкаго края обладаютъ этимъ свойствомъ, обладаетъ имъ и Укшезеро.

Машина, которую мы осмотрѣли, была выписана изъ заграницы и стоила колоссальныхъ денегъ, но пользы отъ нея. кажется, мало, такъ какъ она не приспособлена къ нашимъ озерамъ и часто портится, а чинить ее здѣсь некому. Предполагалось, что она будетъ добывать руду для Кончезерскаго чугунно-плавильнаго завода. И сейчасъ она стоитъ, протянувъ надъ озеромъ свои гигантскія желѣзныя руки, словно благословляя его плодить въ своихъ нѣдрахъ руду. Машина стояла у пристани въ тихой заводи, отдѣленной отъ остального озера грядой длинныхъ, вытянутыхъ въ линію острововъ. Еще вчера вечеромъ, вглядываясь въ ихъ очертанія, я заподозрилъ въ нихъ такъ называемые "бараньи лбы". Теперь при дневномъ свѣтѣ подозрѣніе смѣнилось увѣренностью, и хотя по маршруту намъ было пора выступать въ походъ, но я рѣшилъ лучше потерять дорогое время, но не упустить случая изучить этихъ явныхъ свидѣтелей бывшей здѣсь нѣкогда ледниковой эпохи.

Кстати на берегу валялась лодка, мы спихнули ее въ воду, Иванъ Григорьичъ сѣлъ за весла, и спустя пять минутъ носъ нашего судна ткнулся въ каменную грудь большого острова. Издали дикій гранитный островъ, поросшій соснами и можевельникомъ, невольно вызывалъ своимъ видомъ представленіе о "чудо-юдо рыбѣ китѣ", у которого "частоколы въ ребра вбиты", а возлѣ него точно киты дѣтки, слѣдующія за матерью, выставляли надъ водой свои гладкія спины мелкіе островки.

-- Что такое бараньи лбы? спрашиваетъ меня Иванъ Григорьичъ.

Пока мы тащимъ лодку на колкій щебень и продираемся сквозь чащу кустарника по хаотически изрытому камню скалы, я читаю Иванъ Григорьичу краткую лекцію о ледниковомъ періодѣ. Онъ, впрочемъ, кое что знаетъ объ этомъ, читалъ по книгамъ и схватываетъ мысли налету, съ любопытствомъ разсматривая ясныя свидѣтельства самой природы о томъ, чего не могъ видѣть и не видѣлъ человѣкъ.

-- Видите ли, вся эта страна была покрыта громаднымъ ледникомъ. Ледника вы не видали, и я не видалъ, но читалъ въ геологіи, есть такая наука о земной корѣ...

-- Знаю, знаю.

-- Ну и прекрасно! Ледниковъ много въ горныхъ странахъ и большею частью по сосѣдству морей, но такого ледника, какой залегалъ здѣсь, мы теперь на свѣтѣ не найдемъ, развѣ что у южнаго полюса. По примѣрнымъ расчетамъ онъ занималъ пространство въ 115.000 кв. миль, а это знаете сколько?

-- Сколько?

-- На 15 000 кв. миль больше всей Европейской Россіи.

-- Ничего ледничекъ былъ.

-- Да. Вродѣ него, но поменьше есть теперь ледникъ въ Гренландіи....

-- Гдѣ этиисамые самоѣды...

-- Не самоѣды, а эскимосы, и Нансенъ, который нѣсколько лѣтъ тому назадъ пересѣкъ южную Гренландію поперекъ, исчисляетъ толщу льда и снѣга въ тѣхъ мѣстахъ до 1900 метровъ, такъ примѣрно немногимъ больше полуторы верстъ. Вотъ посмотрите на это облачко, это низкое кучевое облако, значитъ ледникъ тотъ примѣрно до него.

Иванъ Григорьичъ смотритъ наверхъ и что-то соображаетъ.

-- И этотъ ледъ не лежитъ неподвижно, а ползетъ, и не то что ползетъ, а течетъ. Дойдетъ до моря, впятится въ воду, а вода его выталкиваетъ, выпираетъ, наверхъ, дескать, ты легче меня, такъ не ползи по дну, а плыви. Ледъ со страшнымъ грохотомъ обламывается, качаясь всплываетъ, кружится, кувыркается, такъ, что все море кругомъ точно кипитъ, а потомъ, какъ установится, плыветъ...

-- Ледяная гора...

-- Вотъ, вотъ, а на ней плывутъ пассажиры...

-- Тюлени, стало быть, бѣлые медвѣди...

-- Да и эти, но есть и мертвые, замороженные пассажиры. Это камни и всякая мелочь: илъ, песокъ, щебень... Когда ледъ еще ползъ или текъ по Гренландіи, онъ облѣплялъ неровности почвы, напиралъ на нихъ, срывалъ, соскребалъ, а все сорванное вмерзало въ него, такъ что еслибы можно было перевернуть всю толщу этого льда низомъ наверхъ, то онъ обнаружилъ бы сходство съ напильникомъ, на которомъ набиты крупныя, мелкія и мельчайшія насѣчки. Конечно, вы понимаете, что дѣлается съ поверхностью земли, когда ее точитъ такой напилокъ и точитъ все въ одну сторону, туда, куда ползетъ ледъ.

Въ это время мы успѣли пробраться къ сѣверо-западному концу острова и очутились на округло покатой, какъ конецъ яйца, скалѣ, спускавшейся пряхмо въ озеро.

-- Вотъ, смотрите, я сейчасъ, не вынимая компаса, скажу вамъ, что этотъ "лобъ" смотритъ на сѣверо-сѣверо-западъ и туда же уставились всѣ эти бороздки и штрихи, которые вы видите на этой гладкой поверхности.

Мы нагибаемся и ощупываемъ эти неровности руками, затѣмъ я вынимаю компасъ, и мы удостовѣряемся, что направленіе указано вѣрно.

-- Замѣтьте, что и острова и озера и тотъ каменный перешеекъ, по которому мы вчера тащились, и, вотъ сейчасъ посмотримъ на карту, рѣки и длинные холмы, озы, по здѣшнему сельги, и губы Онежскаго озера, все, все въ этомъ краю вытянуто въ томъ же направленіи. Какъ по вашему это объяснить?

-- Неужто-жъ все ледникъ сдѣлалъ?

-- А ужъ это какъ угодно. Если не желаете вѣрить глазамъ и разсужденію, то какъ вы мнѣ объясните, почему этотъ сѣверо-западный конецъ острова, и не у одного него, а, изволите видѣть, у всѣхъ, сколько ихъ тутъ есть, именно эти концы гладкіе, какъ яйцо или бараній лобъ, и исчирканы параллельными штрихами, а задніе концы, юговосточные, естественно неровные.

-- Н-да, стало быть съ этой самой стороны ледникъ и напиралъ.

-- Напиралъ, бороздилъ, чиркалъ, шлифовалъ, содралъ, что лежало поверхъ, въ ложбинахъ и долинахъ вытеръ наносы до каменнаго дна, такъ что потомъ въ нихъ могла скопиться вода, словомъ, куда кругомъ ни глянь, на все наложилъ онъ свою тяжелую руку. Да и эти скалы не устояли бы, еслибы онъ не стаялъ.

