Рисунки А. Шульца

Глава первая. Приказ командарма

Дивизия полковника Богданова перебрасывалась на новый участок фронта, Движение происходило ночью. В тесных лесных просеках лошади рвали постромки, увязая в обильном снегу, скрипели розвальни, ругались ездовые. Луна была закрыта облаками, и люди, животные, машины утратили в туманном сумраке привычные очертания. Громко стучали медленные тягачи, похожие на движущиеся дома, волоча за собой орудия. Трехтонки ревели на подъеме и останавливались, окутанные паром. Их облепляли бойцы и, упираясь в кузова руками, надсаживаясь, толкали машины Плотный, темный поток катился дальше и шумел в ледяном воздухе.

Богданов пропускал части мимо себя. Он сидел в искрящемся светлом полушубке на лошади, белой от мороза. За ним, ограничивая небольшую полянку, стояла дымная громада леса. Иногда адъютант окликал проходившее подразделение, и к полковнику выходил командир.

Богданов выслушивал донесение, наклоняясь в седле, чтобы лучше рассмотреть говорившего. Офицер также вглядывался в лицо комдива, застилаемое серым облачком, вылетавшим изо рта. Плохо видя полковника, он рапортовал громче, нежели следовало, словно Богданов находился далеко. Откозыряв, командир торопливо уходил догонять свою часть. Марш совершался безостановочно, и полкам надлежало до рассвета занять исходный рубеж атаки.

— Командира батальона — к полковнику! Командира — к полковнику! — услышал капитан Подласкин приказ, передававшийся от человека к человеку.

Капитан выскочил из розвальней и заковылял, припадая на затекшую ногу. Не дойдя трех шагов до комдива, он остановился и отрапортовал.

Полковник, выслушав Подласкина, тронул коня и подъехал к нему вплотную.

— Тебе, друже, начинать и на этот раз, — сказал он. — Приказ получил?

— Так точно! — ответил капитан.

Он был лет на двадцать старше своего комдива, но ни возраст, ни явное расположение Богданова не могли, казалось, освободить капитана от предписанной в разговоре с начальством официальной сдержанности. Подласкин стоял навытяжку, опустив руки вдоль тела и подняв голову с поседевшей от инея клинообразной бородкой.

— К рассвету надо быть на месте, — сказал Богданов. — Только отдыхать тебе не придется…

— Так точно! — согласился Подласкин.

«Замечательный офицер», подумал Богданов. Он взял поводья в левую руку, стащил с правой меховую варежку и потянулся к Подласкину.

— Товарищ полковник, по вашему вызову прибыл, — донеслось к Богданову издалека.

Оглянувшись, он увидел в синеватом тумане двух верховых, приближавшихся галопом.

— Нашел меня, майор! — весело крикнул комдив, узнав по голосу Белозуба, командира тринадцатого полка.

— Я уж проскочил было, да мне доложили: хозяин на дороге.

Богданов улыбался, всматриваясь в лицо Белозуба. Майор поставил своего коня рядом с конем комдива, так что всадники касались друг друга коленями. Блестя глазами из-под обледенелых бровей, Белозуб ждал вопросов.

Еще более молодой, чем сам комдив, майор был похож на подростка, разгоряченного и осчастливленного быстрой ездой в ночном лесу.

— От тебя не спрячешься, — с одобрением проговорил Богданов.

Ему нравился майор, которому часто приходилось выговаривать за неразумное молодечество в бою. Оно заслуживало порицания, но было ли совсем бесполезным, полковник, по совести говоря, не знал.

— До рассвета надо сосредоточиться, — сказал Богданов, как повторял это всем. — Все хвосты подтянуть.

— Приказано — сделано… Я оттуда сейчас… Тихо кругом — ни выстрела… — доложил Белозуб.

— Не ожидают нас…

— Утром разберемся, — с усмешкой в голосе сказал майор.

— Позиция у них крепкая…

— Утром будет виднее, — повторил Белозуб.

Дивизия в течение последнего месяца прошла на запад больше сотни километров, и оба командира находились в том счастливом состоянии духа, какое обычно сопутствует победам. Им доставляло удовольствие то, что оба они, молодые, удачливые, нравящиеся друг другу, находятся рядом, делают одно дело, видят и слушают один другого. Они были знакомы не больше месяца, но чувство, связывавшее обоих, напоминало ту мгновенную симпатию, что роднит юношей, становящихся друзьями в один день.

Богданов замолчал, глядя на дорогу. Там все еще катился гремящий, нестройный поток людей и повозок, сбившийся в одну плотную текучую массу.

— Интендантство едет, — сказал Белозуб. — Концентраты везет… Их не переждешь…

— Ты куда сейчас? — спросил полковник.

— Еду свою артиллерию отыскивать.

— Где ж она?

— Отстала где-то. Выступила с опозданием.

— Взгреть! — сказал Богданов.

Попрощавшись с Белозубом, он повернул коня.

Зуев — адъютант — достал из кобуры пистолет и сунул его за пазуху. Полковник пересек полянку, въехал в лес и поскакал узкой дорожкой. Заснеженные ветки трещали, задевая лошадей, скользя по полушубкам Всадники наклоняли головы, и Зуев подозрительно вглядывался в темноту, сомкнувшуюся вокруг.

Деревня, в которой находился командный пункт дивизии, была наполовину сожжена. Печные трубы белели на въезде, как надмогильники; бревна высовывались из-под снега, упавшего на пепелища. Дальше избы уцелели, но на многих были разобраны крыши; окна, лишенные стекол, наглухо забиты досками.

Богданов сошел на землю возле большого дома с крытым крылечком. Потопав в сенях валенками, чтобы отряхнуть снег, полковник открыл дверь, и на него сразу пахнуло жарким воздухом.

— Смирно! — закричал дежурный по штабу командир, и сидевшие на лавке связные быстро поднялись.

