РОМАНЪ.

Часть I.

I.

Возвращеніе къ родному очагу.

-- Графъ умеръ!

Это былъ единственный отвѣтъ, котораго могли добиться на всѣ свои вопросы двѣ особы, остановившіеся въ экипажѣ у рѣшетки замка Монторни, между Бомъ-ле-Дамъ и Безансономъ.

Спустя минуту, тяжелая рѣшетка отворилась и карета помчалась къ замку, по широкой аллеѣ парка.

Былъ іюль мѣсяцъ. Растительность была въ полномъ блескѣ, деревья покрыты густою, свѣжею листвою. Послѣдніе лучи чуднаго заката еще обливали золотомъ и пурпуромъ кустарники, окаймлявшіе вдали линію горизонта.

Въ каретѣ сидѣли, какъ мы уже сказали, двое. Это были человѣкъ уже немолодыхъ лѣтъ, но здоровый и крѣпкій, высокаго роста, и молодая дѣвушка, лицо которой было совершенно закрыто густымъ вуалемъ

Оба они молчали, какъ бы поглощенные мыслями о чемъ-то важномъ, и не обращали никакого вниманія на разстилавшуюся передъ ними картину.

Слышенъ былъ только шумъ колесъ и глухой стукъ копытъ по мелкому песку аллеи.

Вдругъ молодая дѣвушка прервала молчаніе.

-- Бѣдный отецъ! вскричала она, подавляя глубокій вздохъ.

Ея спутникъ вздрогнулъ и бросилъ на нее удивленный взглядъ, который, въ подобную минуту, могъ показаться страннымъ.

Однако Робертъ де-Ламбакъ не былъ лишенъ ни ума, ни чувства.

Правда, его лицо носило слѣды бурной жизни, его черты выражали скрытность и грубость, но было невозможно не признать въ немъ человѣка благороднаго происхожденія.

Молодая дѣвушка снова погрузилась въ молчаніе. Де-Ламбакъ сталъ нетерпѣливо крутить свои сѣдые усы и барабанить пальцами по стеклу.

Между тѣмъ, карета была уже въ нѣсколькихъ шагахъ отъ замка.

-- Наконецъ! сказалъ ворчливымъ тономъ де-Ламбакъ. Теперь вы у себя, мадемуазель Маргарита де-Монторни... Оправьтесь и подумайте о томъ, что вамъ еще остается дѣлать.

-- Я не могу ни о чемъ думать... кромѣ моего бѣднаго отца! отвѣчала молодая дѣвушка, голосомъ, прерываемымъ рыданіями.

Экипажъ остановился. Двери замка тотчасъ отворились безъ шума, и нѣсколько слугъ вышли на встрѣчу путешественникамъ.

Одинъ изъ нихъ приблизился къ Маргаритѣ и сказалъ ей въ полголоса:

-- Безъ сомнѣнія, я имѣю честь говорить съ графиней де-Монторни?

Маргарита кивнула головой и лакей продолжилъ:

-- Баронъ и баронесса де-Рошбейръ ожидаютъ графиню въ салонѣ.

Спустя минуту, Маргарита, въ сопровожденіи де-Ламбака, входила въ салонъ, гдѣ встрѣтили ее супруги де-Рошбейръ, которые, въ силу одного параграфа завѣщанія графа, дѣлались владѣтелями замка де-Монторни, конечно, еслибы этому не воспротивилась Маргарита.

Но захотѣла ли бы она начинать процессъ, котораго неизвѣстная развязка могла быть для нея болѣе вредной, чѣмъ полезной.

Наконецъ, тѣло ея отца еще лежало въ замкѣ. Неужели въ это время дочь могла противиться исполненію его послѣдней воли?

Салонъ, въ которомъ произошла встрѣча, назывался салономъ Ванъ-Дика, потому что онъ былъ украшенъ тремя или четырьмя большими, обдѣланными въ богатыя золотыя рамки, портретами, работы этого знаменитаго художника.

Это были портреты знаменитыхъ предковъ графа де-Монторни.

Около одного изъ нихъ стоялъ новый владѣлецъ замка, человѣкъ лѣтъ пятидесяти-пяти, съ изящными манерами и привѣтливой улыбкой, но лицо котораго нисколько не напоминало черты его славныхъ предковъ.