-- Но, скажите Николай Ильичъ, по какой же причинѣ сдѣлался такой ледникъ и по истеченіи времени исчезъ?

-- Это я вамъ разскажу потомъ, вотъ пойдемъ по дорогѣ, скучно станетъ, и заведемъ рѣчь объ этихъ вещахъ, а сейчасъ надо фотографіи снимать.

Мы пробираемся къ лодкѣ и объѣзжаемъ всѣ островки, дѣлая съ нихъ снимки, а затѣмъ торопливо направляемся къ берегу, потому что уже около полудня. Но выбраться такъ скоро изъ Косалмы намъ не удалось: по случаю воскреснаго дня хозяева были дома и пригласили насъ откушать ихъ хлѣба-соли. Мы переглянулись съ Иванъ Григорьичемъ: "что-жъ, думаемъ, пошли знакомиться со страной и народомъ, надо посмотрѣть, чѣмъ питаются олонецкіе крестьяне". Въ большой избѣ за столомъ посерединѣ ея уже сидѣла семья хозяина, мужика среднихъ лѣтъ, по имени Петръ Гавриловъ Михаилинъ, и два рабочихъ, карела, мы присѣли, положили на колѣни вмѣсто салфетки длинное полотенце, общее для всѣхъ обѣдающихъ, и получили отъ хозяйки по деревянной ложкѣ, которою принялись степенно и въ очередь черпать изъ большой миски жидкую, грязно-сваренную уху, заѣдая ее очень грубымъ чернымъ хлѣбомъ. Хозяинъ и работники по случаю праздника роспили небольшую бутылочку водки, угостили и меня; пили благоговѣйно, крестясь передъ чашкой и крякая по осушеніи ея. Чашку съ ухой хозяйка пополняла раза два, а потомъ подала тарелку съ мелкой рыбой, которая, очевидно, послужила матеріаломъ для ухи. Небрежно вычищенная рыба съ чешуей костями и нутромъ была прѣснаго вывареннаго вкуса, такъ что ѣсть ее не доставляло особаго удовольствія, но наши сотрапезники, очевидно, были довольны ею, потому что ѣли ее и все время, не стѣсняясь, громко рыгали. Эту рыбу,-- все больше окуньки и ерши,-- они заѣдали "кокачами", длинными пирогами изъ чернаго тѣста, начиненными кашей. Какъ ни былъ я голоденъ послѣ жидкой ухи и рыбы, но откусивъ кусокъ этого пирога, не зналъ какъ проглотить его -- до того изъ рукъ вонъ плоха эта снѣдь: прѣсное тѣсто не пропечено, каша сухая, черствая. Бесѣда за столомъ велась о ѣдѣ и охотѣ: хозяйка перечислила нѣсколько блюдъ, по ея словамъ очень вкусныхъ, которыя готовятся въ разные праздники, въ томъ числѣ какія-то "калитки", съ которыми мы познакомились впослѣдствіи, а хозяинъ разсказалъ, какъ онъ зимой убилъ медвѣдя.

-- Выстрѣлилъ въ него, а онъ стоитъ, только когти въ снѣгъ запускаетъ, какъ стоялъ, такъ и замерзъ, потомъ ужъ пришли съ него шкуру снимать.

-- Изъ управы 15 р. дали, замѣчаетъ хозяйка, съ одобреніемъ и гордостью поглядывая на мужа.

Что убитый медвѣдь остался стоять на ногахъ, да такъ и замерзъ, показалось мнѣ подозрительнымъ, но не платить же за гостепріимство недовѣріемъ, и я промолчалъ. Впослѣдствіи намъ пришлось немало слышать о медвѣдяхъ, и тогда же случайно выяснилось, что этого медвѣдя убилъ вовсе не нашъ Михаилинъ, а другой охотникъ, Михаилинъ же только присутствовалъ на охотѣ загонщикомъ или чѣмъ-то въ этомъ родѣ. Съ тѣхъ поръ мы окрестили его въ своихъ разговорахъ "знаменитымъ охотникомъ на медвѣдей". Съ охоты на медвѣдей рѣчь перешла на охоту вообще.

-- У насъ на озерѣ утки подъ самой деревней, даве утромъ одна плавала.

-- Когда, сегодня?

-- Севодни, севодни.

-- Развѣ попробовать по ней изъ винтовки?

-- Отчего-жъ, можно.

Я побѣжалъ за винтовкой и патронами и въ сопровожденіи "знаменитаго медвѣжьяго охотника" вышелъ на озеро. Дѣйствительно, на камнѣ шагахъ въ полутораста сидѣла утка, а вдали плавали еще двѣ. И вотъ мы принялись палить по ней. Слабые звуки выстрѣловъ не вспугивали довѣрчивой птицы, а пульки, шлепавшія въ воду возлѣ нея, утка принимала за плескъ рыбы. "Знаменитый охотникъ на медвѣдей" стрѣлялъ хуже меня, даже когда прислонялъ винтовку къ сучку дерева. Раза два утка перелетала, мы подкрадывались къ ней, палили, но все съ тѣмъ же успѣхомъ, пока я не спохватился, что пора идти.

Иванъ Григорьичь уже сложилъ вещи по походному, и намъ оставалось только распрощаться и откланяться. Солнце палило немилосердно, ноги рѣзало при каждомъ шагѣ, и первыя версты мы испытывали невыносимыя мученія, но потомъ обошлось, и когда, спустя часа полтора поперегъ дороги, среди высокаго тѣнистаго березняка протянулся гремучій ручей, мы разложили огонекъ и залили жажду нѣсколькими кружками чая, прячась отъ комаровъ въ дыму костра. Что за прелесть эти привалы въ дѣвственномъ сѣверномъ лѣсу! Кругомъ тѣнь и прохлада, между бѣлыми стволами березъ темнѣютъ кусты можжевельника, съ котораго, если нарѣзать колючихъ вѣтвей его, да положить ихъ на костеръ, идетъ сизый пахучій дымокъ, особенно нелюбимый комарами. Возлѣ мелодично и ровно журчитъ ручей, и шумъ этотъ сливается съ шелестомъ листьевъ, когда по верхушкамъ деревьевъ пробѣгаетъ вѣтерокъ. Ни души кругомъ, даже не пахнетъ человѣкомъ; впрочемъ нѣтъ,-- вонъ по залитой солнцемъ дорогѣ идетъ какой-то пѣшеходъ.

-- Эге, говоримъ мы съ Иванъ Григорьичемъ, да это нашъ Хрисанфъ!