Богданов остановился на секунду, осматриваясь. В большой белой печи бушевал огонь. В комнате было светло: горели две лампы — одна под потолком, другая — на столе, за которым работали телефонисты. Лица у людей раскраснелись от жары, у иных — покрылись испариной.

— А хорошо! — сказал Богданов, подходя к печи.

Сняв рукавицы, он протянул к огню руки ладонями вперед. Лицо полковника, освещенное снизу, широкое, немного скуластое, с прямым коротким носом и темными, красноватыми от пламени глазами, довольно улыбалось.

— Застыли, товарищ полковник? — вежливо осведомился Синицын, вестовой, с густыми желтоватыми усами на багровом лице.

— Ну и мороз! — с восхищением проговорил Богданов, шевеля пальцами в горячем воздухе, плывшем из сияющего жерла.

— Мороз, — подтвердил Синицын.

— О, у нас гость! — весело сказал комдив.

У стены возле входной двери он увидел мальчика лет девяти в солдатских валенках, в короткой неподпоясанной рубашке.

— Никак нет, товарищ полковник, — хозяин, — заметил Синицын.

— Вот оно что!..

Последний житель, один на всю деревню, — с непонятным оживлением пояснил телефонист Белкин, румяный, пухлый, с редкими жесткими усиками.

— Здорово, хозяин! Чего ж у дверей притулился? — спросил Богданов.

Мальчик молчал, понурив светлую грязноватую голову. Руки его были чуть согнуты в локтях; пальцы стиснуты в темные кулачки.

— Выходи знакомиться, — предложил комдив.

Мальчик послушно вышел на середину и остановился, не поднимая головы.

— Что невеселый? — спросил Богданов.

— Отвечай полковнику, хозяин! — закричал с воодушевлением Белкин.

— Выходит, брат, ты не обрадовался нам, — поддразнивая мальчика, сказал Богданов.

Мальчик метнул взгляд в сторону двери, но не произнес ни слова. Полковник шагнул к нему, взял за подбородок, и тот неохотно поднял кверху лицо. Но и теперь серые под крутым лбом глаза косили в сторону, избегая встречи с другими глазами.

— Как звать-то? — ласково спросил полковник.

— Степаном, — негромко, словно через силу произнес мальчик.

— А мать где?

Степан снова ничего не ответил и только шевельнул головой, пытаясь вырваться из сильных пальцев.

— Убили его мать, — громко сказал Белкин.

Богданов выпустил подбородок Степана и строго посмотрел на телефониста:

— Немцы?

— Фрицы, товарищ полковник! Как мы вошли сюда, женщина на полу лежала… вот где вы стоите, — бойко доложил Белкин.

— Да-а, — протянул Богданов, чувствуя неловкость оттого, что, по неведению, разговаривал с сиротой не так, быть может, как следовало.

— Держись, хозяин, — сказал комдив. Он поискал других слов, чтобы полнее выразить сочувствие, но ничего не нашел. — Покормили хлопца? — подумав, спросил он и, получив утвердительный ответ, прошел во вторую комнату.

Там за столом сидели начальник штаба подполковник Веснин и майор Столетов, начальник разведки. Командиры встали, и Богданов замахал рукой, предлагая им сидеть. Он скинул полушубок, бросил на кушетку у стены и подошел к столу.

— Изучаете, Александр Аркадьевич! — сказал комдив, глядя на разостланную перед Весниным карту.

Керосиновая лампа с абажуром, свисавшая с потолка, была низко опущена. В конусе света пестрели на глянцовитой бумаге зеленые, коричневые, голубоватые пятна лесов, болот, возвышенностей.

— Обстановка в общем ясна, — проговорил Веснин. — Все очень напоминает условия, в которых мы наступали под Барсуками…

Немолодое узкое лицо подполковника наполовину было скрыто тенью, падавшей от абажура, и Богданов хорошо видел только плоский выбритый подбородок да полу седые щеточки над тонкими губами.

— Пожалуй, — согласился полковник. — Скучать нам не придется…

Вошел Зуев, сопровождаемый Синицыным, в руках которого позвякивали кружки. Адъютант освободил от бумаг половину стола. Ожидая, когда подадут ужин, Богданов прошелся по комнате, с интересом рассматривая ее. Небольшая, оклеенная обоями, затененная в углах, она выглядела по-домашнему приветливо. У стены стоял комод, темный от старости. В простенке между занавешенными окошками висела литографированная картинка, изображавшая взволнованное море и корабль, несущийся под парусами. Ниже были прикреплены многочисленные тусклые фотографии; в центре их висел в березовой рамочке небольшой портрет молодой, гладко причесанной женщины с серьезным лицом. Полковник остановился перед ним. «Да ведь это мать нашего хозяина, — догадался он, заметив у женщины сходство с мальчиком. — Хорошее лицо», подумал Богданов с сожалением и тут же, как бы оправдываясь, мысленно проговорил: «Я этой деревни немцам не отдавал, я ее взял у немцев».

Ужин подходил к концу, когда на КП Богданова приехал командующий армией. Присев за стол, грузный пятидесятилетний человек протирал стекла очков, слушая полковника. На крупном лице с мясистым носом, большими губами, тяжелым подбородком мигали близорукие, как будто удивленные глаза. Надев очки, командарм поднял голову и обвел взглядом людей. Глаза за стеклами смотрели теперь внимательно и холодновато, не меняясь и не теплея от шутки.

— Еду из штаба фронта, по дороге решил заглянуть к тебе, погреться, — проговорил командарм, как бы пропустив мимо ушей донесение о ночном марше. — А ты и чаем не угостишь.

— Сейчас подадут горячий, товарищ генерал-лейтенант, — ответил полковник, подумав о том, что у командарма должны быть более основательные причины для ночного визита.