Его жена, почти такихъ же лѣтъ, какъ и онъ самъ, сидѣла около него. Лицо ея дышало добротою и сохраняло еще слѣды нѣкогда блестящей красоты.

Тутъ же находился г. Симоне, нотаріусъ покойнаго графа, толстый и приземистый, одѣтый въ черное, съ лицомъ, окаймленнымъ рѣдкими бакенбардами.

Баронесса де-Рошбейръ первая встрѣтила молодую графиню.

-- Мое дорогое дитя, сказала она, протягивая ей руку, извините за печальный пріемъ, который мы принуждены вамъ сдѣлать.

Въ эту минуту Маргарита отбросила назадъ вуаль, покрывавшій ея лицо.

Ей было въ это время восемьнадцать лѣтъ, но она казалась моложе своего возраста. Она была нѣжна и граціозна, какъ фея, поэтъ назвалъ бы ее Титаніей. Ея робость доходила до ребячества и ея розовыя щеки, обрамленныя густыми прядями черныхъ волосъ, выдавали ея малѣйшее волненіе. Поэтому, при словахъ баронессы, она зардѣлась яркимъ румянцемъ и слезы, которыя она напрасно старалась удержать, отуманили ея большіе, голубые глаза.

Баронесса внезапно почувствовала глубокое влеченіе къ этому нѣжному созданію, оставшемуся одинокимъ на землѣ.

-- Я понимаю, что вы должны испытывать, сказала она. Пусть, по крайней мѣрѣ, васъ утѣшитъ вѣсть, что вашъ отецъ умеръ безъ страданій, благословляя васъ, мое бѣдное дитя. Я не могу и не хочу говорить теперь болѣе. Вы слишкомъ утомлены и взволнованы, вамъ необходимъ отдыхъ и спокойствіе.

Въ это время баронъ де-Рошбейръ и де-Ламбакъ обмѣнялись пожатіемъ руки.

-- Мы вамъ такъ много обязаны, говорилъ баронъ, за ваше согласіе сопровождать графиню въ этомъ печальномъ путешествіи. Мы только потому злоупотребили вашей любезностью, что бѣдный графъ такъ откладывалъ пріѣздъ дочери, что, въ рѣшительную минуту, намъ было невозможно отыскать кого-нибудь другаго, кому бы мы могли поручить графиню.

-- О! ваше порученіе, право, нисколько не тягостно для меня, отвѣчалъ де-Ламбакъ, любезнымъ и въ тоже время сердечнымъ тономъ. Какъ и всѣ, кто имѣлъ счастіе узнать вашу племянницу, я питаю къ ней глубокую привязанность, и очень счастливъ, что могъ оказать ей эту ничтожную услугу...

-- Мадемуазель де-Монторни не моя племянница, прервалъ баронъ, и я очень объ этомъ сожалѣю, такъ какъ въ этомъ случаѣ... Богъ знаетъ, что съ ней будетъ, заключилъ онъ, какъ бы говоря самъ съ собой и такъ тихо, что де-Ламбакъ едва уловилъ смыслъ его словъ.

Затѣмъ Рошбейръ пожалъ руку молодой графини и обратился къ ней съ нѣсколькими банальными вопросами о здоровьи, о дорожныхъ приключеніяхъ.

Его глубоко тронули отвѣты молодой дѣвушки, которая, въ своей наивной простотѣ, казалось, не понимала громадности поразившаго ее горя.

Мущины, по большей части, не любятъ выказывать чувствительность характера. Баронъ де-Рошбейръ, далеко не будучи исключеніемъ изъ этого правила, ни за что въ мірѣ ее согласился бы взять на себя роль утѣшителя.

Облако, омрачившее лобъ де-Ламбака, при послѣднихъ словахъ барона, скоро разсѣялось, уступивъ мѣсто обычному выраженію смѣлой хитрости.

Стоя и возвышаясь надъ окружающей его группой, онъ мало гармонировалъ съ остальными.

Въ немъ было что-то такое непонятное, что возбуждало скорѣе отвращеніе, чѣмъ симпатію, но нельзя было сказать опредѣлительно, что это было именно.

