("Меньшие братья в семье народов")

Источник текста: Берлин Я. А. "Дикари, их быт и нравы. Меньшие братья в семье народов": Госиздат; Москва; 1924.

Пускай мы стоим

На различных ступенях.

Но люди все -- братья...

Великим законам

Мы совершаем

Наш жизненный путь...

От редакции

В предыдущих изданиях книжка эта была выпущена в 17 выпусках под общим заглавием "Меньшие братья в семье народов".

За смертью автора настоящее издание вновь проредактировано и снабжено примечаниями редакции.

I. Дивовища или люди?

Древние скифы. Рисунок на вазе.

Кто не знает рассказов про диких людей?

С древних времен уже такие рассказы составляли любимое чтение взрослых и детей, и путешественники, побывавшие в диких странах, постоянно находили у себя дома многочисленных слушателей, с жадностью внимавших их словам.

Да и как же не заинтересоваться такими рассказами: человек падок до всяких диковин, а в мире дикарей что ни шаг, то какая-нибудь новая диковина, -- то забавная, то причудливая, то страшная.

Сколько диковинного, на взгляд европейца, уже в самом внешнем облике дикарей, -- этих черных, бурых и желтых людей, ничем не прикрывающих своей наготы! Чего стоят те "украшения", которыми дикари думают довершить депо создавшей их природы...

С этой целью они продевают сквозь нос кости, делают прорезы в щеках и губах, вставляя в них какую-нибудь побрякушку, прорезают, наконец, уши, растягивают в них дыры до такой степени, что мочки ушей висят в виде громадных кожных колец до самых плеч...

Другой способ, к которому прибегают дикари, для придания себе более привлекательного вида, это раскрашивание. Представляете ли вы себе, читатель, какой "привлекательный" для нас вид должен иметь черный дикарь, с лицом, наполовину окрашенным огненной красной краской, с подведенными белыми кругами глазами, с голубыми полосами, с сияющими на лбу и по всему телу белыми полосами?! [Подробнее о причудливых нарядах и украшениях дикарей рассказано в нашей статье -- "Как люди украшают себя", вошедшей в первую книжку сборника "Великая семья человечества".]

Тип старой бушменки.

Дикари вообще точно задались целью удивлять европейцев своими странностями. Посудите сами, как далеки от того, к чему мы привыкли, негры, выражающие свистом... свое приветствие; полинезийцы, оборачивающиеся спиной... в знак уважения; новогвинейцы, сжимающие себе нос... в виде приветствия. Как не изумиться вкусу остяков, поедающих кишки убитой на охоте белки вместе с их содержимым, или тех негров, что лакомятся... паразитами, червяками, находимыми в желудке рогатого скота...

А как нам понять аппетиты иных дикарей?

"Трех лососей хватало вдосталь на нас десятерых, -- рассказывает известный исследователь полярных стран капитан Росс, -- каждый же эскимос съедал в один присест двух. Разделяя нашу трапезу, каждый из них проглотил 6 килогр. сырой лососины и сделал это с таким видом, с каким мы съедаем легкую закуску. Я никогда не поверил бы, что человек может перенести такое вздутие живота, какое стало заметно у них после еды".

"Пелеле" -- украшение из слоновой кости негров центральной Африки, вставляемое ими в разрез верхней губы. Рисунок в настоящую величину.

Росс сравнивает эскимоса с прожорливой хищной птицей, для которой высшее наслаждение -- глотать пищу, и приводит такую сцену эскимосского пиршества.

"Кулиттук -- имя эскимоса -- ел до полного опьянения, он заснул с открытым ртом. Подле него сидела Арналуа, которая проталкивала в рот своего мужа куски полусырого мяса. Когда рот оказался полным, она отгрызла то, что торчало из него. Кулиттук лежал неподвижно, не открывая глаз и только медленно двигая челюстями. Но от времени до времени, когда его рот немного освобождался от пищи, он издавал ворчание в знак своего полного удовлетворения. Жир от этого аппетитного кушанья обильно растекался по его лицу и шее".

Не думайте, что только эскимосы такие обжоры: с ними поспорят аппетитами бушмены, австралийцы, некоторые индейцы и другие дикари. Про бушменов рассказывают, например, что их пятеро уничтожают в три часа целую кваггу, величиной с нашего осла. В этом обжорстве дикарей европейцу видится что-то животное.

Татуированный полинезиец.

Остяки, пожирающие только что заколотого оленя.

Но в мире дикарей, кроме причудливых и отталкивающих, есть много страшных, по понятиям европейцев, вещей, за которые он готов приписать дикарю звериную натуру.

"Готтентоты, -- рассказывает один путешественник, -- чтобы избавиться от лишней обузы, хоронят своих детей заживо, или привязывают их в лесу к дереву, где они и умирают с голоду, а не то поедаются хищным животным". Этот ужасный обычай детоубийства распространен повсеместно среди дикарей.

А вот еще и другой обычай, столь же бесчеловечный: бросание беспомощных стариков на произвол судьбы и даже убийство их.

А что сказать о людоедах Африки, -- о головорезах-даяках, у которых ни одна девушка не примет предложения юноши, если он не принесет ей, в виде свадебного подарка, разукрашенный череп, снятый им с убитого из засады члена соседнего племени, -- безразлично: старика ли, женщины или ребенка, -- наконец, об индейских охотниках за скальпами, тешащихся с такой бесчеловечной жестокостью над пленным чужеродцем?..

Свадебный подарок даяка.

Все эти странности, причуды и жестокости, которые европеец наблюдал в жизни дикарей, поневоле пробуждали в нем вопросы: точно ли дикари такие же люди, как европейцы? Не иначе ли их создала природа?

И в былое время даже люди ученые, отвечая на эти вопросы, говорили: дикари -- не настоящие люди, они принадлежат к низшей, чем человек, породе существ; природа не одарила их благородными душевными качествами и не вложила в них способности к развитию и совершенствованию. Натура у дикарей иная, чем у нас, и потому вся их жизнь, все их понятия и нравы так удивляют и подчас ужасают нас.

Однако со временем цветнокожие дождались более справедливого о себе суждения. Когда европейцы стали ближе сходиться и лучше знакомиться с ними, они открыли, что в жизни дикарей не так уж все диковинно и чуждо белому человеку и что сами дикари совсем не лишены добрых человеческих качеств. Вот что писали, например, полтораста лет тому назад французские миссионеры про тех самых индейцев, у которых за два века перед тем ученые отрицали даже самую человеческую душу:

"Изображение европейцами дикарей в виде грубых, тупых и жестокосердных существ не соответствует истине. Индейцы обладают умом, живым воображением, чудной памятью, их суждения более метки и справедливы, чем те, которые услышишь у нас среди народа... Они быстро усваивают все то, что может, по их мнению, быть им полезным. В повседневной жизни и обращении они проявляют немало благовоспитанности и приличия... Они общительны и дружелюбны. Хождение в гости у них в большом обычае; при этом они тщательно избегают ссор, насмешек и всякого рода оскорблений".

И другие дикари при более близком с ними знакомстве оказались достойными имени "настоящих людей". Даже страшные людоеды оказались не лишенными добродушия и благородства. Русский путешественник Миклуха-Маклай провел несколько лет среди туземцев Новой Гвинеи, которых прежде так страшились европейские моряки, -- и не только не был растерзан, но даже стал их верным другом. Другой русский, заброшенный волею судьбы в тундры Сибири, писал потом: "Там, в ледяной пустыне, редкий встреченный дикарь неизменно принимал меня, как друга. Я братался и спал в одной палатке с чукчами, которых прежние путешественники называли самым свирепым и воинственным из всех диких племен Севера"...

Оружие из камня, дерева и кости древнего европейца (налево) и современного дикаря (направо).

Так поняли постепенно европейцы, что дикари одарены от природы всеми хорошими задатками, которые образованные люди привыкли ценить в человеке, но что они отстали в своем развитии и потому сохранили в своей жизни много грубого и жестокого, от чего давно уже успели отвыкнуть образованные европейцы.

Мы говорим "отвыкнуть", ибо ведь во времена незапамятной старины предки теперешних, гордых своим развитием, европейцев жили тоже дикарями. Жизнь дикарей, это-- словно ожившая, далекая и позабытая старина самих европейцев. У дикарей оказались в употреблении такие же каменные орудия, какие сохранились под наносными слоями земли в виде остатков деятельности древнего европейца. Европейцы нашли у них те же обычаи и верования, которых держались их языческие предки. И как взрослые люди, наблюдая жизнь малых ребят, узнают в ней свое собственное детство, так развитые европейцы, приглядываясь к быту и нравам дикарей, видят перед собою далекое родное прошлое и лучше, яснее понимают его теперь.

Как ученые люди, наблюдая жизнь расплавленных и застывших небесных тел, прочли по ним историю земли, так и тут, присматриваясь к жизни в чужих диких странах, европейцы ка их примере узнали свою собственную историю, -- узнали, с чего люди начали в своем развитии, как добыли свое первое знание и умение, что из чего сложилось в человеческом быте.

И перестали они тогда видеть в дикарях какие-то "дивовища", низшую породу, узнав в них отсталых в своем развитии членов великой семьи народов, -- своих меньших братьев по человечеству.

Этим "меньшим братьям" и будут посвящены следующие наши очерки. На примере дикарей разных стран мы познакомимся с детством человечества, -- с его печалями и радостями, с его добродетелями и грехами.

II. Дети природы

Эскимос на охоте за тюленями.

Однажды европейский миссионер рассказывал эскимосам о благостной жизни, которая ожидает в раю всех уверовавших в "истинного бога" и следующих "его заповедям".

-- А тюлени? Вы ничего не говорите о тюленях... -- неожиданно прервали проповедника его слушатели. -- Есть ли тюлени в вашем раю?

-- Тюлени? Конечно, их нет там. Что бы они там делали? Там -- царство ангелов и херувимов.

-- Тогда этот рай не для нас устроен. Где нет тюленей, -- там и нам не жить.