Генерал окинул взглядом стол, сдвинутые в сторону тарелки, большую, наполовину опустошенную сковородку с жареной колбасой, бутылку из-под коньяка, эмалированные кружки…

— Бедно живете, товарищи командиры! Скатерти даже нет — стол покрыть, — произнес он насмешливо.

— Сейчас добудем, — сказал Богданов.

— Для меня добудете, а сами как, же? Вы вот коньяк из кружек пьете… Это же не полагается… — Лицо генерала сложилось в лукавую улыбку, один глаз почти закрылся, но другой зорко наблюдал окружающее. — Это ж напиток, а не квас.

— Не обзавелись еще инвентарем, товарищ генерал-лейтенант, — оправдывался Богданов. Он тщетно пытался понять, ради чего именно командующий посетил его КП.

— Пора уже… — Полные щеки генерала дрогнули, как от сдерживаемого смеха. — Заехал я тут недавно к одному полковому комиссару… Стали укладываться на ночь — смотрю, мой хозяин, как был в валенках, в ремнях, повалился на лавку, вещевой мешок под голову сует. «Ты и дома так?» спрашиваю. «Нет, — отвечает, — дома я раздеваюсь…» — «Ну а здесь ты разве не дома?» говорю. И добро бы условия ему не позволяли. А то сидит во втором эшелоне…

Генерал напился чаю, но закусывать не стал и от коньяка отказался.

— Медики не велели… Убери, Богданов, с глаз бутылку, а то сердиться начну… Тебе же хуже будет. — И генерал хитровато сощурился. — Так вот, товарищи командиры, на дворе у нас февраль тысяча девятьсот сорок второго года… Воюем мы пока недолго, собственно начинаем воевать. Немцы еще в Вязьме, и, стало быть, устраиваться на войне надо нам не на один год… Основательно устраиваться надо, удобно… А вы, я вижу, как на вокзале себя чувствуете, на временном положении, так сказать… Вам жить здесь придется…

Со стола убрали посуду, и командующий потребовал карту. Богданов и Веснин встали рядом с генералом, по обе стороны, следя за движениями его пухлой руки по бумаге. Неторопливо, не повышая голоса, словно речь шла о вещах обыденных, житейских, командующий изложил условия задачи. Армия вела бой за освобождение города, расположенного северо-восточнее, и Богданову надлежало обойти противника с запада. Надо было перекрыть важную шоссейную магистраль, по которой непрерывно перебрасывались в город немецкие резервы. Действовать приходилось на местности, невыгодной для наступления, и командарм обратил на это особенное внимание полковника.

— Какие данные у твоей разведки? — спросил он.

— Разрешите, товарищ генерал-лейтенант? — сказал Столетов. Угловатое, безбровое, похожее на кулак лицо майора было очень озабочено.

— Говори.

— Мы располагаем пока лишь предварительными сведениями… Но известно, что весь участок к западу от немецких позиций непроходим. Там болото, не замерзающее под снегом.

— Вот видишь, не замочи валенок, Богданов, — сказал командарм. Он как бы слегка посмеивался над затруднительным положением, в котором оказался полковник.

— Зачем же?.. Мы там окапываться не собираем, — в тон генералу ответил Богданов. Он все еще не понимал цели приезда командарма, так как задача дивизии была известна уже из письменного приказа.

— Ну, а что думает твой начальник штаба?

— Разрешите доложить, товарищ генерал-лейтенант, — громко, отчетливо проговорил Веснин и, по привычке, взял со стола карандаш, словно собирался разметить на карте положение сторон. — Противник на участке дивизии занимает цепь возвышенностей, надежно прикрытых на флангах…

— Болота, — сказал командарм.

— Вот именно. Природные особенности района чрезвычайно сужают возможности маневра. Как в бою под Барсуками, характер местности навязывает нам фронтальную атаку. В данном случае главный удар должен быть нанесен правым флангом в направлении безыменной высоты Овладение ею во всяком случае необходимо, чтобы обеспечить стык с соседней дивизией. Затем, находясь на гребне этой возвышенности, мы проникаем внутрь всей оборонительной системы противника. Ключ к замку, который нам предстоит открыть, лежит на безыменной высоте.

Веснин питал пристрастие к щеголеватым оборотам речи, тем не менее Богданов выслушал весь доклад с удовольствием. План операции был намечен ими совместно и в устах начальника штаба прозвучал особенно убедительно. Самая форма речи подполковника нравилась двадцатидевятилетнему комдиву.

— Кто у тебя на правом фланге? — спросил генерал.

— Тринадцатый полк майора Белозуба… Это прекрасный командир, — ответил полковник.

— Слыхал… Только почему у него на марше артиллерия отстала?

«Он все запомнил!» — подумал полковник. Докладывая генералу о ночном переходе, Богданов не скрыл, разумеется, ничего, но командующий, казалось, просто не слушал его тогда.

— Сколько у Белозуба людей в строю? — спросил командарм.

И в обычной для него, грубоватой, как бы отеческой манере начал расспрашивать Богданова о дивизии Он интересовался всем, вплоть до того, имеются ли на складах интендантства сушеные овощи и налажен ли в подразделениях ремонт валенок.

— Отпусти своих командиров, полковник, пускай поспят перед боем, — неожиданно предложил командующий. Опершись руками о стол, он медленно, тяжело поднялся. — Завтра к вечерку вам надо быть на шоссе… И чтоб ни одна немецкая душа не проскочила… На замок его запереть. — Командующий смешливо покосился в сторону начальника штаба, собиравшего в эту минуту бумаги.

— Понятно, товарищ генерал-лейтенант, — улыбаясь, ответил полковник.

— Не выйдешь на шоссе — судить будем… Ты уж не обижайся.

— Обижаться не на что, — сказал Богданов.

— Значит, договорились… Ну, желаю успеха.