Фигура, качаясь въ неуклюжихъ сапожищахъ, подходитъ ближе, слышенъ сухой звукъ шаговъ, и Хрисанфъ, здороваясь, проходитъ мимо и садится за мостомъ на камешекъ. Мы убираемъ посуду и вещи и трогаемся въ путь уже втроемъ и часа черезъ два ходьбы по живописной дорогѣ, на которой я съ помощью своего аппарата увѣковѣчиваю Хрисанфа, мы выбираемся изъ лѣсу въ холмистую мѣстность, съ высотъ которой открывается живописный видъ на Конче-озеро. Вдали показываются строенія и бѣлая церковь Кончезера. Тутъ Хрисанфъ разстается съ нами и сворачиваетъ влѣво. Дорога вьется по холмамъ вверхъ, внизъ, и мы, изнемогая отъ зноя, усталости и груза, медленно приближаемся къ селенію. Вотъ и оно: бѣлая церковь направо, налѣво лавка и дома. Но это только часть селенія. Кончезеро расположилось на перешейкѣ у сѣвернаго конца озера Конче, а за перешейкомъ, къ сѣверо-западу -- новое длинное озеро, Пертозеро, воды котораго шумной бѣлой завѣсой стекаютъ въ Конче черезъ плотину, подъ длиннымъ высокимъ мостомъ. Самый заводъ, т. е. домна, стоитъ по ту сторону, а здѣсь находятся лишь обширные сараи съ рѣшетчатыми стѣнами, а сквозь нихъ виднѣются груды шоколадно-рыжей руды. За домной по ту сторону озера Конче, подъ живописно разорванными утесами растянулись въ длинный рядъ обывательскіе домишки. Но это мы увидѣли потомъ, а пока мы останавливаемся у лавки, возлѣ которой, по случаю праздничнаго дня, толпятся мужики.

Мужики затихаютъ и съ любопытствомъ поглядываютъ на насъ, а мы на нихъ. Всматриваясь въ ихъ лица, я замѣчаю два типа: русскій и финскій.

-- Вы русскіе?

Мужики молчатъ, переглядываются.

-- Русскіе или карелы?

-- Русскіе, русскіе, православные.

-- Давайте, я васъ сейчасъ сниму на карточки.

-- Что-жъ, можно.

-- Снимите меня, заявляетъ неожиданно и нѣсколько нахально стоящій въ сторонѣ парень; онъ одѣтъ щеголевато: въ пиджакѣ, при своихъ собственныхъ часахъ и цѣпочкѣ, въ новенькой фуражкѣ, хорошіе сапоги и гармонь подъ мышкой.

-- Нѣтъ, говорю, васъ мнѣ не надо.

Парень сконфузился, но сейчасъ же затѣмъ разозлился.

-- Тутъ нешто можно снимать, нешто не видите церковь, противъ церкви нельзя снимать! кипятится онъ.

Мужики загалдѣли, принимая мою сторону.

-- Какъ же это вы, вмѣшивается Иванъ Григорьичь, говорите, что противъ церкви нельзя снимать, а сами сейчасъ хотѣли сниматься?

-- Xo, xo, xo! Ловко! хохочетъ публика, а парень пытается защитить свое мнѣніе, но неудачно и стушевывается.

-- Евоный отецъ на озерѣ живетъ, самый богатый здѣсь, ну, вотъ и куражится, объясняютъ мужики, довольные тѣмъ, что сына богача осрамили.

Я выбираю трехъ мужиковъ русскаго типа и снимаю ихъ, а затѣмъ снимаю двухъ, по моему карелъ. Въ лавочкѣ мы беремъ табакъ и баранки и спрашиваемъ, гдѣ аптека. Уже на первыхъ порахъ начали обнаруживаться недостатки нашаго снаряженія; такъ изъ медикаментовъ имѣлся только хининъ, но не было ничего антисептическаго. А между тѣмъ пузыри на ногахъ, лопаясь, обнажали молодую кожу, засореніе которой угрожало воспаленіемъ. Надо было во что бы то ни стало устранить эту опасность. Аптеки, какъ аптеки, въ Кончезерѣ, конечно не оказалось, но здѣсь жилъ земскій врачъ съ фельдшеромъ и заводскій фельдшеръ. Сперва мы разыскали земскаго врача, обитавшаго во второмъ этажѣ большого дома, куда надо было "пропялиться" по лѣстницѣ, какъ сказалъ мнѣ маленькій мальчикъ въ сѣняхъ. Доктора дома не оказалось. Тогда я пошелъ на ту сторону села искать его фельдшера. Но дома либо были пусты, либо въ нихъ происходили праздничныя сцены. Такъ въ окно одной избы было видно, какъ два мужика, пьяныхъ до-нельзя, стояли качаясь по обѣ стороны стола и кланялись другъ-другу, не переставая орать пѣсню, въ которой звуки пьяной радости и горя такъ перемѣшались, что невозможно было опредѣлить, радуются ли пѣвцы или тоскуютъ.

-- Фершалъ въ гости уѣхалъ, сообщила мнѣ на его квартирѣ баба.

-- А гдѣ другой фельдшеръ живетъ.

-- На той сторонѣ, рядомъ съ лавкой.

-- О, Господи, это значитъ тащиться назадъ черезъ плотину.

Этотъ фельдшеръ, толстобородый, серьезный мужчина среднихъ лѣтъ, выслушавъ мою просьбу, немедленно пошелъ въ сосѣднюю комнату и отлилъ мнѣ въ скляночку немного карболки, которой у него у самого было мало. Отъ всякой платы онъ отказался и, узнавъ, что мы идемъ на Кивачъ, сообщилъ, что выше Кивача на Сунѣ есть еще два водопада, которые, хотя не такъ красивы, какъ Кивачъ, но очень стоятъ, чтобы взглянуть на нихъ.

-- Разъ вы забрались въ такіе края, то ужъ вполнѣ естественно обозрѣть и ихъ.

Я поблагодарилъ и ушелъ.

Пока мы бродили по заводу, солнце уже склонилось къ горизонту и золотило гладкое озеро, скалы и кресты на церкви. Было 9 часовъ, а до Кивача оставалось еще 20 верстъ.

На выходѣ изъ селенія, пока я снималъ фотографію съ воза съ сѣномъ на полозьяхъ, которыми по здѣшнему каменистому и неровному мѣсту часто замѣняютъ колеса, возлѣ насъ завертѣлся мужичекъ. Онъ еще раньше у лавки приставалъ къ намъ, предлагая доставить насъ въ лодкѣ на другой конецъ Пертозера, откуда до Кивача оставалось 5 верстъ. Тогда мы не согласились въ цѣнѣ, теперь же, измученные ходьбой по Кончезеру, уступили. Онъ посовѣтовалъ намъ зайти къ начальнику завода, горному инженеру Л., и взять у него билетъ на право воспользоваться павильономъ, т. е. казеннымъ домомъ, выстроенномъ на Кивачѣ для посѣтителей, не для такихъ, какъ мы съ Иванъ Григорьичемъ, а для высокопоставленныхъ. Не совсѣмъ понятно, зачѣмъ нужна эта формальность, потому что отказа въ билетѣ не бываетъ; между тѣмъ, необходимость запастись имъ заставляетъ останавливаться въ Кончезерѣ и безпокоить начальника завода, что должно стѣснять обѣ стороны. Билетъ выправили живо, а затѣмъ мы спустились съ крутого берега въ лодку, усѣлись, мужикъ, оказавшійся бывшимъ матросомъ, поплевалъ въ руки и пошелъ махать веслами. Лодка медленно шла по озеру, позади живописно догорало въ лучахъ солнца село, а впереди чернѣлъ высокій лѣвый берегъ Пертозера. Берега понемногу терялись, тамъ и сямъ на вороненой поверхности озера чернѣли точки -- утки и гагары, и когда мы проѣзжали достаточно близко отъ нихъ, я стрѣлялъ изъ винтовки, но безуспѣшно -- разстояніе было слишкомъ велико, даже при поднятомъ прицѣлѣ