И сами эскимосы думают, что праведные среди них, -- то есть те, кто были отважными охотниками и наловили при своей жизни много тюленей, -- попадут после своей смерти в блаженную страну, где тюлени, рыбы и водяные птицы плавают в прозрачных водах и сами даются в руки.

Иначе эскимос не может себе представить загробную жизнь: в своей земной жизни он слишком близко сжился с окружающей его природной средой и не может себе представить счастливой, блаженной жизни в разлуке с ней. Разве может испытывать блаженство рыба, вынутая из воды? Так и эскимос: нередко случалось, что, перевезенные в непривычные условия умеренных стран, они чахли и гибли там от тоски по родному краю и привычному образу жизни.

Не одни эскимосы срослись так душой и телом с тем, чем их окружила природа. Так живет человек повсюду в диких странах. Он вполне сливает свое существование с жизнью природы, не может себя отделить от нее и потому чувствует себя словно родственным всему кругом, -- и дождю, и туману, и небу, и облакам, и деревьям, и животным. Вся природа, все окружающее его сборище различных предметов -- одушевленных и неодушевленных -- представляется дикарю одним единым племенем, а сами люди -- только одной незначительной частью этого племени: так живо чувствует и так объясняет он свою тесную связь с природой.

В развитых странах люди уже давно забыли эту связь. Там все -- и камни, и растения, и животные -- переделано человеком и приспособлено к его нуждам и потребностям. Всякими хитрыми приспособлениями человек оградил себя там от непосредственного воздействия природы, сумел на месте ее древнего дикого царства создать себе новое -- "царство рук человеческих".

Ходят там люди словно в футляре, -- столько на них всего по надето; живут в таких домах, что дикарю они кажутся целыми горами. И куда ни глянешь, всюду видишь в их городах искусственную обстановку: на улицах ночью светло, как днем; в магазинах повсюду выставлены заморские товары и тысячи предметов обихода; солнце там скрыто от глаз дымом фабричных труб, а вместо земли видишь гладкую искусную мостовую.

А выйдешь за город, -- там тоже не встретишь нетронутой человеческим трудом природы; кругом, стелются поля и сады, вдали видны железнодорожные пути, мосты, туннели, запруженные реки. Дикая природа становится для европейца диковинным зрелищем, ради которого он совершает далекие заморские путешествия и взбирается на заоблачные выси гор.

Не то на родине дикарей. Там царство дикой природы держится непоколебимо от века во всем своем могуществе. Там стоят сплошной стеной дремучие леса, растет непролазный кустарник, рыщет хищный зверь.

Дикая природа и дикий человек в Австралии.

И, словно заблудившиеся путники, живут среди этого дикого царства разрозненные кучки цветнокожих людей. Не под силу оказалось им совладать с обступившей их дикой природой, приспособить ее к своим нуждам и потребностям, как это сумел сделать европеец. Вместо того они сами приспособились к ней всем своим существом.

И потому-то европеец, гордый своими победами над природой и именующий себя ее властелином, удачно назвал беспомощных дикарей детьми природы. Они и впрямь -- точно непривыкшие еще к самостоятельности дети-- робко жмутся к родной матери-природе, приноравливаясь к заведенным в ее царстве порядкам.

Целые века происходило это приспособление человека к окружающей его естественной среде, и так создался дикарь, который вызывает наше удивление выносливостью и ловкостью своего тела, грубостью своих привычек и ничтожностью своих потребностей, равно как и поразительной остротой своих внешних чувств.

Холоду и жаре, голодной нужде и тысячам других невзгод своей неустроенной жизни дикарь, большей частью, не может противопоставить ничего иного, кроме своей необычайной выносливости и довольства малым. Бушмен Южной Африки то и дело голодает по три-четыре дня сряду; в сухое время года ему приходится обходиться совсем без воды, довольствуясь сочными растениями. Он спит, где его ночь застанет, радуясь опустевшей норе животного, как лучшему крову...

"В дождливое время они остаются дни за днями безо всякой пищи, -- рассказывает путешественник про диких охотников лесов Бразилии. -- Вся их пища заключается тогда в разведенной водой глине".

Новый мир, созданный европейцами в дикой Австралии. Гавань в Сиднее.

Бедуины во время путешествия в пустыне питаются ежедневно двумя глотками воды и таким же количеством жареной муки в молоке. Европейцу нужно столько пищи, сколько съедают за день шестеро выносливых "сынов пустыни". Они спят босыми в открытом шатре, в то время как европеец, закутавшись, дрожит от холода; а в нестерпимый полуденный зной они дремлют на горячем песке, ничем не защищенные от солнечных лучей.

Якутов путешественники прозвали "железными людьми" за их поразительную выносливость к холоду. В стужу спят они под открытым небом, не прикрывшись даже одеялом, несмотря на то, что их платье покрывается толстым слоем льда...

Монгол совершает со своими караванами переходы в 5000 килом. в течение зимы. По целым дням в степи свирепствуют 30-градусные морозы, ветер дует ему все время в лицо, а он сидит на лошади по 15 часов в сутки!..

Индейцы, живущие у Калифорнского залива, пробиваются нагими сквозь чащи колючих кактусов, которые непроходимы для лошадей и собак. Беззаботно, словно по мягкому ковру, бегут они по кучам острых режущих камней, которых избегают даже легко ступающие животные... Руки у этих дикарей покрыты крайне грубою, словно состоящей из одного сплошного мозоля, кожею. Нижняя часть их ног словно одета толстым рогом, -- так загрубела на ней кожа.

В развитых странах люди творят своим трудом чудеса, пользуясь на свое благо силами природы и поручая всякую работу машинам. Дикий человек не знает этих помощников. Правда, и он прибегает в своей жизни к разным хитроумным затеям (о них будет рассказано ниже), но все же его инвентарь очень беден.

Дикарю приходится всячески пользоваться теми силами и способностями, что дала человеку сама природа. Итак, в постоянном упражнении изощряются до поразительной тонкости его зрение и слух, развивается ловкость всех его членов и редкая наблюдательность. Область, которую дикарь считает своей родиной, он знает лучше, чем мы с вами дом, в котором живем. Зорко высмотрел он там все, что скрывается в траве и листве, до тонкости изучил повадки и привычки каждой твари, в точности запомнил каждый ручей, каждую расселину, каждый камень. И в мелочах, ничего не говорящих европейцу, он умеет прочесть важные для него указания.

Про тунгусов в Сибири один казак, ходивший с ними бить зверей, рассказывал: "Они знают в лесах каждый хребет, каждый камень, каждое дерево. Им заприметна всякая узя, всякая чуть заметная дорожка в лесу; они узнают след всякой лыжи, белки, волка. По следу на земле или на снегу, оставленному медведем или волком, узнают сердитый или нет медведь, хитрый или нет волк".

А один ученый исследователь Сибири рассказывал про якута, взявшегося быть его проводником через горы, занимающие почти 400 верст в ширину: "Он действительно выполнил этот удивительный подвиг, хотя в горах не было положительно никакой тропы. Все заросшие лесом долины, которые открывались с вершины каждого перевала, неопытному глазу казались совершенно одинаковыми, а, между тем, якут каким-то чутьем угадывал, в какую из них именно нужно было спуститься".

"Помир-Кыс" (железная девушка). Якутка, проведшая 9 дней под снежным сугробом.

Индейцы по остаткам костра узнают, какое племя делало тут привал и когда оно сняло свою стоянку. Своих лошадей они никогда не метят, но и без меток легко узнают их среди целого табуна других. В неизвестных им местностях они определяют страны света, надрезывая кору деревьев: они знают, что с северной стороны кора бывает толще всего. Гладкую, как скатерть, степь они умеют пересечь по прямой, как стрела, линии, на расстоянии 200 миль, а в пасмурный день безошибочно определяют положение солнца на небе...

Австралийский охотник может целый день идти за кенгуру, не теряя его следов в траве и чаще леса. Он не только безошибочно различает на неровной коре дерева чуть заметные следы лазящего зверка-- опоссума, но с первого взгляда может определить, свежи или стары следы, и спускалось или влезало на дерево животное.

Когда белые колонисты приставляли австралийца пастухом к своим стадам, -- он вскоре знал каждую скотину и без труда находил ее среди стада в несколько тысяч голов.

"Зрение бушмена, -- рассказывает один путешественник. -- так изощрено постоянным упражнением во время охоты, что он замечает отдаленные предметы, которые европеец может различать только при помощи подзорной трубы. На моих глазах они открывали стада антилоп, находящихся от нас на расстоянии 11/2 миль (21/2 килом.)..."

"Мальчик-бушмен, взятый английским капитаном на его корабль, замечал с палубы появляющиеся на горизонте корабли, прежде чем матросы могли различить их с высоты мачты, а капитан с трудом мог отыскать их даже при помощи подзорной трубы..."

Не в меньшей степени дикий "сын природы" поражает и своей ловкостью. В воде он держится словно рыба, лазит по деревьям, как обезьяна, а в быстроте бега поспорит с иным проворным животным.

Жизнь дикаря воспитывает в нем не одну только сказочную ловкость, она родит в нем и отвагу. Эта отвага заменяет ему, плохо вооруженному, в его борьбе с хищными зверями, то страшное оружие, каким владеем мы.

Бой чукчи с белым медведем. (Чукотский рисунок; чукча вооружен простой рогатиной).

С помощью горящей головни бушменка на глазах путешественника вступила в бой с грозным "царем зверей" и одолела его. Южноамериканский индеец, вооруженный лишь дубиной, не страшится напасть на ягуара. Бушмен умерщвляет ядовитую змею, прижав ее ногой к земле, сдавив с боков голову, чтобы она не могла сжать челюсти, -- и затем отгрызает ей голову. А знаменитый английский ученый Уоллес рассказывает в своем сочинении "Малайский архипелаг", как туземец убил без всякого оружия громадного удава. "Схватив змею за хвост, он бросился быстро бежать с ней и с размаха ударил ее головой о дерево. Змея была очень толста и имела около двенадцати футов длины: она могла причинить много вреда, будучи в состоянии проглотить ребенка".