Командующий пожал руки Веснину и Столетову.

Когда за ними закрылась дверь, он снова сел к столу. Было около часу ночи. На кушетке в тени, отбрасываемой абажуром, спал, облокотившись на валик, адъютант генерала. Богданов слышал, как скребется и постукивает в занавешенное окно обледенелая ветка. Некоторое время командующий молчал, глядя на огонь лампы светлыми жесткими глазами.

— Тебе на месте, конечно, виднее, — заговорил он. — И план у тебя составлен по всем правилам… Я б его в академии подписал. Пятерку бы даже поставил… с минусом за отсутствие маневра.

— Дайте мне танки, — сказал Богданов.

— Что можно было, я дал. А танков у нас еще нехватка. Ты и сам знаешь… Да мало ли чего недостает нам на седьмом месяце войны! Я вот поругал тебя за то, что ужинаешь плохо. Думаешь, позабыл уже, что в боевой обстановке можно и на сухарях прожить? Нет, не позабыл, да не об этом речь… У хорошего солдата и окоп отрыт со вкусом, и на ночлег он устроится с удобствами, и картошку на угольках испечет так, что позавидуешь. Он умеет жить на войне — в этом вся суть. На марше он не сотрет ног, не обморозится; в бою по звуку определит калибр пулемета. С таким солдатом ничего не страшно…

Генерал сдвинул очки на лоб и, закрыв глаза, долго растирал пальцами веки. Богданов, скрывая нетерпение, ждал, когда командующий прикажет устроить себя на ночь.

— Опыта у нас еще маловато, — снова заговорил он, — опыта современной войны. Потому и не умеем иной раз использовать наличные средства так, как того требуют изменившиеся обстоятельства. Трудное дело — научиться ясно и трезво смотреть на вещи в бою… Твой начальник штаба утверждает, что у вас сужены возможности маневра. И по всем правилам выходит — их у вас нет. Ну, а, по совести, я не уверен в этом. Полководцы, которых бил Наполеон, жаловались, что он бил их не по правилам. И немцы будут говорить скоро, что мы их бьем не по правилам — наступаем в такое время, когда никто не наступал, атакуем там, где пройти нельзя… Правила, конечно, следует усвоить твердо. Но применять их надо умеючи, по здравому разумению.

— Понятно, товарищ генерал-лейтенант, — сказал Богданов. Он думал о том, будет ли удобно с его стороны напомнить командиру о приготовленной постели. То, что услышал полковник, не пробудило в нем живого отклика, как будто не имело к нему, Богданову, непосредственного отношения.

— По здравому разумению, — повторил генерал. — Чаек еще остался? Налей-ка мне… Сам по ночам мало сплю и другим не даю.

Богданов вежливо промолчал, подавая кружку.

— Карта Советского Союза у тебя есть? — неожиданно спросил командующий.

— У меня только штабные, моего участка, — ответил Богданов удивившись. — В подиве, кажется, есть… Разрешите послать?

— Не надо. У меня своя, — сказал командарм.

Он положил на стол планшет и достал оттуда сложенную вчетверо карту. Осторожно, чтобы не порвать на сгибах, развернул ее.

— Маленькая, а все обозначено, — пояснил генерал. — Выдрал из учебника по географии.

Синим карандашом на карте была начерчена линия фронта. Начинаясь возле Мурманска, она спускалась к Ленинграду, подходила к Москве, шла дальше на юг и упиралась в Черное море.

— Видишь, что делается? — сказал командующий.

— Да, — промолвил Богданов.

Оба замолчали, думая об одном и том же: о русских землях, лежащих на запад от синей черты.

— Что делается! Что делается! — с силой проговорил командарм.

Взглянув на его лицо, крупное, большеносое, Богданов удивился происшедшей перемене — таким расстроенным оно показалось. Оно не было теперь ни холодно-внимательным, ни насмешливым, ни хитроватым, каким его видели и запомнили многие люди Оно как будто постарело в несколько секунд. И морщины на огрубевшей коже придали ему то выражение безутешности, какое бывает у опечаленных детей.

— Придется еще повоевать, — сказал Богданов.

— Придется, — повторил командующий.

Штриховкой на карте были отмечены районы, уже очищенные от врагов, и оба военачальника мысленно сравнивали их величину с территорией, которую предстояло освободить. Подобно тысячам советских людей в этот год, они прикидывали, таким — образом, сроки победы.

— Читал сегодня сводку? Дай-ка карандаш, — сказал командарм.

Огонь в лампе вдруг вспыхнул, вытянулся струйкой копоти и снова упал. Пошевелился на кушетке адъютант, и тонко заскрипела под ним пружина. Командующий молча тщательно наносил на карту изменения в линии фронта.

— Нам итти не близко, до Берлина, — негромко сказал он, окончив работу.

— Ну да, — ответил Богданов.

— Вот и выходит, что воевать нам надо не просто хорошо, а талантливо! Понимаешь?

— Понимаю, — так же тихо сказал полковник.

Командующий бережно сложил карту.

— Не расстаюсь с ней, формат очень удобный.

Застегнув планшет, он поднялся и объявил, что уезжает.

— Товарищ генерал-лейтенант, вам постель готова, — сказал Богданов.

Он был взволнован недолгой беседой над картой и сожалел уже об отъезде командующего. Тот приказал, однако, разбудить адъютанта. Чувство! похожее на сыновнюю заботу, заставило комдива повторить свое предложение, когда генерал одевался.

— Знаю, ты меня на полу уложить хочешь, — подмигнув, ответил командарм.

— Никак нет! — запротестовал Богданов.

Но его гость вышел из комнаты. Заспанный адъютант на ходу застегивал крючки полушубка.

На крыльце они постояли несколько минут, пока шофер заводил машину. Большой тучный человек в просторном кожаном пальто был выше Богданова на голову. И, поглядывая на него снизу, комдив думал о неутихающем беспокойстве, которое заставляло командующего непрерывно колесить по частям армии.