Онъ обращалъ большое вниманіе на свою наружность. Его лицо, дышавшее здоровьемъ, было всегда тщательно выбрито, исключая длинныхъ, сѣдыхъ усовъ, скрывавшихъ его рѣзко очерченный ротъ

Его глаза, большіе и выдающіеся, смотрѣли проницательно, почти нахально. Толстыя жилы ясно обрисовывались на его широкомъ и низкомъ лбу, и переплетались узлами. Глубокія морщины еще болѣе заставляли выдѣляться крупныя и рѣзкія черты его лица.

Наконецъ пришла очередь нотаріуса обратить на себя вниманіе.

Для него было особенно важно не остаться незамѣченнымъ богатымъ барономъ, наслѣдникомъ замка.

Онъ былъ въ теченіе четырнадцати лѣтъ повѣреннымъ графа и надѣялся въ новое царствованіе сохранить за собой этотъ важный и выгодный постъ. Онъ претендовалъ быть единственнымъ человѣкомъ, способнымъ управлять землями Монторни, знающимъ до малѣйшихъ подробностей цѣну земель, условія найма, возобновленія контрактовъ, заключенія ихъ и т. п.

Отведя въ сторону барона де-Рошбейръ, Симоне началъ съ оживленіемъ говорить ему объ акціяхъ, лежавшихъ въ различныхъ ящикахъ, о вещахъ изъ мебели, на которыя слѣдуетъ наложить печати, о деньгахъ, положенныхъ въ различныхъ банкахъ, французскихъ и иностранныхъ, о серебрѣ, о фамильныхъ брилліантахъ.

Между тѣмъ баронесса, не принимавшая участія въ этомъ разговорѣ и все вниманіе которой привлекла Маргарита, дружески настояла, чтобы молодая дѣвушка пошла въ приготовленныя для нея комнаты отдохнуть.

Помѣщеніе графини состояло изъ спальни и расположенныхъ по бокамъ ея уборной и маленькой гостинной, роскошно убранной и носившей названіе розовой отъ цвѣта дорогихъ шелковыхъ обой, покрывавшихъ ея стѣны.

Скромный гардеробъ Маргариты былъ уже сюда перенесенъ и ее ожидала одна изъ служанокъ замка, назначенная ей для прислуги, такъ какъ у Маргариты не было горничной, а въ замкѣ, среди суеты, никто и не вспомнилъ объ этомъ.

-- Ахъ! какой сегодня печальный день для всѣхъ насъ! сказала со вздохомъ служанка. Бѣдный господинъ! Онъ былъ такой благородный, такой добрый!... И вы, мой бѣдный ягненочекъ... Извините, ваше сіятельство, я вѣдь васъ видѣла еще крошечной, я такъ часто носила васъ на рукахъ; но конечно вы ужь позабыли вашу старую Манонъ...

Пока Манонъ говорила, Маргарита держала у глазъ свои платокъ.

-- Нѣтъ! Я еще помню мою добрую Манонъ, отвѣчала она послѣ минутнаго молчанія. Я рада что нашла хоть одно знакомое лицо въ этомъ домѣ, гдѣ все кажется мнѣ чужимъ.

Эти слова были произнесены такимъ искреннимъ и сердечнымъ тономъ, что проникли до глубины сердца старой служанки. Ея глаза невольно наполнились слезами.

Въ этотъ день обѣдъ былъ гораздо позже обыкновеннаго. Пробило девять часовъ, а за столъ еще не садились.

Воспользовавшись этимъ временемъ, Симоне имѣлъ удовольствіе все разсматривать, розыскивать, накладывать печати на различныя цѣнности, дѣлая при этомъ видъ, что онъ занимается этимъ противъ воли.

Наконецъ онъ простился со своимъ новымъ кліентомъ.

За столомъ собрались баронъ и баронесса Рошбейръ и де-Ламбакъ. принявшій ихъ приглашеніе остаться въ замкѣ. Молодая графиня не выходила изъ своихъ комнатъ.

Спустя нѣсколько часовъ свѣтъ исчезъ мало по малу во всѣхъ частяхъ замка, исключая залы, гдѣ графъ Шарль де-Монторни спалъ послѣднимъ сномъ, и розовой гостинной, гдѣ, опустившись въ глубокое старинное кресло, сидѣла дочь покойнаго; но на лицѣ молодой дѣвушки уже не было выраженія дѣтской невинности.

Уже первые отблески зари показались на горизонтѣ, когда молодая графиня вспомнила объ отдохновеніи.