Читатель видит теперь, что и дикарю есть чем похвалиться перед гордым европейцем. Несложной кажется первобытная жизнь дикаря, не думающего о завтрашнем дне, не помнящего о вчерашнем, -- но, на самом деле, к ней вовсе не легко приспособиться. Без зоркого глаза и верной руки, без ловкости членов и закаленности тела, без удивительной способности наблюдать, дикарь сгинул бы среди дикого царства природы, где человека стерегут столько бед и невзгод, столько враждебных сил. И потому-то европеец, чувствующий себя дома "властелином природы", превращается в жалкое и беспомощное существо, когда ему приходится разделять жизнь обитателей диких стран. Дикарь становится тогда его наставником и покровителем и, замечая на каждом шагу беспомощность европейца, составляет себе очень невысокое мнение о его способностях.

"Глуп, как белый", -- говорят индейцы...

III. Братская жизнь

Австралийцы, преследующие кенгуру. Рисунок пером, сделанный австралийцем.

Капитан Веддель, плававший лет сто тому назад у берегов Огненной Земли, рассказывает следующую забавную историю.

Однажды его корабль окружили лодки диких огнеземельцев. Они некоторое время ездили вокруг невиданного ими дотоле корабля, возбужденно толкуя между собой о чем-то: должно быть, они спорили -- живое ли это существо, или нет, и не опасно ли приближаться к такому чудовищу. Наконец, набравшись смелости, они взобрались на корабль, оставив, однако, своих жен в лодках. Капитан угостил, чем мог, своих гостей, а женам их, чтобы им не было обидно, послал глиняную миску с вином. Миска возбудила у огнеземельских женщин большое удивление: они передавали ее из рук в руки, разглядывали со всех сторон, пока не расплескали все вино.

Возвращать миску они и не думали, и капитан не настаивал на этом, решив пожертвовать ею для пополнения бедного хозяйства дикарей. Каково же было, однако, его удивление, когда на следующий день он увидел, что женщины разбили миску на мелкие кусочки и, добросовестно поделив их между собой, сделали себе из черепков ожерелья...

Обиталище огнеземельцев.

В другой раз Веддель подарил одному огнеземельцу теплую фуфайку, чтобы тот мог защитить свое тело от обычной там стужи. Дикарь не замедлил надеть на себя невиданную одежду и прыгал от радости, словно малый ребенок. Потом он, однако, стащил с себя обнову, передав ее ближайшему дикарю, который с такой же поспешностью и радостью нацепил ее на себя, чтобы поносить ее несколько минут и передать в свою очередь дальше. И так фуфайка переходила из рук в руки, пока не обошла всех дикарей. Тогда они разорвали ее на лоскутки, которые и поделили между собой...

Подобные сцены наблюдались путешественниками и среди дикарей других стран. Случалось, например, что, желая отличить из всех какого-нибудь австралийца, белый дарил ему в награду невиданный среди дикарей наряд-- брюки. Но осчастливленный таким подарком дикарь, пощеголяв день в таком наряде, отдавал его другому, тот-- третьему и так далее, пока брюки не перебывали по очереди на всех членах дружного дикого племени.

Европейцу такое великодушие кажется необычайным явлением, редкою добродетелью; но дикари, проявляя его всюду, никогда не подумают хвалиться им и ставить его себе в заслугу, видя в нем нечто вполне естественное и необходимое. Вся жизнь дикарей держится так братским милосердием и глубокой взаимной преданностью, которые делают из дикого племени как бы одно дружное семейство. Сородичи всякий труд предпринимают сообща, поровну делят между собой всякий достаток, вместе пируют и веселятся, а придет беда, -- дружно встречают ее всей общиной.

Пещера -- жилище первобытного человека.

На охоте и рыбной ловле, при обработке поля и постройке жилищ, -- словом, везде, где нужно одолеть крупную работу, можно видеть дикарей за общим дружным трудом. Целым поселком выступали индейцы на охоту за бизоном, понимая, что таким образом их лов будет удачнее. А когда охота приходила к концу, они по справедливости делили всю добычу между отдельными семействами. Австралийский дикарь тоже умеет ценить совместный труд и пользоваться им, где можно.

Для преследования проворного кенгуру целое племя соединяется в одну охотничью компанию. В этой охоте принимают участие не только мужчины, но также женщины и дети, которые всходят на холмы и, вытянувшись в одну линию, резкими криками гонят вниз в долины кенгуру. И когда вспугнутое стадо несется с шумом вниз, их там встречают из засады один за другим целый ряд охотников. Непрерывные крики женщин и детей на холмах, глухой шум от скачков несущихся кенгуру, дикие возгласы мужчин, -- все эти звуки сливаются в воздухе вместе и могут не на шутку напугать непривычного человека. Но вот охота кончена; вся добыча собирается, и один из стариков производит между всеми дележ, как велит обычай. Иной раз лов бывает неудачен, так что на 8-10 людей приходится один кенгуру; но и тогда между участниками охоты не бывает никаких ссор и споров. Всякий, получив свою долю, остается ею доволен и весело направляется поджаривать мясо на огне.

Любопытное зрелище представляют и новозеландцы, когда они многочисленной компанией выезжают на рыбную ловлю. Невод, который они берут в таких случаях с собой, достигает более ста метров длины и сработан всеми членами общины.

Но еще интереснее посмотреть, как жители Новой Гвинеи, вооруженные кольями и лопатками из железного дерева, сообща обрабатывают поля. Стройной шеренгой двигаются впереди всех мужчины, взрывая кольями свежую новь; им вслед ступают женщины и разбивают землю на мелкие комья; а позади всех тянется целый ряд детей, окончательно разрыхляющих пашню. В воздухе висит дружная песнь, и в такт ей мерно и плавно поднимаются и опускаются орудия черных работников. Быстро спорится у них работа, -- вот и последняя полоса пройдена. Тогда все поле, обработанное общими силами, делится по справедливости между всеми семьями. Такая общинная обработка земли распространена среди многих диких племен и в Азии, и в Африке, и в Америке.

Помогают общинники-дикари друг другу и при исполнении иных крупных работ. Когда житель Каролинских островов захочет построить лодку, он обращается к помощи своих соплеменников и -- "как по щучьему веленью" -- барка с веслами бывает готова в течение одного дня. Никогда не случается, чтобы кто-нибудь отказывался от подобной работы, хоть она и очень трудна. Всякий считает себя обязанным помочь другому и с радостью принимается вместе с 30-40 товарищами за постройку лодки. Зато, когда работа кончена, устраивается общее празднество, в котором пируют все, от мала до велика.

К подобной дружной совместной работе дикари прибегают особенно часто при постройке жилищ. У берегов в Южной Африке крыша жилищ отличается громадными размерами; для изготовления и установления ее необходимо большое количество рук. Помощников находится, однако, всегда достаточно. Изготовив сообща крышу, несут ее к стенам хижины при пении обрядовых песен.

А вот что рассказывает один путешественник про фиджийцев в Южном Океане.

"Трудно представить более оживленную сцену, чем покрытие кровлей дома. На нее собирается иногда до 300 мужчин и мальчиков. Каждый берет на себя какую-нибудь работу и как будто старается возможно больше шуметь при ее выполнении. Вот, наконец, материал приготовлен, и все, заняв свои места, горячо принимаются за дело. Одни связывают тростник и прутья в пучки, другие кроют ими крышу, третьи утаптывают солому, -- и в то время, как кругом кипит работа, воздух оглашается шутками, смехом и громкими криками веселых и дружных работников".

Внутренний вид дома алеутов.

Дружно работают дикари-общинники, -- в дружбе и согласии они живут. Все имущество у них считается общим: охотничьи угодья, покосы, стада, пахотная земля, иногда и жилища. Пока в лагере эскимосов есть хоть один кусок мяса -- его считают общей собственностью, и при дележе раньше всех вспоминают бездетных вдов и больных. Если эскимосу понадобится лодка и охотничье ружье, он всегда может взять их у того из своих сородичей, который имеет их в излишнем количестве. Иной раз эскимос сам раздает, что накопил за свою жизнь, оставаясь сам нищим. Вот сцена, свидетелем которой был один европейский путешественник:

"Богатый эскимос устроил праздник. Все соседи были созваны. Игры, песни, танцы и пиршество тянулось несколько дней.

В последний вечер, когда весь запас пищи оказался истощенным, хозяева, празднично разодетые, принялись одаривать всякого гостя каким-нибудь подходящим подарком. Они роздали так десять ружей, десять полных костюмов, двести ожерелий и бус и великое множество всяких мехов. После этого хозяева сняли с себя свою праздничную одежду и, отдав ее гостям, оделись в старые поношенные платья и сказали: "Друзья, мы доказали вам нашу привязанность. Мы теперь беднее, чем кто-либо из вас, -- но это нас нисколько не печалит. У нас ничего нет больше. С нас достаточно вашей дружбы!"".

Не менее дружно живут и другие дикари. Делиться между собой всяким достатком, помогать сородичу, когда он нуждается, -- это их основной закон, отступить от которого считается великим грехом. Потому-то у кафров в Африке тот, кто зарежет барана и не пригласит на пиршество односельчан, -- почитается за вора. Понятно, после этого, что удивлению дикарей не бывает пределов, когда они узнают, что европейцы живут совсем по другим правилам.

Раз как-то, например, белый стал рассказывать самоанцу, что на его родине не всем одинаково живется, что рядом с богачами там ходят толпы голодных и бездомных людей. Но самоанцу оказалось трудно втолковать такую вещь: видно, он слишком привык к братской жизни на своем острове. "Как же это нет пищи? -- спрашивал он с изумлением белого. -- Разве у бедного нет друзей? Ты говоришь, -- ему негде жить. Где же он рос? Разве нет жилищ у его товарищей? Разве у вас люди не имеют любви одни к другим?"