— Все сделаем, товарищ генерал-лейтенант! Завтра я буду на шоссе! — горячо и уверенно проговорил Богданов.

— Надеюсь на тебя, — сказал командующий. «Не выйдешь на шоссе — отдам под суд», подумал он. Генерал был слишком немолод для того, чтобы испытывать к Богданову то же чувство близости и внезапного доверия, которое охватило комдива.

Белая машина с узкими щелочками света в затемненных фарах сделала поворот и медленно выплыла со двора. Богданов с непокрытой головой, в накинутом на плечи полушубке смотрел ей вслед. Стало как будто светлее, хотя луна не показывалась. Но слабое, рассеянное сияние наполняло серый студеный воздух. Вокруг под снегом лежали русские, смоленские земли. Богданов огляделся и, закинув голову, долго смотрел вверх. Состояние, овладевшее им, было похоже на волнение молодого бойца, принимающего присягу. Полковник сам заметил это сходство и не удивился, ибо все окружавшее его сейчас и бывшее его родиной как будто вошло в него. Казалось, он, как никогда раньше, постигал это пространство, этот мерцающий воздух, черные деревья в тумане… Снег, сорванный ветром с крыши, упал на лицо полковника, и холодное легчайшее прикосновение доставило ему удовольствие. Закрыв глаза, он подождал, не упадет ли еще, но снег летел мимо. Тогда, круто повернувшись, комдив побежал через двор и в два прыжка взял высокое крылечко. Он был охвачен радостью, посещающей людей после того, как они сделали хорошее дело или приняли благородное решение.

Глава вторая. Дорога на КП

Наступление частей полковника Богданова успеха не имело. Пять суток шли тяжелые бои, но приказ командарма не был выполнен — дивизия не перерезала шоссе Полковник провел ночь во втором эшелоне, занятый подготовкой нового штурма укрепленной немецкой позиции. На рассвете он собрался ехать на свой КП. Выйдя из накуренной избы на крыльцо, Богданов глубоко вдохнул чистый морозный воздух. Озябший часовой с припухшим лицом вытянулся, внимательно и строго глядя на комдива. Богданов сошел вниз и сел в небольшие санки с пестрой ковровой спинкой. Адъютант устроился рядом, и полозья, заскрипев, оторвались от снега.

Было еще очень рано, и деревня казалась нежилой. В синем сумраке стояли черные тихие срубы. Женщина с пустыми ведрами на коромысле остановилась, ожидая, когда проедут санки, чтобы не перейти перед ними дорогу. И Богданов, знавший об этой примете, с неясной благодарностью повернулся к женщине. Лицо ее было неразличимо в густой тени большого платка.

Санки выехали за околицу, и лошадь побежала быстрее. Навстречу из-за поворота двигался длинный обоз. Молчаливые люди шагали рядом с санями, держа вожжи в руках. В розвальнях лежали раненые — по два, по три человека. Лица их были спрятаны в воротники шинелей, в солому, и хотя раненые не шевелились, они не казались спящими. Стоптанные валенки торчали над крыльями саней.

Дорога, проложенная через реку, пошла вниз. Поднявшись на противоположный берег, темная укатанная полоска протянулась к лесу. Вокруг по сумрачной равнине были разбросаны черные пятна от минных разрывов. Убитая лошадь лежала на спине, выбросив вверх ноги.

— Смотрите, товарищ полковник, — сказал Зуев, адъютант. — вчера лошади не было.

— Он здесь кругом мины бросает, — заметил через плечо Егор Маслов, кучер полковника.

Богданов не отвечал, и, повернувшись к нему, Зуев разочарованно подумал, что полковник спит. Глаза его были закрыты. Но как ни хотелось спать самому Зуеву, комдив, казалось ему, не имел права на усталость накануне атаки.

Спать Богданов уже не мог, если б и представилась возможность. Но на время, нужное для переезда на КП, полковнику подарено было почти полное одиночество, последнее перед штурмом. И, пытаясь понять главное в том, что ему предстояло сделать, Богданов закрыл глаза, как делал школьником, обдумывая трудную задачу.

Стараясь не отвлекаться, Богданов принялся мысленно воссоздавать операцию вчерашнего дня — он искал там ошибку, чтобы не повторить ее сегодня. Мысли комдива пробегали, однако, привычным путем, упираясь, как в стену, в один и тот же вывод. Богданов опять подумал, что предоставленные ему наступательные средства оказались недостаточными и только перевесом сил противника, укрепившегося на выгодных позициях, можно объяснить неуспех дивизии.

Богданов открыл глаза. Он ехал лесом. Узкие тропинки вились среди прямых стволов, и на снегу, потревоженном многими проходившими здесь людьми, валялись обломанные ветки.

Впереди, в верхушках заснеженных сосен, поблескивало янтарное пламя. Приблизившись, Богданов увидел, что горит высокая деревянная дача; бесшумный огонь слабо колебался в окнах верхнего этажа, освещенных будто для праздника. Перед фасадом на лиловом снегу кучками лежали солдаты, как после кровопролитного боя. Некоторые прижимали винтовки к телу, другие держали их в откинутых обессиленных руках.

— Что это? — громко спросил полковник и, не дождавшись ответа, повернулся к Зуеву.

Адъютант спал, склонив голову набок, на меховой воротник. Полковник вышел из санок и подошел к офицеру, лежавшему у самой дороги, в нескольких шагах от бойцов. Глаза лейтенанта были полузакрыты, и закатившиеся белки светились из-под ресниц. Наклонившись, Богданов понял, что человек спит. Обмороженные губы шевелились, и полковник услышал негромкое бормотанье. Он не понял слов, но лицо спящего все время менялось — хмурилось или морщилось, как от боли.