Становилось холодно. Мы одѣли теплую одежу, а нашъ Харонъ равномѣрно махалъ веслами и разсказывалъ про здѣшнее житье-бытье. Онъ жаловался на отсутствіе заработковъ, на оскудѣніе рыбы въ озерѣ, разсказывалъ про заводъ, про начальника его, который, по его выраженію, былъ "душа человѣкъ", и, тыча пальцемъ вдоль берега, называлъ деревни и сельбиша.

-- Кабы вы семь лѣтъ тому пріѣхали, посмотрѣли бы Кончезеро. По окна вода стояла. Плотину прорвало, вода изъ Пертзера ушла въ Кончезеро, и всю деревню, что внизу, залило. Потомъ ужъ починили, ушла вода снова, слилась у Косалмы въ Укшезеро.

-- Какъ же видѣли, льется черезъ камень.

-- Ну вотъ. Ружье, баринъ, уберите, все одно тутъ ни утокъ, ни гагаръ нѣтъ. Самое глубокое мѣсто, тутъ имъ не водъ, не достать дна. Онѣ, вишь ты. ныряютъ, копаются на днѣ, а тутъ глыбко, и рыбы тоже нѣтъ. А вотъ налѣво двѣ горы, первая то Соколуха, а вторая Орелъ.

Дѣйствительно, лѣвый берегъ озера круто подымается въ гору и весь уставленъ густымъ темнымъ лѣсомъ. Неподвижныя мрачныя деревья, камни и утесы отражаются въ темномъ озерѣ. Дико и красиво.

-- Что это! Что это!

Поперекъ озера волнистымъ, змѣинымъ движеніемъ плыло что-то. Мы замерли, стараясь отгадать странный предметъ. Казалось, это плыла змѣя. Всматриваюсь пристально:

-- Бѣлка!

Дѣйствительно, по глади озера, пустивъ пушистый хвостъ по водѣ, быстро поребирая лапками, плыла бѣлка. Она плыла къ тому берегу, куда ее манилъ еловый лѣсъ, съ его большими смолистыми шишками. Странно, необычайно было видѣть этого маленькаго звѣрька, отважно пустившагося поперекъ озера, ширина котораго тутъ около двухъ верстъ. Нашъ гребецъ поворачиваетъ лодку и въ нѣсколько взмаховъ догоняетъ звѣрька. Бѣлка, почуя опасность, заторопилась, ясно виденъ испугъ въ маленькихъ черныхъ глазкахъ. Мужикъ наровитъ ударить бѣлку весломъ, но вмѣсто того поддѣваетъ ее, и звѣрекъ, пользуясь весломъ какъ точкой опоры, широкимъ, граціознымъ прыжкомъ падаетъ далеко въ воду.

-- Не трогай! Не трогай! Пусть плыветъ! Экая, въ самомъ дѣлѣ, смѣлая какая!

И нѣсколько минутъ мы смотримъ ей вслѣдъ. Спустя нѣсколько дней на обратномъ пути мы ѣхали ночью по другому озеру и опять встрѣтили плывшую черезъ него бѣлку.

Скоро три часа, какъ мы выбрались изъ Кончезера. Вотъ на берегу чернѣетъ деревня. Это Викшица -- цѣль нашаго плаванія. Еще четверть часа, и мы расправляемъ на берегу онѣмѣлыя долгимъ сидѣньемъ ноги. Но вотъ бѣда, нѣту мелкихъ расплатиться съ гребцомъ, и долго ходитъ онъ по спящей деревнѣ, стучитъ въ окна и пытается размѣнять золотой -- пять рублей. Изъ ближней избы выходитъ огромный босой, распоясанный мужикъ съ лохматой головой. Онъ, зѣвая и почесываясь, равнодушно подаетъ совѣты, пока нашему гребцу не удается, наконецъ, произвести требуемую финансовую операцію.

Лохматый мужикъ выводитъ насъ за деревню и показываетъ дорогу къ Кивачу, и вотъ, завѣсивъ затылокъ платкомъ отъ комаровъ, которые поютъ, трубятъ и воютъ кругомъ и сѣрой массой облѣпили наши спины и фуражки, мы плетемся по мягкой песчаной дорогѣ сквозь рѣдкій неподвижный лѣсъ березы и ольхи. Бѣлая ночь смотритъ съ неба и сквозитъ въ кружева недвижной въ сонномъ воздухѣ листвы.

Но, чу! Никакъ подымается вѣтеръ.

Слышите, лѣсъ зашумѣлъ. Однако, все тѣ же стоятъ неподвижныя деревья, не колеблятся, не качаются вершины ихъ, уснувшія подъ безсоннымъ свѣтлымъ небомъ. Но словно неосязаемое дуновеніе, сквозь чащу кустарника, промежъ темныхъ стволовъ плыветъ и льется симфонія далеко шумящаго моря.

-- Да это Кивачъ слышенъ!

-- Кивачъ?

-- Прислушайтесь!

Мы стоимъ неподвижно и слушаемъ. Ровный мелодичный рокотъ несется по воздуху.

-- А вѣдь вѣрно, Кивачъ!

-- Да безъ сомнѣнія!.

-- Какъ далеко слышно, за четыре версты!

Чѣмъ ближе подходимъ мы, тѣмъ яснѣе и звучнѣе рокотъ. Уже слышны въ ровномъ гулѣ отдѣльныя ноты, которыя выдѣляются на фонѣ его, какъ яркія краски на картинѣ.

Вотъ и лѣсъ кончается, мостъ, и стремительно несется и пѣнится подъ нимъ Суна.