Другой раз вождь дикарей с острова Тонга (в Полинезии) стал расспрашивать белого про европейское житье-бытье. Он долго не хотел верить, что в Европе все надо покупать и что там едят в чужих домах редко и только по особому приглашению. А потому он начал смеяться над скупостью и себялюбием белых людей. "У нас голодный может войти в. любую хижину и утолить голод, не ожидая приглашения со стороны хозяев", -- прибавил он в поучение.

Как члены одной семьи живут между собой общинники-дикари; они иной раз и селятся всей общиной под одной крышей. Такие общинные жилища встречаются во многих диких странах. На дальнем и суровом севере алеуты устраивают себе громадные подземные жилища, выкапывая ямы в 100 метров длины и 10 ширины и прикрывая их сверху кровлей из хвороста и глины. Многочисленным обитателям этого жилища -- их набирается иной раз до 300 человек -- бывает здесь тепло и в самую лютую стужу. Жильцы живут там "в тесноте, да не в обиде", никогда не бывает у них ссор, а бранных слов в их языке даже нет. Только с тех пор, как к ним стали ездить европейские промышленники, они впервые узнали, что существуют такие слова.

Даяки на острове Борнео тоже мастерят большие постройки для житья в них целой общиной; но они устраивают их не под землей, как алеуты, а над землей, на сваях; им ведь не приходится бояться холодов, а от наводнения или нападения хищного зверя и коварного врага "воздушное жилище" всего лучше может укрыть. Размерами эти жилища бывают хоть и поменьше алеутского, -- но все же вмещают в себе по 100, а то и по 200 общинников.

Общинные дома даяков.

Встречаются еще и надводные общинные жилища: их строят, например, новогвинейцы. Но самые искусные мастера в постройке общинных жилищ -- это земледельческие племена индейцев Северной Америки. Из камня и кирпича они общими силами и для общего пользования возводят дома в 3-4 этажа вышиной, с главным корпусом и флигелями. Такие дома дают в себе приют столь многочисленному населению, что их можно назвать городами. Каждая семья имеет там свою "спальную залу", а для еды и пиршеств, для молитв и собраний в подземельи есть громадная общая зала, уставленная вдоль стен скамьями, с очагом посредине: на нем постоянно курятся ароматические травы. А часы отдыха обитатели такого дома-города проводят вместе на больших балконах, наслаждаясь курением табака и развлекаясь болтовней.

Мы познакомились с общественным житьем-бытьем дикарей и знаем теперь, что вся их жизнь держится на взаимной помощи и дружбе. Все здесь стоят за каждого, а каждый за всех. Поэтому, когда случится, что какой-нибудь чужак обидит общинника, причинит ему вред или совершит над ним какое-либо насилие, -- за него вступаются его товарищи по союзу и родичи по крови; и они не успокаиваются, прежде чем не отомстят, как велит обычай, обидчику. Это каждый считает своей священнейшей обязанностью.

Вот что рассказывает, например, путешественник про австралийца.

"Самый священный долг из всех, который знает туземец, это -- мщение за смерть своего родича. Пока он не выполнит этого долга, его постоянно преследуют укорами старые женщины; если он женат, его жены скоро его покидают, если не женат, -- ни одна молодая женщина не станет говорить с ним. Его мать постоянно будет жаловаться и плакать о том, что родила такого недостойного сына. Его отец будет относиться к нему с презрением. Всюду его будут встречать одни упреки и насмешки".

Внутренность дома в Коридо, в Новой Гвинее.

Но отступники от векового обычая кровной мести-- редкое явление среди дикарей. Этот обычай, напротив, в большом почете у них. Чтобы отомстить за своего родного, дикарь перелезает горы, пробирается по непроходимым чащам, переносит голод, жажду и другие лишения, которые встречаются ему в пути. Жажда мести беспрестанно мучит его и заставляет забывать обо всем остальном.

И он не находит себе успокоения до тех пор, пока не покарает убийцу.

Так блюдут повсюду дикари обычай кровной мести. И под его защитой жизнь становится безопаснее, потому что страх перед беспощадной местью удерживает дикаря нередко от причинения иноплеменнику зла и насилия. Так, общинник чувствует помощь своих товарищей даже тогда, когда находится вдали от них, на чужой стороне. Хотя он и явится туда одиноким, -- там знают, что он не одиноко живет на свете, а в союзе с другими, и что эти другие постоят за него горой во всяком деле. Выходит, что общинники, точно в сказке, следуют невидимками за своим товарищем, куда бы тот ни пошел, и охраняют его от беды...

И разве не ясно после этого, что общинники всегда и всюду нужны друг другу, -- нужны для исполнения трудной работы, для помощи в нужде, для взаимной защиты, нужны, наконец, для того, чтобы скрасить свою жизнь весельем и празднествами, играми и плясками, до которых такие охотники все дикари [Об этом подробно рассказано ниже, в очерке -- "Делу -- час, потехе -- время".].

Трудна и тяжела жизнь дикарей, -- что и говорить! Но им пришлось бы совсем плохо, если бы они не держались так дружно в своих обществах. Пришел бы тогда конец всякой радости, довольству и веселью в их жизни, -- осталась бы им одна тяжелая нужда да забота. Сама природа -- суровая и безучастная к человеку -- научила дикарей искать друг в друге помощи. В одиночку они никогда бы не сумели справиться с невзгодами жизни среди дикой природы, задавили бы эти невзгоды дикарей, -- и они потеряли бы человеческий облик и сгинули бы в непосильной борьбе. Только в дружном союзе с подобными себе дикарь становится человеком, -- "выходит в люди". Недаром, значит, наша пословица говорит, что "дружно -- не грузно, а врозь -- хоть брось".

* * *

Мы уже говорили о том, что теперешняя жизнь дикарей, идет так, как шла в старину и жизнь европейских народов, И точно, когда-то наши предки жили такими же общинами, какие встречаются теперь повсюду у дикарей, Они были так же тесно связаны друг с другом, такими же братскими были их отношения. Так же поддерживали они друг друга в труде и нужде, и так же свято блюли обычай кровной мести. И было время, когда они других, кроме таких союзов, не знали.

Такие же небольшие союзы стали слагаться для ведения войн или для обширных земледельческих работ но орошению. Рассеянные прежде и независимые друг от друга племена стали сливаться в один народ, и в этом новом обширном союзе не могли уже держаться прежние порядки. Одни роды стали теперь возвышаться над другими, взяли власть в свои руки; люди стали разниться друг от друга по происхождению, по занятиям, по правам и обязанностям. Началась для них новая жизнь, -- жизнь государством.

Европейские народы давно уже познакомились с этой жизнью. Но все же прежние, догосударственные порядки общинной жизни не исчезли среди них и до нашего времени. Так, у наших крестьян во многих местах до сих пор сохранились общинное пользование пахотной землей, лесом, лугами; крепко держатся они и славного обычая взаимопомощи. В страдное время, когда нужно скорее управиться с работой, они постоянно оказывают друг другу помогу -- "помочь", как говорят великоруссы, или "толоку", как называют ее белоруссы. О плате за труд всякий и подумать тут постыдится. В Олонецком крае можно и теперь наблюдать при постройке жилищ сцены, подобные тем, которые мы видели у дикарей. На эту работу собирается вся деревня, вся община -- иногда даже несколько близлежащих общин -- со своими орудиями. В лес едут и мужчины, и женщины длинной вереницей в 20-30 и более подвод. Лес рубится сообща, сообща взваливается на подводы, и в 2-3 приема на деревенской улице нагромождаются целые горы бревен, привезенных помочью. Хозяин угощает помочан и начинает строиться, опять-таки прибегая, когда нужно, к помочи.

Так держатся в народной жизни порядки и обычаи стародавних времен.

IV. Мирские дела

Старинный индейский "вампун", заменяющий наши письменные документы.

"Если бы мы отступили от праотческих обычаев, нас постигла бы верная гибель".

Так говорили однажды туземцы Бразилии посетившему их европейцу. И то, что они говорили, -- то думают все дикари. Древние обычаи повсюду свято чтутся и строго соблюдаются среди них, как бы бессмысленны и стеснительны ни были их предписания. Этими обычаями определяется каждое действие в жизни дикарей вплоть до самых незначительных мелочей, и удивленным европейцам случалось нередко наблюдать у самых грубых дикарей такие сложные и запутанные церемонии, которые напоминали им этикет испанского двора или китайских мандаринов.

Про индейцев Южной Америки рассказывают, что их приветствие продолжается по крайней мере десять минут. Индейцы, алгонкины, уходя из дому, должны, следуя обычаю, пить с одного края чашки, а возвращаясь -- с другого. А у индейцев, мбаясов, замужним женщинам не позволяется есть бычачьего или обезьяньего мяса, девушкам же строго воспрещается мясо всякого млекопитающего или рыбы, "если эти последние длиннее одного фута".

Индейский мальчик из племени чинуков с искусственно удлиненным черепом. (Иметь такую форму головы считалось обязательным для всех членов племени. Кто, вопреки обычаю, имел естественную форму головы, тот встречал повсюду презрение и нередко изгонялся из племени или продавался в рабство).

У самоедов обычай запрещает женщинам есть голову оленя или проходить позади очага; у монголов считается грехом вынимать ножом мясо из горшка, дотрагиваться кнутом до стрел, выливать жидкость на землю... А у сакалавов на Мадагаскаре запрещается: спать, обратив голову к югу; подметать жилище, начиная с северной стороны; спать на изнанке циновки; облупливать банан зубами; есть петуха или угря, давать в руки ребенку зеркало, плевать на огонь и совершать еще тысячу других вещей.

Словом, вся жизнь дикаря опутывается целою цепью сложных вековых обычаев, с которыми ему приходится соображаться и тогда, когда он ест, и тогда, когда он спит, когда встает и когда ходит, когда веселится и когда работает.