Полковник выпрямился и посмотрел вокруг. Что-то, затрещав, обвалилось в горящем доме, и густой дым повалил наружу. Два солдата, сидя на поваленном дереве, ели из котелка, не обращая внимания на огонь. Комдив позвал их, и бойцы, отставив котелок, медленно подошли. Халаты на обоих были испачканы, местами порваны; лица казались в сумерках одинаково черными. Бойцы доложили, что этой ночью их вывели из многодневного боя. Они переселились на снег, когда случайная мина подожгла дачу, в которой расположился взвод. «Хорошо, что хватило сил уйти», подумал комдив. Он постоял несколько секунд, чувствуя себя так, словно во всей дивизии бодрствует сейчас только он да эти два спотыкающихся от усталости солдата.

Хлопья черной копоти летали в воздухе и опускались на снег. Полковник с усилием стряхнул оцепенение, овладевшее им.

— Какого полка? — спросил Богданов у солдат.

— Тринадцатого, — глухим, низким голосом ответил один из бойцов.

— Как? — переспросил Богданов, словно плохо расслышал ответ.

— Тринадцатого, — повторил красноармеец, — майора Белозуба.

«Почему же они здесь? — подумал полковник с удивлением и смутной тревогой. — Белозуб атакует на правом фланге. Почему же он так далеко отвел своих людей?».

— Товарищ полковник, нам бы артиллерии побольше, — заговорил второй солдат, — иначе фрица не достать… Садит из пулеметов — не подойдешь…

— Разбудите командира! — крикнул Богданов.

Он ждал несколько минут, пока подошел вывалянный в снегу темнолицый, как и его солдаты, командир роты. Еще не проснувшись окончательно, лейтенант плохо, видимо, соображал, чего от него хотят.

— По чьему приказу отошли? — спросил полковник.

— По приказу майора Белозуба, — помолчав, с натугой ответил лейтенант.

— Вы что, в резерв поставлены?

Лейтенант задумался и вдруг обеими руками, красными от мороза, начал ожесточенно растирать лицо.

— Виноват, товарищ полковник, я не понимаю вас, — пробормотал он.

«На Белозуба во всяком случае можно положиться, — подумал комдив, успокаивая себя. — Майор скорее погибнет сам, чем уйдет с рубежа… Все же надо с ним немедленно связаться…».

Богданов снова окинул взглядом спящих солдат. «Обморозятся еще, лежа вот так, на снегу», мысленно сказал себе комдив. Борясь с жалостью к бойцам, он приказал разбудить их. Потом быстро пошел, сел в санки и оглянулся. Малиновый лоскут огня выбился из-под крыши и, колыхаясь, устремился кверху.

Санки миновали лес и, перевалив через невысокий холм, понеслись по отлогому склону. Впереди показалась деревня, и предоставленные комдиву тридцать минут одиночества кончились. Ничего нового не открылось ему в изученной до мелочи боевой ситуации, простой и почему-то неразрешимой. Он вспомнил, что командарм, недавно опять посетивший дивизию, был сух, суров и снова категорически потребовал выхода на шоссе. Как бы оправдываясь перед генералом, Богданов подумал: «Я сделал все, что было в моих силах. Лучше я сделать не могу…».

Санки въехали в деревню, и он заторопился вспомнить что-то еще, быть может самое важное. «Выспаться бы мне…», беззвучно проговорил Богданов и рукой в меховой варежке потер переносицу, словно это помогало обрести ясность мысли.

Возле большой избы с крытым крылечком Маслов остановил коня. Из розвальней, стоявших во дворе, высаживались, громко разговаривая, командиры. Увидев полковника, они замолчали. Майор Столетов вытянулся, козырнул и торопливо пошел навстречу. Офицеры отдали честь. В глазах у некоторых появилось выражение мгновенной готовности, другие казались нарочито бесстрастными. И на изменившихся лицах всех людей было написано ожидание, относившееся и к самому Богданову и к тому, что должно последовать за его приездом. Событие, бывшее в мыслях у каждого, как будто сразу приблизилось и сейчас же, вместе с появлением комдива, должно было устремиться дальше, увлекая за собой всех.

Богданов ответил на приветствия и, разминая ноги, потоптался около санок.

— Горит конь, Егор, — сказал комдив.

Опустив голову, лошадь смотрела на людей немигающим влажным глазом. От намокшей шерсти исходило пахучее тепло. Маслов провел ладонью по твердой шее коня, и хмурое лицо кучера смягчилось.

— За полчаса добежала, товарищ полковник, — сказал он с тем оттенком фамильярной независимости в голосе, который свойственен всем возницам и шоферам.

— Смотри, простудишь Султана, — сказал комдив.

— Как можно! — ответил Маслов, довольный вниманием, оказанным его лошади.

Полковник зашагал в избу, и Столетов пошел рядом, докладывая на ходу:

— Только что вернулся Михалев с разведчиками. Двадцать часов пролежали в засаде… Языка взять не удалось…

Майор говорил с поспешностью, выдававшей опасение не быть дослушанным до конца.

— Как Подласкин? — перебил Столетова комдив. — Ничего нового?

— Ничего, товарищ полковник, — огорченно ответил Столетов.

«Когда это случилось?», подумал комдив. Подсчитав время, он удивился: шли третьи сутки как связь с капитаном Подласкиным была прервана, а казалось — это произошло вчера. Богданов задержался на крыльце и сверху посмотрел на майора.

Именно он, начальник разведки, был более других повинен в беде, постигшей целый батальон, быть может уничтоженный противником. Но, глядя на маленькое безбровое лицо Столетова, комдив не почувствовал гнева. Он был слишком утомлен, чтобы сердиться.

— Доложите сводку начальнику штаба, — сказал полковник, проходя в сени.