Опуская на подушку свою очаровательную головку она прошептала:

-- Ему оставленъ Монторни, хорошо; но земли Пуатре въ Дофине и Вильменъ въ Ерёзѣ мои, и во всякомъ случаѣ я графиня де-Монторни!...

Мысли по меньшей мѣрѣ странныя для молодой дѣвушки въ подобную минуту.

II.

Взглядъ назадъ

Графа Шарля де-Монторни преслѣдовало несчастіе въ теченіе всей его жизни.

По своему рожденію и богатству владѣтель Монторни, Пуатре и Вильмена могъ надѣяться на участь достойную зависти, но судьба далеко не всегда сдерживаетъ свои обѣщанія.

Уже въ коллегіѣ товарищи называли его "бѣднымъ Шарлемъ". Ни одинъ изъ нихъ не былъ такъ часто и строго наказываемъ и за малѣйшія проступки и часто даже вмѣсто настоящихъ виновниковъ.

Таково было для него начало науки жизни.

Съ разсудительнымъ умомъ, добрымъ и мужественнымъ сердцемъ, графъ соединялъ почти женственную мягкость: качество опасное для молодаго человѣка, который рано остался одинокимъ на свѣтѣ, сдѣлавшись полновластнымъ господиномъ своихъ поступковъ и своего состоянія.

Обманутый и осмѣянный въ тысячѣ видахъ, какъ въ дружбѣ, такъ и въ любви, наскучивъ льстецами, нагло эксплуатировавшими его доброту, бросивъ манію заводить дорогихъ лошадей, которые едва не брали приза Дерби, но въ концѣ концовъ оставались безъ всякихъ призовъ, Шарль рѣшился наконецъ бросить все это и принялъ энергическое рѣшеніе съ цѣлью достигнуть спокойнаго и тихаго счастія, о которомъ онъ мечталъ, но которое постоянно убѣгало отъ него.

Онъ задумалъ жениться на доброй и скромной молодой дѣвушкѣ; онъ надѣялся руководить ея умомъ и сердцемъ, еще незнакомымъ съ соблазнами этого ада, который называется Парижемъ. Онъ думалъ внушить ей если не любовь, то долгую и серьезную привязанность, безграничное довѣріе во всѣхъ случаяхъ жизни.

Не одинъ уже человѣкъ до графа де-Монторни преслѣдовалъ подобную мечту и послѣ многочисленныхъ и тяжелыхъ испытаній долженъ былъ признаться въ своемъ разочарованіи.

Таже участь постигла и несчастнаго Шарля де-Монторни.

Думая что нашелъ свой идеалъ, онъ женился на дочери одного храбраго офицера, красивой дѣвушкѣ, скромнаго и покорнаго вида, съ голубыми глазами, которые она постоянно держала опущенными. Изъ всѣхъ удовольствій ей были знакомы только пансіонскія балы, гдѣ она танцовала со своими подругами.

Она говорила мало и ея слова дышали всегда наивной простотой, такъ какъ она была воспитана по принципамъ добраго стараго времени.

Съ робко опущенными глазами и наивнымъ взволнованнымъ голосомъ произнесла молодая пансіонерка торжественное "да", которое соединило ея судьбу съ судьбой графа де-Монторни.

Но едва графиня Марта де-Монторни почувствовала себя свободной отъ родительской власти, какъ маска упала съ ея прекраснаго лица и истина явилась во всей своей наготѣ.

Характеръ, скрывавшійся подъ обманчивой оболочкой, скоро развился въ полной силѣ и Марта де-Монторни сдѣлалась самой совершенной кокеткой, какую только можно было встрѣтить.

Это былъ ужасный ударъ для надеждъ, которыя питалъ нѣжный и любящій мужъ. Всѣ его иллюзіи разсѣялись.

Напрасно мечталъ онъ о внутреннемъ раѣ, гдѣ избранная имъ Ева, воспитанная вдали отъ искушеній свѣта, посвятила бы себя безраздѣльно его счастію.

Однако онъ любилъ ее на столько, что сдѣлался рабомъ ея малѣйшихъ желаній и капризовъ; напрасно старался онъ бороться противъ этой слабости, Марта, какъ она хвасталась своимъ интимнымъ подругамъ, вертѣла имъ какъ хотѣла.