И как ни стеснительны все эти правила и предписания в жизни дикарей, их начальники, чтобы напоминать постоянно себе и другим о своем высоком положении, придумывают для себя еще особенные церемонии. Послушайте только, что за процедуру проделывает "большой начальник" в области Конго, прежде чем утолить свою жажду:

"Прежде всего он берет в рот лист, в то же время кладя три камня в чашу, предназначенную для вина. Чашу эту держит один "придворный", другой наливает в нее пальмовое вино, в то время как третий обязан подать ее, наполненную до краев. Два человека заняты тем, что неистово колотят в оглушительный колокол во время всей церемонии; одна женщина, стоя позади начальника, поддерживает его, а две другие опускаются перед ним на колени и, закрыв глаза, хлопают в ладоши. Сам же начальник должен при питье закрыть глаза и не отрывать чаши ото рта до тех пор, пока не осушит ее до дна".

Пожалуй, и при китайском дворе не знали более бессмысленной, чем эта, церемонии!

Не нужно, однако, думать, что обычаи дикарей только и содержат, что подобные нелепые предписания; их главное значение совсем не в этом: выработанные вековою народною мудростью, свято чтимые, они заменяют дикарям наши писанные законы и устанавливают в их обществе строгий порядок и житейскую справедливость.

Мы уже знаем, как, согласно вековым обычаям, дикари оказывают друг другу во всем подмогу и поддержку. Те же обычаи определяют точно, как разрешать всякие мирские дела, как разбирать возникающие споры и раздоры, как судить провинившегося.

Все общественные дела -- будь то вопрос о договоре с соседями, о выступлении в поход или на охоту -- обсуждаются дикарями совместно на их общих собраниях. На площади посреди поселка, обнесенной плетнем, или в специально предназначенном для того, с особым старанием отстроенном общественном доме, собираются все взрослые члены общины, за исключением женщин, которым под страхом жестокого наказания запрещается присутствовать на подобных совещаниях. И тогда начинаются бесконечные рассуждения о более или менее серьезных вопросах жизни. Но как бы жгучи ни были эти вопросы, порядок на собраниях никогда не нарушается, оратора никогда не прервут, и все внимательно слушают его, хотя речи длятся иной раз по нескольку часов подряд.

Собрание краснокожих Северной Америки. Посол с вампумом в руках излагает договор.

Европейцам часто приходилось при этом удивляться ораторскому искусству дикарей, выразительности их языка, изящности и размеренности их жестов. Особенно много интересного представляли большие собрания краснокожих Северной Америки. Они открывались одним из присутствующих вождей именем "Великого Духа", к которому он воссылал молитву о даровании мудрости собравшимся. Потом выступали, соблюдая строгий порядок, отдельные ораторы, из которых каждому предоставлялось минут 5 для размышлении, для того, чтобы он собрался с мыслями и не упустил в своей речи ничего важного. При сложных и запутанных делах главный оратор держал в руке связку различных палочек и, обсудив какую-нибудь сторону дела, передавал одну палочку близ сидевшему вождю, как бы закрепляя сказанное. Эта палочка становилась для получившего ее как бы говорящей, -- с такой точностью он мог вспомнить, глядя на нее, соответствующее место в речи оратора; и когда шли дальнейшие обсуждения вопроса, он следил за тем, чтобы не было неправильных изложений и истолкований главной речи.

Криками одобрения собрание принимало то или другое предложение выступающих ораторов, подобно тому, как это делалось некогда на народных вечах в вольном Новгороде. Для закрепления принятых решений -- особенно в случае заключений каких-либо договоров с соседним племенем -- индейцы, не ведавшие нашей грамоты, прибегали к другому письму, -- не буквами, а раковинами. Послы, прибывшие для переговоров, приносили с собой "вампумы", -- пояса, состоящие из шнурков с нанизанными на них разноцветными раковинами. Произнося свою речь, они одновременно старались обратить внимание слушателей на отдельные части вампума, так что содержание речи и сочетания раковин связывались в одно целое в их представлении. При той поразительной памяти, которою отличаются дикари [Один австралиец, например, мельком видавший белого, узнал его сейчас же когда они опять встретились через 14 лет.], неудивительно, что, глядя потом на вампум, индейцы могли слово за словом восстановить всю произнесенную при его передаче речь. И потому-то индеец ссылался для доказательства своей правоты с такой же уверенностью на отдельные места вампума, с какой мы ссылаемся на письменные документы [О подобных и других способах закрепления слова и мысли у дикарей будет подробнее рассказано ниже в очерке "Класс приготовительный".].

Там же, где ведутся все общественные совещания дикарей, -- там временами чинится и суд над провинившимся, и произносятся приговоры правды и справедливости. Повсюду на эту должность судей назначаются старые, но еще не потерявшие своей силы, члены племени. Кому как не им знать древние обычаи страны? Кому как не им владеть житейской мудростью в странах, где нет ни школ, ни книг, и разрешать правильно спорные вопросы? Слова этих старых людей-- закон для молодых; к их голосу обязаны прислушиваться даже властные вожди там, где они есть.

И вот эти люди собираются, чтобы общим советом разобрать жалобы и постановить приговоры. Кто совершил проступок, тот несет, по определению этого совета, действующего в строгом согласии с древними обычаями, соответствующие наказания: подвергается палочным ударам, изгнанию из племени, иногда смертной казни. Эта последняя кара постигает убившего соплеменника или нарушившего священные обычаи страны. К приговорам своего суда дикари питают необычайное уважение и безропотно подчиняются им. "Если индеец-крик, -- рассказывает один писатель, -- обвинялся в проступке, за который наказанием служила смерть, то не медлил явиться пред лицо совета стариков. Если обвинение было доказано, его присуждали к казни, которую он должен был совершить над собой по истечении пяти дней. Затем его отпускали. Господин самому себе, он возвращался домой, чтобы провести последние дни в среде своих близких, и, когда наступал роковой день, он приходил и занимал свое место у столба смерти". Так высоко чтит дикарь обычаи родного племени. Следующий случай может послужить этому красноречивым доказательством.

Однажды индеец был приговорен своим племенем к смерти за убийство. Белый колонист дал ему лошадь, чтоб он спасся бегством от грозившей ему участи. Но, скрывшись темною ночью, индеец вернулся уже к утру обратно, чтобы занять свое место у "столба смерти". У него "не хватило духу", как он говорил, уйти от того наказания, к которому он был приговорен по обычаям отцов...

Разве этот дикарь не напоминает великого Сократа, когда тот, приговоренный своими согражданами к смерти, из уважения к законам родного города отказался от возможного побега из темницы?..

У дикарей существует своеобразный способ разрешения различных тяжб, который был когда-то в почете и среди европейских народов и назывался у них "ордалиями", или "божьим судом". Чтобы узнать, кто из тяжущихся прав, их подвергают испытанием водой или огнем. Обвиняемого бросают, например, связанным в воду, в ожидании, что он не утонет, если не отягощен виной; или заставляют пробежать по раскаленным угольям, лизать раскаленное железо или опускать руку в расплавленный свинец, при чем думают, что невиновный может проделать все это безнаказанно. Сцена подобного суда, распространенного среди многих негрских племен, представлена на нашем рисунке. Обвиняемому дают съесть "волшебные пилюли" -- по имени "каске", -- приготовленные из коры одного дерева. Если обвиняемого вырвет каске, он торжественно объявляется невиновным, и его обвинитель должен заплатить крупный штраф. В противном случае вина судимого считается доказанной, и он присуждается к смертной казни. Рассказывают, что каске вызывает рвоту, если перед ее приемом выпить немного масла. А так как всей судебной процедурой заведует колдун [О диких колдунах рассказано ниже в очерке "Сказочные люди".], то он умеет, если он задобрен подарком, сделать и заведомо виновного человека-- невиновным. "Шемякин суд" известен, значит, и дикарям...

"Божий суд" у негров.

Совсем особенное, невиданное нигде больше, правосудие существует у эскимосов.

Вот что рассказывает о нем известный исследователь полярных стран -- Нансен, проведший среди эскимосов долгую зиму:

"Потерпевший приглашает своего оскорбителя к барабанной пляске, которая сопровождается пением. Вокруг спорящих собирается многочисленная толпа, среди которой находятся также женщины и дети. Ударяя в тамбурин или большой барабан, вышедшие на поединок поют песни, в которых высмеивают друг друга. В песнях рассказываются все обиды и несправедливости, которые один потерпел от другого. Тот, чья песня имела больший успех и вызывала смех у публики, оставался победителем. Таким образом обсуждались даже самые тяжелые преступления. Для нас такой суд показался бы, пожалуй, легкомысленным, но для впечатлительных и честных эскимосов и этого осуждения достаточно. Самое ужасное для эскимоса -- показаться смешными презренным в глазах соотечественников. Случалось, что посрамленный на таком поединке человек бежал из родных мест".

Когда читаешь это описание, становится понятным, почему другой исследователь полярных стран сказал про эскимосов:

"Образованный европеец, прожив среди них более или менее продолжительное время, чувствует к ним известного рода пристрастие за их понятия".

И если читатель вспомнит то, что рассказано в этом и другом очерках об обычаях дикарей, -- он, верно, согласится, что не одни эскимосы заслужили такое к себе отношение...

V. Вожди и начальники

Жезл из перьев с Гавайских островов.

Когда у нага спросили однажды, кто властвует в их племени, живущем в восточной Индии, он гордо воткнул свое копье в землю и опираясь на него сказал:

"Другого раджи у нас нет".

И он стал насмехаться над предположением, что один может властвовать над многими.

Действительно, многие дикари не признают над собой никаких начальников: древний обычай, свято всеми чтимый и строго соблюдаемый, -- их единственный властелин, и мы уже знаем, как этот властелин правит всей жизнью дикарей. И старейшины, которые пользуются особым почетом и уважением среди таких "безначальних" дикарей, -- только хранители и истолкователи древних обычаев.

Человек, не знающий начальства. Воин-нага.