Это былъ торжественный моментъ, когда съ моста открылся видъ на Кивачъ. Мы шли, не отрывая отъ него взоровъ. Было 2 ч. ночи, но свѣтло, какъ днемъ, и пѣнистыя струи воды ясно вырѣзались между темныхъ скалъ и деревьевъ. Вотъ и павильонъ направо. Мы приближаемся къ нему, переходимъ мостки надъ разорванными пропастями, гдѣ всюду журчитъ вода, сочась по мельчайшимъ трещинамъ, и останавливаемся у запертой двери. Иванъ Григорьичъ отправляется искать сторожа и долго бродитъ гдѣ-то, а я стою и любуюсь Кивачемъ. Мнѣ прежде казалось невѣроятнымъ, чтобы люди забывали объ усталости, голодѣ, изнеможеніи, пораженные красотами природы, и вотъ теперь я испытывалъ нѣчто подобное. Конечно, ноги и плечи ныли, комары продолжали виться кругомъ, но эти болѣзненныя ощущенія какъ-то расплывались въ странномъ состояніи созерцательнаго оцѣпенѣнія и еще придавали ему какую-то особую остроту. И когда наконецъ явился сторожъ, отперъ дверь, и мы могли выйти на балконъ, висящій надъ самымъ Кивачемъ, то долго стояли, пораженные величественнымъ зрѣлищемъ. Груды воды падали съ оглушительнымъ грохотомъ въ клокочущую пѣну, вздымая пыльное облако мельчайшихъ брызгъ, оплескивая черные утесы, и производя внизу все тѣ же узоры пѣны и водоворотовъ. Изъ бѣлой воды на самомъ водоскатѣ, точно гигантскіе зубы, торчали утесы-камни. Все бѣшено движется, и все-же остается на мѣстѣ. Обманъ движенія въ покоѣ или покоя среди движенія вызывается встрѣчей и столкновеніемъ двухъ силъ. Мрачный, разбитый трещинами діоритъ упрямо и молчаливо упираетъ свою каменную грудь навстрѣчу водѣ -- эмблема какой-то любви къ покою и неподвижности. Вода, наоборотъ, эмблема кипучей страсти и движенія. Вздымая все новые и новые водометы, стрѣлой уносится она прочь, бѣшено бьетъ, плещетъ, кипитъ и неумолчно реветъ, рокочетъ и бурлитъ, какъ дикій звѣрь, отчаянно и злобно, стемясь раздвинуть сжавшую ее громаду, повалить эти черные зубья, упорно торчащіе поперекъ ея стремленія. Кто побѣдитъ въ этой борьбѣ, незнающей пощады и примиренія? Вѣчная-ли сила, стремящая себя и все живое съ собою впередъ и впередъ, кидающая все новыя и новыя массы энергіи и вещества въ пекло борьбы, или эта разъ созданная и окаменѣвшая въ неподвижныхъ формахъ жажда покоя и старины. Діориты Кивача, какъ и вся окрестная природа, какъ и люди этой страны дремучихъ лѣсовъ и стоячихъ болотъ, производятъ впечатлѣніе, что пока перевѣсъ на сторонѣ косной силы покоя. Напрасно шумятъ рѣки по каменьямъ на порогахъ, вода ихъ, можетъ быть единственное что живетъ и движется впередъ въ этомъ краѣ.

Было уже около 5 ч. утра, когда мы удалились на покой въ домишко вдали отъ водопада, гдѣ сторожъ приготовилъ намъ постели. Это было полное повтореніе ночлега въ Косалмѣ: такіе же тюфяки, красныя подушки и ватныя ситцевыя одѣяла, и также мы съ трудомъ сняли сапоги и долго возились съ ногами, примачивая натертыя раны слабымъ растворомъ карболки. Разница была только въ томъ, что мы заснули здѣсь подъ громовой грохотъ водопада, а не журчащаго каскада Косалмы.

Поднялись мы поздно, должно быть въ одиннадцатомъ часу, умылись въ струѣ водопада и пили чай въ павильонѣ, куда жена сторожа принесла самоваръ, молоко и яичницу. Кивачъ былъ чудно красивъ въ привѣтливомъ блескѣ солнечнаго утра; внизу поперекъ главнаго паденія въ облакѣ пыли легкой прозрачной аркой висѣла радуга, и яркіе блики на струяхъ воды, на пѣнѣ, еще рѣзче оттѣняли мрачный цвѣтъ темныхъ утесовъ. Я занялся фотографической съемкой, когда въ павильонѣ появилось новое лицо. Это былъ черный молодой человѣкъ въ велосипедномъ костюмѣ, обличавшемъ долгія дорожныя мытарства. Мы познакомились Г. Н. чиновникъ министерства юстиціи, воспользовавшись отпускомъ, прикатилъ сюда на велосипедѣ прямо изъ Петербурга. Онъ только заѣхалъ на Кивачъ, а собственно путь его лежалъ на Соловецкій монастырь. Вмѣстѣ съ нимъ мы занялись осмотромъ и съемкой Кивача. Сперва я осмотрѣлъ и снялъ водопадъ нѣсколько разъ съ лѣваго берега, а потомъ мы переправились по двумъ мостамъ на ту сторону, дѣлая все время новые снимки. Первый мостъ, тотъ, по которому мы пришли, широкій и основательный, имѣлъ по срединѣ павильонъ самоѣдско-индусскаго стиля, представлявшій такой видъ, точно его воздвигли для примирительнаго банкета тѣхъ устьсысольскихъ и сольвычегодскихъ купцовъ изъ "Мертвыхъ душъ", которые уходили другъ друга подъ микитки и въ другія мѣста. Другой мостъ былъ длинный пѣшеходный и велъ къ бесѣдкѣ, воздвигнутой на вершинѣ утеса. Бесѣдка была построена, повидимому, въ томъ расчетѣ, чтобы въ ней нельзя было сидѣть -- ее всю. обволакивала пыль Кивача, такъ что перила, скамьи и полъ блестѣли въ потокахъ и лужахъ воды. Вѣтеръ несъ пыль прямо въ эту сторону, и кусты, деревья и трава были сочно обрызганы ею, а клочки почвы на діоритѣ представляли чистое болото, въ которомъ глубоко и скользко вязли ноги. Вотъ съ этой стороны діоритовому утесу угрожаетъ гибель. Корни деревьевъ и другихъ растеній, внѣдряясь въ него, кислымъ сокомъ своимъ медленно травятъ и расщепляютъ камень въ союзѣ съ воздухомъ, морозомъ и водой. Тропинка отъ моста, взвиваясь на утесъ, уходитъ по правому берегу Кивача по опушкѣ веселаго лѣса далеко вдоль Суны, и, пробираясь по ней, можно удобно осмотрѣть все паденіе воды. Кивачъ отнюдь не состоитъ изъ одного уступа, какъ Ніагара; я насчиталъ на немъ 4 уступа поперекъ рѣки и три боковыхъ, расположенныхъ вдоль лѣваго берега. Если идти внизъ по правому берегу Суны, то видишь сперва быструю, но довольно спокойную рѣку шириной съ Мойку, текущую среди невысокихъ пологихъ береговъ. Затѣмъ видишь первое невысокое паденіе въ видѣ вогнутой подковы, захватывающее только половину рѣки; вторая половина Суны продолжаетъ течь вдоль лѣваго берега, спускаясь по продольнымъ уступамъ между утесами, которые стоятъ все чаще и въ концѣ образуютъ нѣчто вродѣ зубьевъ гребенки, сквозь которые стремится и падаетъ вода нѣсколькими широкими и узкими струями За первымъ поперечнымъ паденіемъ черезъ нѣсколько саженъ лежитъ второй уступъ; онъ выше, но уже перваго, и тоже захватываетъ лишь полъ-рѣки до громаднаго утеса, разбитаго на отдѣльности. Затѣмъ значительно ниже по теченію лежатъ почти рядомъ два послѣднихъ уступа, примыкающихъ къ описанному выше частоколу утесовъ. Но передъ ними со дна рѣки подымается конусовидный утесъ, на которомъ красуется поэтическая надпись "Elise". Второй изъ этихъ уступовъ есть главное паденіе воды, которая низвергается съ него въ съуженіе, образованное двумя утесами, причемъ утесъ праваго берега выше и дальше выступаетъ въ рѣчку, заставляя ее дѣлать изгибъ. На утесѣ лѣваго берега стоитъ павильонъ съ видомъ на весь водопадъ.