Когда оружіе кокетства, слезы и улыбки не достигали цѣли, молодая женщина топала гнѣвно ногой и съ видомъ наружной холодности осыпала мужа ѣдкими колкостями.

Это былъ непокорный и бурный характеръ, вспыхнувшій тѣмъ съ большей силой, что онъ былъ долго подавленъ.

Пока Марта жила у отца, добраго человѣка, съ честнымъ и прямымъ сердцемъ, и у матери, женщины религіозной и простой, она оставалась, такъ сказать, въ состояніи куколки. Но, сдѣлавшись графиней, оне развила свои розовыя крылья, усыпанныя золотыми звѣздами; куколка обратилась въ блестящаго мотылька.

Она снова увлекла графа въ водоворотъ парижской жизни и удовольствій, который тотъ навсегда думалъ было покинуть.

Безполезно слѣдить шагъ за шагомъ за жизнью этой такъ дурно подобранной пары.

Со всякой другой женой Шарль де-Монторни могъ бы быть очень счастливъ. Со всякимъ другимъ мужемъ Марта могла бы сдѣлаться хорошей женой.

Графиня создала мужу жизнь исполненную мученій и послѣ нѣсколькихъ лѣтъ неравной борьбы наступилъ наконецъ роковой кризисъ.

Легкій мотылекъ запятналъ грязью свои свѣтлыя крылья и безумно бросился въ манящій огонь, который долженъ былъ его сжечь.

Графиня де-Монторни убѣжала изъ подъ супружескаго крова въ сопровожденіи молодаго русскаго дипломата.

Этотъ скандалъ произошелъ въ центрѣ Парижа. Когда извѣстіе о немъ проникло въ жокей-клубъ, члены этого почтеннаго учрежденія объявили, что но истинѣ непонятно, почему графиня не пустилась раньше на этотъ путь и что супруга, отнынѣ осужденная на кочевую жизнь, не была въ концѣ концовъ большой потерей для графа де-Монторни, который, напротивъ., долженъ былъ считать себя счастливымъ, что такъ дешево отъ нея отдѣлался.

Каждый сообщалъ свои комментаріи объ этомъ событіи и общее убѣжденіе было то, что дѣло кончится, какъ слѣдуетъ быть, разводомъ.

Какъ и о всякой скандальной исторіи, объ этомъ говорили недѣлю... потомъ позабыли.

Графъ Шарль де-Монторни былъ однако не такой человѣкъ, чтобы отдавать себя на жертву праздному любопытству толпы, требуя развода по суду.

Наконецъ онъ былъ слишкомъ тяжело пораженъ, чтобы думать объ удовлетвореніи и мщеніи.

Его жена была пуста и легкомысленна, онъ это зналъ; не разъ онъ въ тайнѣ страдалъ видя легкость ея ума и слабость ея характера, но ему была противна самая мысль признать виновной эту женщину, которую онъ такъ любилъ и которую, не смотря на ея проступки, все еще продолжалъ любить.

Но мѣра переполнилась. Онъ не могъ далѣе переносить. Онъ хотѣлъ было еще сомнѣваться, но истина была слишкомъ очевидна, такъ какъ несчастная оставила неопровержимыя доказательства своихъ ошибокъ и заблужденій.

Компрометирующія письма, которыя она по разсѣянности позабыла уничтожить или взять съ собой, доказали обманутому мужу на сколько она была недостойна его любви.

Не было ни одного письма, въ которомъ надъ нимъ не насмѣхались бы презрительно.

Онъ былъ игрушкой женщины, которая могла внушать только презрѣніе. Какъ завидовалъ несчастный Шарль де-Монторни простому работнику, котораго при возвращеніи съ работы встрѣчаетъ съ ласковой улыбкой его честная подруга.

Скоро графъ исчезъ и въ Парижѣ никто не зналъ что съ нимъ сдѣлалось.

Болѣе всего распространенный слухъ говорилъ, что графъ вызывалъ любовника Марты, но что храбрый дипломатъ отказался дать удовлетвореніе человѣку, котораго онъ такъ жестоко оскорбилъ.

Прибавляли, что графъ не могъ выносить вида Маргариты де-Монторни -- его единственной дочери, которой въ то время было едва восемь лѣтъ.

Какъ могъ графъ разстаться со своей дочерью?...

Это случилось благодаря тому, что дѣвочка и чертами лица и характеромъ слишкомъ напоминала ту, которая разрушила счастье всей его жизни.