Временами, однако, и эти дикари подчиняются воле одного из своей среды. Ведь даже стадо животных имеет своего главаря, -- как же не выбирать себе главу дикарям, когда они отправляются на совместную охоту, принимаются сообща за какую-нибудь крупную работу, или же поднимают войну против соседей? Здесь необходим руководитель, которые храбрее, решительнее и опытнее всех других и сумеет повести, куда и как нужно, остальных. Потому-то дикари в таких случаях подчиняются воле одного, поставленного ими над собой, вождя.

Краснокожие охотники Америки собираются все вместе вечером накануне выступления на охоту и общим советом выбирают над собой самого достойного в вождя. Этот вождь должен хорошо знать места и приемы охоты и пользоваться славой храброго воина и ловкого охотника. На следующий день он держит речь, в которой упоминает о всех правилах охоты и грозит нарушителям этих правил отнятием оружия и уничтожением их луков и стрел, хижин и всего, что в них будет найдено. Эти строгости установлены потому, что неосторожность, нерадивость одного охотника может повести к тому, что вся собравшаяся дичь ускользнет, и охотничий стан будет обречен на голод и нужду. Вождь подразделяет затем всех охотников на отряды для открытия и загона дичи, назначает каждому его место и следит за тем, чтобы все действовали согласно. Когда охота кончена, он производит раздел добычи между всеми семьями, соблюдая равенство и справедливость.

Военный вождь индейцев.

Такие вожди -- только "первые среди равных". Они не властвуют над другими членами племени, а лишь временно руководят ими и когда охота кончается занимают свое прежнее положение простых членов племени. И дорого платится подчас тот из дикарей, кто, нарушая древние обычаи, хочет стать господином над жизнью и имуществом всех прочих членов своего племени. Легенды эскимосов рассказывают о жестокой участи, постигавшей всякий раз таких посягателей на право других: соплеменники предавали их лютой казни.

Однако у тех дикарей, что ведут постоянные войны, по необходимости укрепляется власть одного над многими. "Опыт научил их, -- рассказывает один путешественник про индейцев, -- что во время войны подчинение так же необходимо, как и мужество". И потому дикие воины ставят над собой начальника и слепо подчиняются ему во время похода, отдавая ему право над своей жизнью и смертью. Один путешественник рассказывает, как он в своих странствованиях по девственным лесам Бразилии однажды наткнулся на скелет, привязанный лианами к дереву. Оказалось, что это был воин, которого вождь велел расстрелять стрелами за ослушание его приказания...

Прежде чем занять среди своих высокое положение военачальника, дикарь должен выдержат своего рода экзамен на звание самого храброго, сильного и ловкого воина. В Австралии это звание дается тому, кто меткой и сильной рукой метает копья и с особенной ловкостью умеет, не двигаясь с места, одним поворотом тела уклоняться от удара пущенных в него одно за другим 5-6 копий. У индейцев-команчей честь главенства достается тому, кто отличился в приобретении большого количества скальпов, снятых у сраженных врагов. У чилийских индейцев избирается в вожди тот, кто может снести на плечах самое длинное бревно, а у даяков-- тот, кто докажет свою ловкость при взлезании на высокий, тщательно натертый жиром столб. Но едва ли не самый строгий искус должен пройти главный начальник буйных караибов. Он должен отличиться в нескольких походах, бегать, плавать и нырять лучше остальных, носить такую тяжесть, которую другие лишь с трудом могли поднять. Но всего этого было им недостаточно.

Военный вождь негров, идущий на бой.

Для испытания выносливости его зарывали по пояс в муравейник, подвергали бичеванию, жестоко искалывали все тело зубами акулы. И все эти испытания он должен был вынести, не обнаруживая ни малейшим образом чувства боли, смеясь и шутя, как будто бы он был в самом веселом и спокойном настроении. Зато тот, кто проходил весь этот искус, избирался на всю жизнь вождем и удостаивался больших почестей. Когда он говорил, все молчали; когда он шел по стану, -- все почтительно расступались перед ним, уступая дорогу, а на пиршествах ему принадлежало первое место и лучшая часть кушаний.

Черный властелин и его приближенные.

Так возвышаются среди воинственных дикарей властные начальники. Удачным ведением войн они достигают все более высокого положения, пока не становятся настоящими повелителями над порабощенными племенами и над своими бывшими товарищами. В честь такого повелителя слагают хвалебные песни, перед ним бросаются на землю, на него -- грозного и сильного -- не решаются поднять глаз. И когда такой властелин умирает, верят, что дух его -- столь же могущественный -- постоянно покровительствует его потомкам на земле, верят также, что самая сила и могущество вождя передаются его детям. И потому, в надежде на военные удачи, признают новым вождем сына усопшего. Власть начальника становится таким образом наследственной.

Дворец начальника в Новой Каледонии.

А через несколько поколений родоначальник властвующей семьи рисуется уже в сказаниях и преданиях, рассказывающих о его подвигах, каким-то божественным, высшим существом. И на его потомка, на здравствующего властелина, начинают поэтому тоже смотреть, как на близкого и угодного божествам человека. Теперь все верят, что боги благоприятствуют начальнику и карают жестоко того, кто возбудит его неудовольствие и гнев. А сам начальник выдает себя за всемогущего представителя божеств на земле -- за волшебника, который может и обеспечить стране благоденствие и наслать на нее всякие бедствия. Часто жрецы дикарей -- знахари и колдуны -- помогают начальнику морочить его подданных: ибо они знают, что за таким сильным человеком, как начальник, награда не пропадет. Есть еще другие люди, которые укрепляют власть начальника: это торговцы. Начальник обладает исключительным правом вести торговлю. Она обогащает его, и, благодаря ей, он делается еще более сильным.

Прежде, когда вождь был только "первым среди равных", он существовал для того, чтобы служить всему племени. Теперь, когда начальник приравнен к богам, его подданные существуют только для него. Мазамбарцы в Африке говорят, например: "мы все рабы зумбы" (так называют они своего властелина), он наш "мулунгу" (бог). Жизнь и имущество подданных принадлежат властелину и он может по своему желанию распорядиться ими. Вожди племени ниам-ниам, живущего в долине верхнего Нила, забавлялись тем, что бросали на шею кому-нибудь веревку и приказывали тут же своим служителям отрубить ему голову. Это делалось для того, чтобы показать, как мало значат для властелина его подданные, и чтобы держать их в постоянном страхе. Во время приема европейских путешественников властительный владетель Уганды, в Африке, Мтеза приказывал схватывать то одного, то другого из окружавших его и отрубать им тут же голову; так доказывал он европейцам свою неограниченную власть над жизнью и имуществом туземцев, -- ибо все, что принадлежало казненному, переходило во власть Мтезы.

Правители, которые стараются постоянно напомнить окружающим, что они-- божественные существа, пользуются для этого повсюду всякими внешними отличиями. Они носят какой-нибудь особенный, запретный для всех других простых смертных, наряд, держат в руке начальнический жезл в виде палицы или махалки от мух, выступают в сопровождении копьеносцев, колдунов и вооруженных женщин, под звуки раковинных труб и оглушительный треск барабанов...

У гавайских правителей существовал особый придворный язык, отличающийся от народной речи, и мы уже упоминали о тех пышных и бессмысленных церемониях, которыми полна жизнь подобных повелителей дикарей. Этим церемониям приписывается не меньшее значение, чем богослужебным обрядам, и тот, кто преступит их, наказывается не менее жестоко, чем святотатец.

Вождь-волшебник лангов.

В Лоанго, в Африке, все в присутствии вождя должны были бросаться на землю и кататься в пыли. Поднимать глаза на него считалось величайшим преступлением. За нарушение этого правила однажды были умерщвлены несколько детей и в их числе одиннадцатилетний сын вождя...

Так жестоко поплатились иные дикие племена в Африке и Полинезии за свою страсть к войнам и набегам: порабощая своей власти более мирных и слабых соседей, они сами все более подчинялись своему вождю, пока не утратили совсем былую свободу и не стали его рабами.

Та же история повторялась не раз в жизни европейских народов. Стоит здесь лишь вспомнить судьбу древних римлян. В пять веков покорили они полмира, -- а под конец существования своего царства оказались сами, наравне с порабощенным населением завоеванных стран, подвластными произволу одного человека -- какого-нибудь жестокого и глубоко порочного Нерона.

"По вечным, великим, могучим законам" совершается жизнь людей на земле. Эти законы одни для всех стран; потому-то народы, нисколько не похожие друг на друга ни верованиями, ни языком, ни внешним видом, подчас так близко напоминают один другой своими судьбами.

VI. Делу -- час, потехе -- время

Танец айнов.

"Одна маленькая горсточка при покое лучше двух полных горстей при хлопотах и тягостном труде".

Так думал Соломон Мудрый. И дикари рассуждают не иначе. Ради заработка, ради того, чтобы накопить богатства, дикарь никогда не станет надрывать своих сил; ибо выше всего он ценит свой покой. Он часто готов даже терпеть голод и всякие лишения, лишь бы не напрягать своих сил в труде. И, так равнодушно относясь к невзгодам настоящего, он совсем не тревожится мыслями о том, что ждет его впереди, и не заботится о завтрашнем дне. Когда судьба бывает благосклонна к дикому охотнику и посылает ему богатую добычу, или когда она одарит дикого земледельца обильной жатвой, -- тогда в их стане начинается великое пиршество. Еда сменяется сном, сон-- песнями и пляской, и так, веселясь и пируя, дикари проводят день за днем и уничтожают в короткое время громадные запасы пищи. И никого из пирующих не омрачает мысль о голодной нужде, неминуемо следующей за такими расточительными пиршествами.

Дикарь не научился еще разумной предусмотрительности и потому у него постоянно или "широкая масленица", или "великий пост".

Человек, умеющий быть веселым. (Дикий австралиец).

Вот что рассказывает про диких чукчей один русский писатель, побывавший на крайнем северо-востоке Сибири:

"Когда кита прибьет куда-нибудь к берегу, начинается настоящее пиршество. Дикари и собаки отъедаются китовиной до самого нельзя. У всех лица и платья перепачканы жиром. Запах ворвани слышен тогда далеко от стана.