— Слушаю, — облегченно сказал Столетов, и это прозвучало, как «благодарю».

Майор был честен и сам считал себя в известной мере ответственным за неудачи последних дней. Но объяснение, к которому он все время готовился, почему-то откладывалось комдивом. И не дождавшись взыскания, Столетов стал уже надеяться на то, что он действительно не виноват.

Глава третья. Бой на высоте «181»

Богданов прошел в избу. В первой комнате на лавке возле остывшей печи дремали связные. Подполковник Веснин стоял в дверях другой комнаты.

— Соединитесь с Белозубом! — кричал начальник штаба. — Что там такое?

Положив руку на дверной косяк, он нетерпеливо постукивал длинными пальцами.

— Фиалка… Фиалка… Фиалка… — повторял телефонист.

— Вы уже здесь, Александр Аркадьевич? — сказал Богданов.

Веснин быстро отступил на шаг, пропуская полковника. Во второй комнате за столом сидел Машков, начальник политотдела дивизии и ее временный комиссар. Подперев рукой крупную красивую голову, Машков неподвижно смотрел перед собой покрасневшими от бессонницы глазами. Комдив поздоровался и, не снимая полушубка, тоже сел, недовольно осматриваясь.

Пять суток провел здесь Богданов, управляя боем, и все в этой комнате было теперь неприятно ему. Зеленая продавленная кушетка, темный комод в углу, обои со свисающими углами стали спутниками утрат и разочарования. Случайные вещи чужого, уничтоженного войной быта — они запомнились, кажется, навсегда. В простенке висела все та же картинка, изображавшая бурное море и фрегат под вздувшимися парусами. Ниже, с портрета в березовой рамочке, испытующе смотрела молодая женщина с серьезным лицом. Чтобы не видеть фотографии, Богданов сел боком и отвернулся. Но только победа могла увести полковника от этих докучных свидетелей его неудачи.

— Все мои люди в подразделениях, — сказал Машков.

— Понятно, — отозвался комдив.

— Инструктора ушли еще вчера вечером… все до одного человека.

Веснин вернулся от аппарата. Высокий, тонкий, в меховом жилете, поверх которого лежали аккуратно затянутые ремни, он двигался порывисто и резко.

— Не отвечает Белозуб! — громко сообщил Веснин.

— Обрыв провода, — предположил начальник подива.

— Связисты пошли на линию…

Веснин шагнул к столу и открыл сумку.

— Наш правый сосед в тревоге, — сказал он, передавая комдиву бумагу. — Доставлена на аэросанях.

Полковник прочел недлинное письмо от командира дивизии, действовавшей на участке справа. На стыке обоих соединений, прикрывая их фланги, держал рубеж тринадцатый полк майора Белозуба. И сосед был обеспокоен тем, что слева от него появились разведывательные группы противника. Сообщая об этом, генерал-майор, подписавший письмо, предлагал предпринять совместные действия для устранения опасности.

Богданов прочел бумагу и вопросительно посмотрел на Веснина, словно тот был осведомлен лучше.

— Ничего не пойму, — сказал начальник штаба. — Часа в три ночи Белозуб связался со мной и донес, что находится под непрерывным огнем, несет потери. Потом канонада прекратилась. Больше я ничего не имел.

Богданов заговорил не сразу. Как и многие молодые офицеры, он очень внимательно следил за впечатлением, которое производил на окружающих. Выйдя из академии только три года назад, он в начале войны командовал полком и лишь недавно получил дивизию. Ему не исполнилось еще тридцати лет, но даже в трудные минуты, когда тревожные, часто противоречивые известия приходят отовсюду, комдиву надлежало сохранять спокойствие, способность критической оценки и волю к достижению цели.

— С Белозубом связаться немедленно! — негромко приказал полковник.

— Выслал уже второго офицера, — ответил начальник штаба.

— Думаю, генерал-майор волнуется напрасно… Белозуб не уйдет с рубежа, — сказал Богданов, хотя и сам был теперь озабочен положением на своем правом фланге.

— Полагаю, что так, — неопределенно ответил Веснин.

Богданов продиктовал ответ командиру соседней дивизии, и начальник штаба вышел с пакетом в — первую комнату. В раскрытую дверь полковник увидел у печки бойца в заснеженной, мерцающей шинели. Обожженное морозом девичье лицо его было темным, как земля; белый лед висел на шапке, на бровях, на ресницах.

— Командир дивизии тут? — спросила Шура Беляева скрипучим, как будто замороженным голосом.

— Все тут, — ответил кто-то.

— Идите сюда! — крикнул Богданов.

Шура оглянулась на голос, торопливо похлопала себя по груди, стряхивая снег, посмотрела по сторонам, как бы ища поддержки, и неожиданно шумно вздохнула. Потом, вскинув голову, вошла в дверь, стуча ледяными валенками.

— Товарищ полковник, — с трудом проговорила Щура, — ефрейтор Беляева от командира второго батальона… капитана Подласкина.

Она замолчала, вытянувшись и устремив на комдива остановившиеся глаза.

— Ну, наконец! — почти крикнул Богданов. — Говорите, — сдерживаясь, сказал он.

— Приказано передать на словах, — сказала Шура все тем же скрипучим голосом. От волнения большие круглые глаза ее начали немного косить. Она откашлялась, вобрала в легкие воздух и отрапортовала: — «Окружены превосходящими силами в лесу на высоте «181». Данные разведки оказались ошибочными. Противник атакует беспрерывно. Боезапас подходит к концу. Делаю последнюю попытку установить с вами связь. Смерть немецким захватчикам! Капитан Подласкин».

Беляева затвердила донесение наизусть и, не пропустив ни слова, почувствовала некоторое облегчение.

— Садись, ефрейтор, — сказал комдив.

Лицо девушки омрачилось и потемнело еще больше.

— Садись, садись, — сказал комдив.