Графъ, говорили, отдалъ дочь въ одинъ изъ отдаленныхъ монастырей, а самъ поселился навсегда въ своемъ замкѣ Монторни.

Дѣйствительно, ни въ клубахъ, ни въ парижскихъ салонахъ не стало болѣе видно графа. Онъ упорствовалъ жить въ абсолютномъ одиночествѣ, не принимая визитовъ и не дѣлая ихъ никому, считаясь въ странѣ мизантропомъ.

Но человѣкъ не выноситъ бездѣйствія. Шарль де-Монторни сталъ заниматься хозяйствомъ и сдѣлавшись опытнымъ агрономомъ довелъ управленіе землями до совершенства.

Не было ни одной избушки или хижины, которую онъ не сдѣлалъ бы здоровой и удобной для житья, изгоняя отовсюду бѣдность. Поэтому окрестности Монторни не знали тѣхъ лихорадокъ, которыя такъ свирѣпствуютъ среди крестьянъ.

Конечно, ни одинъ владѣтель не былъ такъ уважаемъ и любимъ всѣми, какъ графъ Шарль де-Монторни.

Время -- этотъ великій врачъ-чудотворецъ, конечно утишило бы горе графа, но никогда не согласился бы онъ выставлять жадному взгляду любопытныхъ старыя, полузажившія раны своего сердца.

Его жена умерла и написала ему передъ смертью, умоляя о прощеніи.

Онъ получилъ въ одно и тоже время и это письмо, носившее слѣды слезъ, едва понятное, безъ подписи, и оффиціальное извѣстіе о томъ, что писавшая эти строки уже скончалась.

Графъ не хотѣлъ видѣть своей дочери; онъ не жалѣлъ денегъ на ея воспитаніе, но отецъ и дочь не встрѣчались ни разу. Онъ даже не писалъ къ ней, запретивъ и ей писать къ нему.

Письма графа были всегда адресованы на имя настоятельницы монастыря, а не на имя графини де-Монторни.

Ребенокъ сдѣлался взрослой дѣвушкой, но графъ не измѣнялъ своего рѣшенія. Только подъ ледянымъ дыханіемъ смерти графъ понялъ, какъ несправедливъ былъ онъ отталкивая отъ себя ни въ чемъ невиновнаго ребенка и ему захотѣлось увидѣть у своего изголовья лицо Маргариты.

Было слишкомъ поздно; послѣднее желаніе графа де-Монторни не могло быть исполнено.

Еслибы онъ прожилъ днемъ болѣе, это имѣло бы важный результатъ и безъ сомнѣнія предупредило бы большія несчастія. Но глаза его закрылись навсегда прежде чѣмъ онъ успѣлъ увидѣть свою дочь, и Маргарита нашла только трупъ отца.

III.

Еще о прошломъ.

Монастырь Кармелитокъ расположенъ около Мезонъ-Лафитъ, въ нѣсколькихъ километрахъ отъ города и замка Сенъ-Жерменъ.

Это было, какъ и большая часть французскихъ монастырей, обширное зданіе изъ тесаннаго камня, смѣшанной архитектуры, стиля Renaissance эпохи Франциска I и готическаго.

Происхожденіе этого монастыря не теряется во мракѣ вѣковъ.

Его существованіе не восходитъ ранѣе царствованія благочестиваго монарха Карла X, при которомъ онъ былъ построенъ среди очаровательной мѣстности на мѣстѣ другаго монастыря кармелитокъ, сожженнаго въ 1793 году.

Герцогиня Беррійская, невѣстка короля, хотя и не отличавшаяся особенной набожностью, сдѣлалась основательницей этого монастыря, и приношенія благочестивыхъ жертвователей, увлеченныхъ модой или желаніемъ сдѣлать пріятное герцогинѣ, начали наполнять монастырскую кассу по мѣрѣ того, какъ работы подвигались впередъ.

Но увы! Рабочіе уже оканчивали послѣднія работы по внутренней отдѣлкѣ монастыря, архіепископъ парижскій собирался освятить его въ присутствіи всего аристократическаго предмѣстья, какъ вдругъ революція 1830 года разстроила программу этого торжества.