Едят целый день; наконец сон смыкает очи, переполненный желудок требует отдыха. Чукча засыпает, держа в зубах кусок китовины, которую медленно жует, а верная жена садится рядом и пальцем старается впихнуть мужу в рот жирный кусок. Так продолжается пир до тех пор, пока волны не уберут последних достатков добычи. Тогда опять начинается голод".

Любят дикари покутить и пожить на широкую ногу и в других странах. На иных островах Тихого океана жатва растущих там злаков служит всякий раз поводом к устройству пышных празднеств "пилю-пилю". Целыми племенами ходят тогда туземцы по очереди друг к другу в гости, проводя дни и ночи под-ряд в пиршествах и весельи. А алеуты на дальнем северо-западе Америки с ноября по февраль то и дело устраивают шумные празднества, ради которых целые селения отправляются друг к другу в гости. Гостеприимные и "хлебосольные" хозяева ничего не жалеют для того, чтобы празднество вышло пышнее, и не описать, сколько поглощается пирующими в этот веселый сезон рыбьего жира и сырого мяса!

Сам беспечный и беззаботный, дикарь смотрит на алчных европейцев, как на каких-то безумцев. Он никак не может понять, зачем они надрывают в погоне за добычей свои силы, зачем они, ради приобретения имущества, столько мучат себя и других. Разве можно найти в этом удовольствие? Разве разумно добровольно принимать на себя столько всяких тягостей?

Много раз дикари высказывали белым свои недоумения по этому поводу. Бот что говорил, например, один краснокожий охотник бледнолицему торговцу:

"Приятель, ты очень неразумен, отдаваясь во власть стольких тревог и забот. Вечно терзает тебя дума о том, чтобы сберечь свое богатство и прибавить к нему еще новое. Ты постоянно опасаешься, чтобы кто-нибудь не обокрал тебя в твоей стране или на море, или чтобы твои товары не погибли во время кораблекрушения. И так ты стареешь преждевременно, твои волосы седеют, твой лоб покрывается морщинами, тысячи тревог и печалей роятся в твоем сердце и ты приближаешься быстрыми шагами к могиле. Зачем ты ищешь богатства на далекой чужой стороне? Почему не презираешь, подобно нам, богатства? Разве богатство сохраняет вас от смерти? Или вы можете взять его с собой в могилу?"

Когда европеец слышит из уст дикаря подобные укоризны, ему становится как будто немного совестно перед таким простодушным бессребренником.

Но теперь он не хочет признавать справедливости упреков дикаря, на которого привык смотреть свысока. И вместо ответа он говорит дикарю:

"Ты ведь всегда думаешь и ведешь себя, словно малый ребенок, и тебе в твоей детской беспечности не понять серьезных дел и тяжелых дум развитого европейца".

А дикарь по своей деятельности и по своему душевному складу и впрямь напоминает ребенка. Из-за пустяков он радуется, из-за пустяков готов всегда и удариться в слезы, которые высыхают у него не менее быстро, чем у наших маленьких детей, -- и тогда он вновь готов хохотать без удержу. Грозные негрские властелины, забыв всю свою чванную спесь, с восторгом забавлялись гуттаперчевыми куклами, коробочками и другими детскими игрушками, которые привезли в их края европейские путешественники. А один новозеландский вождь, с пышными церемониями посетивший европейцев на их корабле, проливал там, словно ребенок, горькие слезы, когда его новая одежда была запылена мукой...

Как наши дети, дикарь живет минутой и не умеет обдумывать своих поступков и сдерживать себя. Что ему вздумается, то он сейчас и сделает: от желания до дела у него всегда один шаг. И оттого, что у дикаря нет выдержки, он -- плохой работник. Однообразный, продолжительный труд совсем не по нем. Едва начав какую-нибудь работу, он уже бросает ее, чтобы приняться за другую, а не то просто, чтобы насладиться бездельничаньем и забавами. Вот что рассказывает, например, один старинный путешественник про туземцев Антильских островов:

"Когда они дома, они употребляют на работу не более одного часа в день, и то столь лениво, что кажется, будто они смеются над делом. Все остальное время они занимаются своим туалетом, игрой на флейте или предаются сладостному покою".

Впрочем, в оправдание дикаря мы должны здесь вспомнить, что всякий труд дается ему много тяжелее, чем европейцу. Он ведь лишен всех тех хитроумных приспособлений и машин, которые столь облегчают труд европейцу. И ему приходится поэтому преодолевать всякую работу больше простым, грубым напряжением своих сил. Дальше читатель познакомится поближе с рабочим инвентарем дикаря [В IX очерке -- "Голь на выдумки хитра".]. Тогда он поймет, почему индейцу нужно несколько лет только для того, чтобы выдолбить челн, так что иной раз дерево загнивает, прежде чем работа достигает конца.

Значит, повседневный труд тяжел для дикаря не только потому, что он природный ленивец, но и потому, что он не имеет еще необходимой выдержки. Кому приходится работать чуть не с голыми руками, для того всякий труд является и впрямь маятой и несносной тягостью.

Ненавидя тяжелый труд, дикарь тем выше ценит благостный покой. Однако и он знает свою любимую деятельность, которой предается с настоящей страстью, не зная здесь устали.

Когда дикого австралийца мучит голод, ему лень подняться и отправиться в поиски за добычей. Он терпит до последней возможности, стягивая потуже свой пояс, чтобы укротить свой тощий желудок. Но когда такому ленивцу понадобится красная охра для окраски своего тела и волос, он не будет долго мешкать. Если эту краску нельзя достать вблизи, он не остановится и перед далеким трудным путешествием, длящимся иной раз несколько недель. Этот дикарь не станет также тратить много труда на то, чтобы защитить свое голое тело от зноя, непогоды и стужи, и ходит почти совсем нагим. Но тем старательнее он обвивает свои руки и ноги браслетами из волокон растений и надевает на него ожерелья из кусочков тростника или соломы, а не то еще из зубов кенгуру.

Не одни дикари Австралии поступают таким образом: везде эти люди лишены того, что мы привыкли считать предметами первой необходимости, но зато обладают многими такими вещами, которые кажутся нам излишней роскошью.

Далеко-далеко от нас, на холодном юге, есть неприветливая страна, прозванная европейцами Огненной Землей. Это -- край вечных бурь и непогод, тумана и холода, -- край вечно хмурого неба, где в год наберется не более пяти-шести ясных солнечных дней. Тамошние жители -- убогие и нищие люди. Против всех невзгод сурового климата они не имеют иной защиты, кроме ветхого шалаша из нескольких веток, кое-как прикрытых травой, да узкой шкуры, привязанной у шеи: этой шкуры не хватает на то, чтобы укрыть все тело, и дикарь пользуется ею, как мы нашим зонтом, нося ее -- смотря по ветру и дождю -- то спереди, то сзади.

"Ночью пять-шесть таких туземцев, -- рассказывает про этих дикарей знаменитый английский ученый Дарвин, -- нагих, едва защищенных от ветра и дождя, обычных в этом бурном крае, спят вместе на земле, сбившись в кучку, как животные. Глядя на них не верится, что это такие же существа, как мы, и обитатели одного с нами мира".

Индеец с празднично раскрашенным лицом.

Татуированный полинезиец.

А теперь послушайте, сколько забот и внимания посвящают эти нищие, убогие люди своему туалету!

"Разнообразие их шейных повязок поразительно, -- говорит один исследователь дикой жизни: -- тут и ленты из шкуры морской собаки, и шнуры с нанизанными костями, зубами и раковинами самых разнообразных сортов, и плетеные тесьмы из жил гуанако, и воротники из перьев".

Огнеземелец столь падок до подобных "модных вещей", что нередко выменивает на них свой последний плащ.

Конечно, не все дикари такие нищие люди, как австралийцы с огнеземельцами. Но у всех них то, что нам кажется праздной прихотью и пустой забавой, занимает в жизни первое место.

Можно сказать, что среди дикарей нет такого человека, который не носил бы на себе какого-либо украшения. Иметь наряд сообразно обычаям своего племени -- это всем дикарям представляется делом первостепенной важности, на которое не жалеется никаких трудов.

Негры-ланги в области верхнего Нила тратят несколько лет на свой головной убор, который поднимается над головой целой башней в поларшина вышиной.

Самоанка в модной прическе.

А шлифовка и просверливание белого, как молоко, и твердого, как гранит, куска кварца, который бразильские индейцы носят на шее, требует нередко долгого труда двух поколений!..

Так уже в дикую жизнь, величавую своей бесхитростной простотой, вкрадываются суетные желания и начинают овладевать душой человека и править его деятельностью. Кстати здесь заметить, что у дикарей все украшения и наряды достаются на долю мужчин, -- в полную противоположность европейским обычаям.

С неменьшим усердием, чем самих себя, дикари украшают предметы своего обихода.

Ботокуд с губной и ушными втулками.

Татуированный рубцами негр.

Когда европеец глядит на подобные вещи, он только диву дается: как сумел дикарь со своим грубым орудием исполнить столь тонкую работу, где набрался он такого вкуса и терпения! Представьте себе, например, громадный слоновой бивень, сверху до низу покрытый множеством фигурок в 3-5 сантиметров, словно в карнавальном шествии тянущихся бесконечной вереницей... Сколько труда -- должен вложить в подобную вещь негр, вырезывающий эти фигурки простым ножом! Или взгляните на изображенные на нашем рисунке цепочки из моржового зуба, вырезанные на досуге алеутом его каменным и костяным орудием. Разве это не замечательный памятник человеческого терпения и настойчивости?

Цепочка алеутов из моржового зуба.

А все же дикарю исполнить такую работу легче, чем, например, срубить дерево. Ибо, украшая какой-нибудь предмет, он наслаждается своей деятельностью, испытывает творческую радость. И потому такая работа, как бы она ни была утомительна, привлекает дикаря и доставляет ему высокое наслаждение. Так, развлекаясь, он приучается понемногу к труду, и пустая, на первый взгляд, забава получает в его жизни значение важного дела.