Не знаю, сколько времени мы провели здѣсь, снимая водопадъ и любуясь его видомъ. Первымъ спохватился нашъ новый знакомый г. Н. Оно и понятно, -- онъ видѣлъ Кивачъ не въ первый разъ. Но и намъ было пора двигаться. Мы вернулись въ павильонъ, проводили велосипедиста, посмотрѣли, какъ онъ покатилъ черезъ мостъ и быстро скрылся въ лѣсу, закусили и двинулись бы немедленно въ путь, еслибы въ павильонѣ не появились новые гости. Это были карелы -- мальчики и дѣвушки, которыхъ я немедленно снялъ. При нашемъ отбытіи жена сторожа принесла книгу, въ которую заносятъ свои имена посѣтители Кивача. Мы долго перелистывали ее. читая фамиліи нашихъ предшественниковъ, нашли нѣсколько знакомыхъ, нѣсколько извѣстныхъ именъ и, конечно, стихи

Въ дорогѣ много неудачъ

Я перенесъ. Не каюсь въ этомъ,

Увидя пѣнистый Кивачъ,

Самимъ Державинымъ воспѣтый.

написалъ одинъ посѣтитель съ фамиліей извѣстнаго поэта Плещеева, но не онъ, потомучто здѣсь стояло имя Александръ, а поэтъ -- Алексѣй. Мы начертали и наши имена въ эту книгу. Можетъ быть когда-нибудь вновь придется увидѣть ее. Однако многіе посѣтители прибѣгаютъ къ записямъ иного рода, не столь безобиднымъ. Именно, не мало пошляковъ, которымъ величіе природы кажется ниже ихъ собственнаго достоинства, любятъ прибѣгать къ надписямъ на самой картинѣ, уродуя ее и отравляя этимъ производимое ею впечатлѣніе. Фараоны, воздвигшіе пирамиды, не посадили на нихъ свои имена саженными буквами; не сдѣлалъ этого и Наполеонъ, когда смотрѣлъ на сорокъ вѣковъ, взиравшихъ на него съ высоты этихъ каменныхъ могилъ. На горѣ Синаѣ нѣтъ автографа Моисея, и если вы въ подземельи Шильонскаго замка читаете на столбѣ выцарапанное тамъ слово "Byron", то вамъ понятно, что великій поэтъ, авторъ "Шильонскаго узника", имѣлъ право на то. Но зачѣмъ разные Нали. Борисы и Теодоры мажутъ свои невѣдомые міру имена и вензеля бѣлыми буквами на великолѣпныхъ черныхъ утесахъ Кивача, этого совершенно нельзя понять. И добро-бы какой-нибудь Теодоръ, желая увѣковѣчить свое имя или имя своей возлюбленной, пробрался на эти утесы самъ съ опасностью жизни. Но нѣтъ -- деньги, деньги! Бородатый мужикъ съ лохматой прической, перекинувъ досчечки съ камня на камень, пробирается надъ кипящей бездной съ ведеркомъ краски въ рукѣ на указанное мѣсто и, балансируя тамъ на скользкомъ камнѣ, мажетъ вензель за цѣлковый или два. Надпись Elise красуется на главномъ утесѣ среди ревущей пѣны Кивача. Я не могъ понять, какимъ образомъ пробрался туда маляръ, пока сторожъ не разъяснилъ мнѣ, что эту надпись сдѣлалъ онъ нѣсколько лѣтъ тому назадъ въ сухой годъ, когда воды въ Кивачѣ было меньше, такъ что надъ пѣной выступали камни, скрытые теперь подъ водой.

Было около 3-хъ часовъ дня; когда мы тронулись въ путь. Прощай, Кивачъ! Будемъ долго помнить твою величественную красоту! И мы шли, оборачиваясь, останавливаясь, пока чаща лѣса не скрыла отъ взоровъ рѣки, но еще долго провожалъ насъ привѣтливый шумъ водопада. Съ нами увязался одинъ изъ карельскихъ мальчиковъ, по имени Степанъ. Мамкинъ платокъ, повязанный на шею и распростертый по спинѣ, спасалъ его прикрытыя старой розоваго ситца рубахой плечи отъ комаровъ, и мы шли, коротая дорогу болтовней съ нимъ. Между прочимъ онъ сообщилъ намъ, что "киви", отъ котораго происходитъ названіе Кивача, по карельски значитъ "камень".

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

На Поръ-порогъ и Гирвасъ.