Беляева нерешительно опустилась на край табурета и сидела, прямая, с поднятой, как в строю, головой. Лед на ее бровях таял, и дрожащие капли скатывались по бронзовым щекам. Натруженные, солдатские руки лежали на коленях.

— Рассказывай… Как вы там живете? — спросил комдив.

Беляева не сразу поняла вопрос, ибо то, что происходило на высоте «181», непривычно было называть жизнью. На секунду в памяти Шуры возник заваленный метелями лес — непроходимая путаница веток, звенящих стволов и снега Она увидела людей, ползавших на небольшом пространстве, простреливавшемся из конца в конец, и раненых, коченевших в ледяных укрытиях. По ночам над блокированными ротами повисали осветительные ракеты, и бой в промерзшем лесу не прекращался третьи сутки. Но рассказать об этом комдиву Беляева не могла, как ни хорошо она все видела.

— Отбиваемся, товарищ полковник, — проскрипела Шура.

— Держитесь? — сказал комдив.

— Ага…

Девушка испытывала величайшее стеснение и не могла осилить его, хотя очень хотела, чтобы комдив узнал всю правду.

— Крепко жмет немец? — спросил Богданов.

Шура опять помедлила с ответом, словно ей самой было неизвестно, крепко ли нажимают враги. Она ясно представила себе пробирающиеся в сугробах темные фигурки. Их встречал редкий прицельный огонь, и в заметенных оврагах бойцы штыками закалывали баварцев. Осыпались потревоженные лапы елей, и снег бесшумно покрывал убитых. Атаки следовали одна за другой, перемежаясь огневыми налетами.

— Наседает немец? — повторил Богданов.

— Ох, и жмет! — выпалила Шура и, ужаснувшись своей смелости, замолчала.

— А вы его по зубам, — сказал комдив, слабо улыбнувшись.

— Ну да…

— Иначе нам нельзя, — заметил Богданов.

— Ага… — сказала Шура.

Полковник не находил, видимо, чрезмерным напряжение этого боя. А если так полагал комдив, значит так оно и было.

— Потери большие? — спросил Богданов.

— Есть потери…

— Без потерь не бывает, — сказал комдив.

— Это точно.

— НЗ уже съели?

— Концентраты съели. Когда я уходила, делили сухари.

— Можно и на сухарях прожить, — строго сказал комдив.

— Ну да…

— Бобылев живой? — спросил Машков, приветливо глядя на девушку.

— Раненный Бобылев, — ответила Шура.

— Тяжело?

— В голову…

— Кто ж у вас теперь по политчасти?

— Старший лейтенант Стрельников.

— Долго пробиралась к нам? — спросил комдив.

Шура была четвертым связным, посланным от капитана Подласкина, и единственным, сумевшим дойти до штаба. Усилия, потребовавшиеся для этого, оказались, однако, в пределах ее возможностей, и девушка не догадывалась, что совершила подвиг. Она не подозревала даже, что доставила чувство облегчения людям, перед которыми отчитывалась в выполнении боевого приказа. Теперь она почти испугалась упрека в медлительности там, где ею готовы были восхищаться. В поисках оправдания Шура мгновенно припомнила безлунную ветреную ночь, убитого немецкого постового и снег, доходивший до пояса. Обливаясь потом, Шура прокладывала себе путь; лицо ее покрылось ледяной коркой. Сухая поземка носилась в воздухе, слепила и резала глаза. Разведчица долго лежала в кустах, наблюдая за шоссе, по которому пробегали черные немецкие машины. Она пересекла дорогу за спиной шофера, чинившего заглохший мотор, и в мелколесье отстрелялась от погони. Потом снова продиралась целиной и переползала сугробы.

— Всю ночь шла, — хмуро сказала Шура, — Дорога проскочить трудно.

— Много немцев видела? — спросил комдив.

— Не очень…

— Товарищ полковник, разрешите… — попросил начальник штаба. Он уже вернулся в сопровождении Столетова и некоторое время молча слушал.

— Пожалуйста, — сказал комдив.

Шура повернулась к Веснину, и глаза ее снова начали немного косить. Начальник штаба задал несколько вопросов о движении на шоссе в тылу противника. Беляева отвечала односложно, скованная волнением, сознавая свою неловкость и преувеличивая ее последствия. Потом к ней обратился Столетов, интересовавшийся численностью неприятеля и его дислокацией. Шура замолчала, удрученная своим незнанием, хотя задача ее ограничивалась установлением связи, и это было ясно для всех. Девушка испугалась, и лицо ее стало замкнутым. Будто издалека — она услышала голос комдива:

— Умаялся, ефрейтор?

Не почувствовав ласковой интонации, Шура поспешно ответила:

— Что вы, товарищ полковник…

— Замерзла, поди?

— Нет, — решительно сказала девушка.

Строгость к себе самой возрастала у нее по мере того, как обстоятельства становились более трудными. Испытания, выпадавшие на долю девушки, были обычными и поэтому не заслуживали внимания, в то время как сделанное другими и технически недоступное Шуре казалось ей плодом поразительного умения или высоких духовных качеств. Девушка робела перед большими командирами не потому, что боялась взыскания, но их мужество представлялось ей настолько превосходящим ее собственное, насколько выше по положению стояли эти люди.

— Давно в армии? — спросил комдив.

— С сентября сорок первого года товарищ полковник.

— Где раньше работала?

Шура помолчала, опустив глаза в пол.

— В яслях… уборщицей, — с усилием выговорила она.

Богданов на секунду повеселел и взглянул на Машкова.

— Какова, а? Молодец! — сказал комдив.

Он с удовольствием снова поглядел на лицо девушки, круглое, с широко расставленными темными и теплыми глазами, быть может даже миловидное, о чем было трудно теперь судить.

— Ну, иди, иди, отдыхай, — сказал он.