Из праздных затей дикаря родится еще много иных неожиданных важных успехов. Так учатся они, забавляясь, разведению домашних животных. Изловив какую-нибудь тварь живою, дикарь часто приносит ее к себе домой, чтобы ради забавы вырастить и приручить ее. Под кровлей индейской хижины путешественники иной раз находили чуть не целый зверинец: тут они видели и крупных хищных птиц, и представителей безобидной крупной породы, и веселых попугаев, перьям которых индейцы могут придавать желаемую окраску, и забавных мартышек, и мускусных мышей, и проворных ящериц, бесшумно скользивших по жилью в погоне за сверчками. Все подобные твари пестуются и разводятся дикарем не ради мяса и не для какой-нибудь иной хозяйственной надобности, а исключительно из-за доставляемого ему их обществом развлечения. Даже яйца кур, гнездящихся под кровлей шалаша, не употребляются дикарем в пищу.

Но легко догадаться, что, познавши так в забаве искусство разведения животных, дикий охотник воспользуется им раньше или позже и для хозяйственных целей: из зверолова он станет тогда понемногу скотоводом.

Жадный до всякого рода развлечений, дикарь измышляет их многое множество. К любимейшему препровождению времени относится у них рассказывание сказок. Сказки да обычай -- это главное наследство, которое достается им от отцов. И мы не должны ценить это наследство по нашим понятиям. Для дикаря сказка совсем не то, что для нас. Мы с детства уже привыкаем видеть в сказке один лишь занимательный вымысел, а дикарь слышит в своей сказке и мудрость предков, и научную истину. Сказка объясняет ему, как весь мир устроился таким, каким есть, она сохраняет для него предания о жизни его родоначальников, -- и он верит каждому ее слову, слушает ее, как мы слушаем неопровержимые объяснения преподавателя на уроках физики. Сказочники, умеющие верно, не искажая, передавать подобные сказки, пользуются среди них огромным почетом.

Давно-давно, в ту пору, когда наши сказки только создавались, они заменяли нашим предкам всякие учебники. В них отражались народные верования и народная мудрость, все тогдашние понятия о природе и о человеке. И потому для наших предков -- их создателей-- сказки вовсе не были простой забавой. Только позже, когда знание человека расширилось и углубилось, он перестал верить сказке и приписывать ей серьезное значение. И подобно старинному оружию, вытесненному новым, более совершенным, -- подобно луку, праще и щиту, сказка, заброшенная взрослыми, нашла себе последний приют в детской. Там она, словно старый, отслуживший свою службу инвалид, стала собирать около себя ребятишек и служить неиссякаемым источником их развлечения.

Богат и разнообразен запас сказок у дикарей; и ночью, собравшись вместе у костра, да длинными зимними вечерами, они любят пересказывать их вновь и вновь. Фиджийцы на Тихом океане целыми ночами слушают своих рассказчиков. Один предприимчивый европеец заработал в их стране порядочную сумму денег, переходя из селения в селение и рассказывая жадно внимавшим ему туземцам сказки из "Тысячи и одной ночи". Однако, при всей своей любви к сказкам, дикари, собравшись вместе, предпочитают им другого рода развлечения -- более веселые и шумные, -- такие, что каждый может принять в них деятельное участие. Мы говорим об их играх и плясках.

Как и слушанье сказок, игры стали теперь у степенных европейцев больше делом детей; взрослому человеку, по их мнению, смешно и не к лицу "играть". Не то у дикарей. По своей любви к играм они лишний раз напоминают наших малых ребят.

Новозеландцы, упражняющиеся на гигантских шагах.

Среди их игр, в которых принимают одинаково деятельное участие и женщины, и мужчины, и даже подчас старики, есть много знакомых и нам: например, игры в мяч, обошедшие весь шар земной, ходьба на ходулях, известная в восточной Африке и в Полинезии, игры в кости, в "ладошки", в "кошки и мышки", в "кольцо" и т. п., встречаемые в том или ином виде у многих диких племен. На некоторых островах Тихого океана туземцы забавляются во время праздника жатвы пусканием змея. Буряты в Сибири развлекаются игрою "бура", в которой собравшиеся, взявшись за руки, стараются оградить верблюжонка от свирепого старого самца-верблюда, как мы делаем это при игре в кошки и мышки. Им знакома также наша игра в "кольцо", только у них сидящие тесным кругом участники игры передают друг другу не кольцо, а рукавицу. Тлинкиты в Америке забавляются знакомым и нам угадыванием, в какой руке спрятан искомый предмет. Эту игру путешественники встречали также и на далекой южной окраине Африки у готтентотов.

Но наряду с такими общеизвестными и у нас играми, дикари придумали много своеобразных, незнакомых нам, в которых они выказывают всю свою неподражаемую ловкость и силу. Полинезийцы не раз восхищали, например, европейцев своими великолепными играми на море, на волнах которого они держались не хуже наших чаек. На нашем рисунке представлена одна из подобных забав гавайцев. Они выплывают с особыми досками за версту от берега и возвращаются вместе с приливом, чтобы во время прибоя спускаться на своих досках с гребней бурных валов в несколько аршин высотой.

Игра гавайцев на воде.

Раз отдавшись какой-нибудь игре, дикарь готов забыть обо всем на свете. Индейцы состязались иногда в игре в мяч, племя против племени, причем такая игра длилась много дней подряд и дорого обходилась проигравшей стороне: племя криков проиграло однажды таким образом чирокам обширные охотничьи угодья. А гавайцы, состязаясь в бросании камней в игре "лала", ставили на один удар свое имущество, жен, детей, даже кости своих рук и ног после смерти и, наконец, самих себя.

Еще страстнее, чем игре, дикарь предается пляске. Быть может, читателю не раз самому приходилось "прыгать от радости"; вспомнив это, он будет меньше удивляться тому, что дикари пляшут при всяком возбуждении, так что пляска становится для них как бы особым языком для выражения их чувств и мыслей.

Один путешественник, проведший долгое время среди диких веддов на о. Цейлоне, рассказывает, что они пляшут по всякому поводу -- когда радуются сытному обеду или удачной охоте, когда хотят удалить мнимых злых духов или призвать добрых, когда пытаются излечить больного. А другой путешественник говорит про краснокожих Северной Америки: "Пляска для них, это -- серьезное и многозначительное дело, играющее важную роль при любом происшествии в частной или общественной жизни.

Англичанин Пенн, основатель колонии Пенсильвании, пляшет с индейцами для закрепления заключенного с ними договора.

При всякого рода переговорах между двумя племенами послы приближаются к стану иноплеменников с торжественной пляской. Перед выступлением в военный поход исполняется дикий воинственный танец. Приносят ли божествам умилостивительную жертву, празднуют ли рождение ребенка, или оплакивают смерть друга, -- все подобные случаи ознаменовываются у них соответственными танцами, выражающими их чувства. Пляска почитается и за наиболее действительное средство для излечения больного; а когда он сам не в силах вынести такого утомительного упражнения, знахарь делает это за него".

Ночной религиозный танец корробори у австралийцев.

Мы видим, пляска находит в жизни индейца столь же разнообразное применение, какое у нас слово, то слагающееся в веселую песню, то в горькую жалобу, то во вдохновенный призыв.

Неустанно пляшет по всякому поводу и вся бурая и черная Африка. В радости, как в горе, после победы, как после поражения, негры предаются с самозабвением пляске, проводя в ней целые ночи напролет. Даже их столь спесивые властители точно забывают свой важный сан и танцуют во время торжественных приемов иностранцев столь неистово, что пот струится с них ручьями.

Пляшущий колдун.

И путешественникам приходилось не раз наблюдать в негрских деревнях, как при первом звуке "там-тама" (барабана) старики и дети, женщины и мужчины, точно очарованные, пускались в пляс, побросав свои работы и занятия. Отдавшись пляске, негр готов в ней забыть обо всем на свете. Зная это, торговцы черными невольниками ударами бича принуждали своих рабов к танцам; в упоении пляской эти несчастные забывали терзавшую их тоску, от которой многие среди них умирали...

Служа разнообразным целям, танцы дикарей носят и разнообразный характер. Иной раз танцоры просто прыгают, как стадо телят на лугу, а иной раз выполняют ряд очень искусно размеренных и красивых движений. Есть у них танцы, в которых принимают участие исключительно мужчины, и наряду с ними такие, при которых одинаково усердно действуют и старики, и дети, и женщины.

Особенно большое удовольствие доставляли часто дикари европейцам своими "охотничьими танцами", в которых они с поразительным искусством подражают движениям и ужимкам различных животных. Таков, например, "танец кенгуру" у австралийцев. "Когда они наперерыв запрыгали, -- рассказывает один путешественник про этот танец, -- трудно было представить себе что-нибудь более смешное и в то же время характерное и удачное. Подобное исполнение вызвало бы на любой европейской сцене бурю восторгов и гром рукоплесканий".

Танец кенгуру у австралийцев.

Сильное впечатление производят также дикие воинственные пляски дикарей, а равно и их религиозные и маскарадные танцы. На них стекаются иной раз несколько племен вместе, и празднества длятся тогда целыми неделями подряд. Участники подобных танцев стараются особенно тщательно принарядиться, не жалея для своего туалета ярких красок. А маски, которые иногда надеваются ими в таких случаях, производят своим безобразием гораздо более сильное впечатление, чем те, которые мы видим на святках на наших ряженых. Читателю легко убедиться в этом самому, взглянув на наш рисунок.

Маска из перьев с островов Гавайи.

Столь же чудовищный характер носят и костюмы, которыми дикари дополняют свой наряд на подобных игрищах.

Так живут дикари, придерживаясь в своей жизни правила: "делу -- час, потехе -- время". Но мы должны помнить, что и в их потехе есть свой толк и польза, и что из праздной, на первый взгляд, забавы дикарей со временем развивается многозначительное дело.

VII. Тяжелая доля