Еще въ Кончезерѣ, услыхавъ про другіе водопады на Сунѣ, верстахъ въ 40 выше Кивача, я рѣшилъ измѣнить планъ своего путешествія. Вмѣсто того, чтобы возвращаться теперь назадъ и идти потомъ на Олонецъ по большой дорогѣ, я предложилъ Ивану Григорьевичу пройти на эти водопады: Поръ-порогъ и Гирвасъ. Справившись по картѣ, мы намѣтили путь туда, который начинался отъ Викшицъ, показавшихся вскорѣ, какъ только лѣсъ порѣдѣлъ. Распростившись съ Степаномъ, мы свернули вправо и пошли черезъ мелкій лѣсъ по топкому побережью Пертъ-озера. Несмотря на жару, на боль въ ногахъ и грузъ, рѣзавшій плечи, мы довольно бодро подвигались впередъ, не предчувствуя того, что насъ ожидало на этомъ переходѣ. Увы, не такими вышли мы изъ этого проклятаго лѣса, какими вошли. И зачѣмъ не стояло при входѣ въ него надписи, какія, по словамъ сказокъ, красовались когда-то на перекресткахъ дорогъ! Еслибъ моя воля, я написалъ бы на столбѣ при этой дорогѣ: "кто войдетъ въ этотъ лѣсъ, будетъ съѣденъ комарами!" Дѣйствительно, это было что-то ужасное, какой-то кошмаръ, адъ безъ горючихъ огней и котловъ, но съ миріадами маленькихъ бѣсенятъ, отъ которыхъ не было спасенія. Тучи ихъ, заслыша человѣчій запахъ, вылетали изъ придорожной болотистой чащи, и чѣмъ дальше мы шли, тѣмъ многочисленнѣй становилась наша свита. Не помогало ничто: ни безпрерывное куреніе трубки, ни густые аршинные вѣтки ивняка, которые мы срывали и бѣшено обмахивались, словно бичующіеся монахи, съ тѣмъ, чтобы спустя четверть часа бросить ихъ обтрепанными, поломанными, безъ листьевъ. Не знаю, сколько сотенъ нашихъ мучителей нашло себѣ смерть на полѣ брани, но полчище ихъ не убывало. Чуя близкій и вкусный запахъ тѣла, раздражаемые махалкой, они теряли всякую осторожность и съ какимъ-то каннибальскимъ воемъ садились на всѣ обнаженныя мѣста, забивались въ уши, ноздри, подставляя свои тощія, изголодавшіяся тѣла подъ роковые удары. Я не говорю про зудъ, производимый ядовитыми укусами,-- гораздо хуже было моральное дѣйствіе этой волчьей стаи. Пѣніе ихъ, перешедшее вскорѣ въ какой-то подавленный вой или стонъ, такъ раздражало насъ, что мы пришли въ странное, болѣзненно-нервное состояніе. Единственное спасеніе заключалось въ быстромъ движеніи, въ бѣгствѣ, потому что тогда жадная стая, отставая, вилась сзади, насѣдая больше на спину и шею, которыя мы прикрыли платками. Всякая остановка, напр. для смѣны ноши, доводила насъ до бѣшенства: попробуйте снимать мѣшокъ или ружье, затягивать ремень или что другое, когда десятки жалъ вонзаются въ кожу, на которой вы ощущаете сотни комариныхъ ногъ. Мы топотали ногами, бѣшено махали руками, мотали головой и, наблюдая насъ, посторонній зритель могъ бы подумать, что видитъ двухъ одержимыхъ падучей больныхъ. Не чувствуя усталости и боли въ ногахъ, мы почти бѣжали эти проклятыхъ 13 версгъ, съ жадной тоской поглядывая на медленно убавлявшіяся цифры верстовыхъ столбовъ. Но почему же, спроситъ читатель, не воспользовались мы нашей марлей? Въ томъ-то и дѣло, что мысль объ остановкѣ и вознѣ съ ней (надо же было разрѣзать ее и приладить къ фуражкѣ) пронизывала насъ ужасомъ, и мы бѣжали какъ угорѣлые, пока не выбѣжали къ мосту на рѣкѣ. Это была та-же быстрая, говорливая Суна.

-- Какъ хотите, Иванъ Григорьичъ, а я сейчасъ брошусь въ воду!

-- Лучше бы намъ дойти до Шушковъ, всего верста осталась.

-- Нѣтъ, нѣтъ! Я не вынесу этой муки, хоть бы только на версту. Идемте!

Мы спустились къ низкому, усыпанному остроконечной галькой берегу, быстро развели дымный костеръ и сразу почувствовали облегченіе. Повѣсить на огонекъ чайникъ, раздѣться и влѣзть по самыя уши въ воду было дѣломъ нѣсколькихъ минутъ. Какое наслажденіе чувствовать, какъ холодная струя потока омываетъ потное, грязное, искусанное комарами тѣло! Одна бѣда -- дно рѣки усѣяно острымъ камнемъ, и наши израненныя ноги, попадая на острыя грани и ребра ихъ, отказываются поддерживать тѣло. Въ то же время надо быть осторожнымъ: Суна несется здѣсь стремительно по камнямъ и пѣнится на множествѣ пороговъ; вся поверхность рѣки въ ямахъ и буграхъ, только выйди изъ заводи, и поминай какъ звали. Тамъ ужъ не выплывешь, тамъ пойдетъ бить о камни, пока не изуродуетъ, и поплыветъ мертвое тѣло къ Кивачу, который растерзаетъ его на своихъ зубчатыхъ утесахъ. Долго стоимъ мы по плечи въ водѣ, обливая вспухшую шею и лицо холодной водой, макая и держа въ ней покрытыя волдырями руки.

Пока мы купались, чайникъ вскипѣлъ. Только-что мы принялись за чай, какъ съ берега спустился высокій молодой карелъ. Это былъ красивый брюнетъ съ карими глазами, выраженіе которыхъ заставляло думать, что онъ размышлялъ, какую пользу можно извлечь изъ насъ. На немъ былъ домотканной холстины пиджакъ и такія же штаны. Не говоря ни слова онъ присѣлъ къ огню и, поглядѣвъ на насъ, спросилъ.

-- Куда идете?

-- На Поръ-порогъ и Гирвасъ.

-- Лошадей не возьмете-ли, недорого возьму.

Мы не обладали средствами для найма лошадей и лодокъ и вообще даже не желали путешествовать такимъ способомъ, но, чтобы отвязаться отъ него, спросили, что онъ возьметъ.

Оказалось дорого.

-- Нѣтъ, не возьмемъ!

Карелъ посидѣлъ, помолчалъ, и затѣмъ съ свойственнымъ финнамъ упорствомъ началъ снова предлагать лошадей.

-- Нѣтъ, не возьмемъ!

Онъ продолжалъ сидѣть все время, пока мы пили чай, испытующе разсматривая насъ холоднымъ и, какъ мнѣ казалось, злымъ взглядомъ, а потомъ вмѣстѣ съ нами пошелъ въ деревню Шушки.

Мы перешли мостъ черезъ Суну, которая вытекаетъ здѣсь изъ Сунскаго озера, представляющаго узкую полосу воды, какъ бы расширеніе рѣки, и минутъ черезъ 20 достигли Шушковъ, гдѣ завернули въ избу карела, новую желтую избу. Тамъ въ тускло освѣщенной зарей комнатѣ, за столомъ посрединѣ, сидѣло за ужиномъ все семейство: старикъ карелъ, нѣсколько старыхъ и молодыхъ бабъ, возлѣ въ люлькѣ пищалъ грудной ребенокъ. Въ душномъ жаркомъ воздухѣ пахло рыбой и крестьянской одеждой. Грязными заскорузлыми руками карелы брали изъ общей тарелки мелкую вареную рыбу и заѣдали ее чернымъ хлѣбомъ. Конечно пригласили и насъ, но эта снѣдь не нравилась намъ, и мы спросили молока. Здѣсь, въ душной жарѣ, въ тускломъ свѣтѣ мерцавшей въ грязныя оконца зари, мнѣ ярко представилось, до чего жалка жизнь этихъ несчастныхъ людей. Мы, пришельцы изъ другого міра, въ головахъ которыхъ совмѣщаются разнообразныя знанія обо всемъ на свѣтѣ, копошатся идеи, и мысль широко охватываетъ и проникаетъ во все, доступное воспріятію, мы пришли, скользнемъ сквозь ихъ убогую жизнь и снова уйдемъ въ другую, въ яркую и богатую событіями, а они, полудикари, съ тѣснымъ кругомъ представленій, навсегда останутся здѣсь на берегу пустыннаго озера и до смерти будутъ созерцать сквозь пыльныя оконца лѣсную глушь, синѣющій за озеромъ берегъ, будутъ ѣсть все ту же мелкую рыбу и работать до изнуренія только затѣмъ, чтобъ имѣть это сосновое жилье, черный хлѣбъ, спать въ повалку на полу на овчинахъ и щеголять въ сарафанѣ изъ дешеваго краснаго кумача. И мнѣ казалось, что скудный ужинъ ихъ не есть отдыхъ послѣ дневныхъ трудовъ, когда истомленное тѣло съ довольствомъ и радостью набирается новыхъ силъ, и уже тянетъ къ покою или веселой болтовнѣ, а продолженіе, нудное продолженіе все той же безконечной работы.

Ребенокъ, сучившій въ люлькѣ задранными кверху ножками, запищалъ, должно быть отъ комаровъ, и молодая мать, присѣвъ къ нему, спустила ему въ ротъ налитую молокомъ грудь, которую онъ принялся сосать, скосивъ глаза на насъ.

Ночь уже наступила, бѣлая сѣверная ночь, карелы, икая, поднялись изъ-за стола и готовились лечь спать. Мы, осушивъ двѣ крынки молока, принялись за дѣло, а именно: вынули марлю, нитки и иголку и, присѣвъ у окошка, принялись мастерить вуали отъ комаровъ, болтая съ хозяевами о томъ, о семъ. Вуали навязывались на фуражки и охватывали не только голову, но спускались по плечамъ до пояса, такъ что подъ нихъ можно было прятать и руки. Когда мы одѣли подъ фуражки платки, подняли воротники куртокъ и повязали на головы вуали, то превратились въ довольно курьезныя фигуры. Въ такомъ, нѣсколько маскарадномъ костюмѣ поплелись мы въ путь-дорогу по пустынной деревнѣ мимо громадныхъ, поразительныхъ по своей высотѣ ригъ и избъ. Нѣкоторые изъ нихъ были въ три этажа и еще несли вышку. Видно, чего другого, а ужъ лѣсу тутъ много, и его не жалѣютъ. Эти ночные выходы въ неизвѣстную даль, неспѣшная ходьба съ перевальцей мимо заснувшихъ росистыхъ полей, сквозь безмолвныя лѣсныя дебри составляли новый поэтическій моментъ въ нашемъ странствіи. Скоро вокругъ насъ собираются "поюще, вопіюще и глаголюще" воздушныя стаи комаровъ. Но теперь, шалишь, братъ! Вой сколько угодно, садись, вонзай жало куда хочешь -- мы прикрыты непроницаемой броней. И все-таки время отъ времени какіе-нибудь пролазы изъ комаринаго рода невѣдомыми путями пробирались подъ сѣтку; смущенные черной стѣной, отдѣлявшей ихъ отъ воздушнаго простора, они начинали метаться съ жалобнымъ пискомъ и падали легкой жертвой нашихъ незнавшихъ пощады рукъ. Но несмотря на почти полную безопасность отъ нихъ, этотъ неумолчный сдавленный монотонный вой разстраивалъ наши нервы, кромѣ того подъ сѣткой было душно, а теплыя куртки и платки на головахъ вызывали обильный потъ.

Путь нашъ лежитъ по берегу озера къ другому его концу, гдѣ стоитъ карельская деревня Усть-Суна. Дорога вьется по лѣсу, и по сторонамъ ея попадаются порою расчищенныя поляны. На однихъ изъ нихъ на черной отъ мелкаго угля землѣ лежатъ рядами тѣла срубленныхъ лѣсныхъ великановъ, безъ сучьевъ и корней. На другихъ такими же рядами поваленъ молодой березнякъ, подсѣченный подъ самый корень, и бѣлые стволы березокъ мерцаютъ сквозь желтобурую массу высохшей листвы. Это крестьянскія подсѣки, т. е. пашни, удобряемыя не навозомъ, а золой сожженныхъ деревьевъ. Нѣсколько такихъ полянъ встрѣтилось на нашемъ пути, указывая на близость деревни. Дѣйствительно, вскорѣ показались огороженныя каменными завалами поля и какія-то постройки, но на дѣлѣ до деревни было еще далеко. Съ нетерпѣніемъ шагали мы вдоль нескончаемыхъ булыжныхъ загородей, слѣдуя всѣмъ изгибамъ дороги и ожидая увидѣть деревню за каждымъ изъ нихъ, но надежда много разъ обманывала насъ, и прошло болѣе часа прежде, чѣмъ мы увидѣли вдали въ утреннемъ туманѣ церковь и высокія избы Усть-Суны. Мы пришли туда на зарѣ и остановились въ большой и чистой карельской избѣ. Дома была одна старуха, которая немедленно вздула самоваръ, а послѣ чаю отвела насъ въ обширный сарай позади сѣней, гдѣ приготовила на полу постели.

Какъ описать уютный видъ этого сарая? Въ многочисленныя щели въ стѣнахъ и крышѣ въ него сочился свѣтъ солнечнаго утра. Въ этомъ свѣтломъ полумракѣ отчетливо рисовались разнообразные предметы: снопы соломы, сани съ поднятыми оглоблями, какія-то кадки, рухлядь, конская сбруя по стѣнамъ. Было свѣтло, но и темно, тепло, но и прохладно, и вмѣстѣ со свѣтомъ и воздухомъ приносились и замирали въ немъ звуки просыпающейся жизни: внизу подъ нами жевали лошади, и ходилъ по шелестѣвшей соломѣ теленокъ, издали съ улицы доносилось мычаніе коровъ, кудахтанье куръ и человѣчьи голоса. Едва мы улеглись, какъ по лѣстницѣ, звучно стуча лапами, поднялась курица, которая, посмотрѣвъ на насъ, подумала нѣсколько минутъ и принялась недовольно кудахтать во всю глотку. Я уже подумывалъ встать и попросить ее объ выходѣ, какъ дверь тихо отворилась, и показалась наша старуха. Тихо переступая босыми ногами, она зашла въ тылъ курицѣ и осторожно вытѣснила ее въ дверь, стараясь не разбудить насъ. Удивительная деликатность! Сколько такого простого естественнаго вниманія встрѣчали мы въ народной средѣ этого глухого края!

Мы проснулись около полудня и застали въ избѣ многочисленное общество: тутъ былъ хозяинъ -- пожилой карелъ въ бѣлой рубахѣ и штанахъ о босу-ногу, маленькій мальчикъ его сынъ, дѣвушка въ ситцевомъ платьѣ и башмакахъ, за столомъ сидѣло и обѣдало четверо дюжихъ карела,-- это были рабочіе, отправлявшіеся на Поръ-порогъ и Гирвасъ искать работы. Снова появился самоваръ и неизбѣжная яишница, которую на сей разъ стряпалъ самъ хозяинъ на лучинахъ.

Я занялся фотографированіемъ внутренности избы и, замѣтивъ, что мальчикъ робко жался отъ насъ въ сторону, сталъ подзывать его, обѣщаясь показать аппаратъ. Противъ ожиданія мальченка заробѣлъ еще сильнѣе.

-- Подь къ барину, онъ тебя не укуситъ, -- ободрялъ его отецъ.

-- Поди, посмотри какая штука, вотъ стеклышко, которымъ сымаютъ на картинку.