Вмѣсто того, чтобы стоя на колѣняхъ на монастырскомъ дворѣ принимать благословеніе прелата, всѣ эти рабочіе -- маляры, позолотчики, стекольщики, каменьщики, столяры, вооружившись пиками и мушкетами, шумно бѣжали въ Парижъ помогать истребленію швейцарской стражи христіаннѣйшаго величества.

Поэтому монастырь былъ доконченъ только въ царствованіе Луи-Филиппа и нашелъ тогда въ обществѣ лишь слабую поддержку. Вклады были рѣдки и незначительны, поэтому монахини начали брать къ себѣ на воспитаніе молодыхъ дѣвушекъ.

Такъ графъ де-Монторни помѣстилъ здѣсь свою единственную дочь подъ надзоръ настоятельницы монастыря.

Настоятельница обѣщала обращаться съ ребенкомъ какъ мать и сдержала свое слово. Учителя и учительницы наперерывъ старались объ образовоніи молодой графини; она не знала что такое строгость или несправедливость.

Но не смотря на всѣ заботы настоятельницы, годы, проведенные Маргаритою въ душныхъ монастырскихъ стѣнахъ, были очень печальны.

Развлеченія не входили въ планъ воспитанія учрежденій этого рода; подруги Маргариты, имѣвшія родныхъ внѣ монастыря, уѣзжали каждый годъ на вакаціи. И съ какимъ нетерпѣніемъ ожидали они всегда этой блаженной минуты! Какимъ же длиннымъ и скучнымъ должно было казаться это время бѣдному, покинутому ребенку, котораго единственное развлеченіе состояло въ прогулкѣ по монастырскому саду, окруженному высокой и мрачной стѣной.

Когда Маргаритѣ пошелъ шестнадцатый годъ, ея здоровье начало видимо разстроиваться, такъ что монастырскій докторъ г. Маріонъ счелъ необходимымъ серьезно переговорить объ этомъ съ настоятельницей.

-- Эта дѣвочка, замѣтилъ онъ, очень скучаетъ. Она похожа на птицу въ клѣткѣ; если ей не дадутъ болѣе воздуха и свободы она проживетъ не долго. Необходимо измѣнить монотонную и спокойную жизнь, которую она принуждена вести. Я могъ бы, продолжалъ онъ, познакомить ее съ однимъ семействомъ, въ которомъ я лечу. Они тоже изъ Франшъ-Конте, какъ и графиня, а разговоры о родинѣ составляютъ лучшее лекарство отъ носталгіи... Это семейство недавно пріѣхало сюда и живетъ въ старомъ замкѣ Трамбль въ двухъ километрахъ отсюда.

Докторъ говорилъ о семействѣ де-Ламбакъ, состоявшемъ изъ де-Ламбака, его жены, племянницы Генріетты Жаке, молодой дѣвушки почти однихъ лѣтъ съ Маргаритой де-Монторни, и де-Ламбака-сына, котораго г. Маріонъ не видалъ ни разу, такъ какъ онъ былъ въ это время въ Алжирѣ со своимъ полкомъ.

Это были видимо люди хорошаго круга, госпожа де-Ламбакъ была очень добра и любезна и докторъ не сомнѣвался, что здѣсь будутъ очень рады посѣщенію графини Маргариты.

Настоятельница вѣрила безусловно старому доктору, но она обязана была дѣйствовать какъ можно предусмотрительнѣе и осторожнѣе во всемъ, что касалось пансіонерокъ. Правила монастыря были самыя строгія и всякія посѣщенія, исключая близкихъ родственниковъ были безусловно запрещены.

Но дочь графа де-Монторни, такъ аккуратно платившаго, какія бы счеты ему не представляли, казалась почтенной настоятельницѣ исключительнымъ существомъ.

Сверхъ того невозможно было отрицать, что щеки молодой дѣвушки блѣднѣли, и она видимо худѣла отъ скуки и печали. Это побудило настоятельницу отступить немного отъ правилъ, тѣмъ болѣе, что какъ она узнала, де-Ламбаки были во всѣхъ отношеніяхъ достойны уваженія.

Тогда предложеніе доктора было принято, и тотъ поспѣшилъ представить де-Ламбакамъ графиню Маргариту, которая съ этого дня стала часто бывать въ замкѣ Трамбль.

Мы должны прибавить, что въ этихъ прогулкахъ Маргаритѣ всегда сопутствовала старая, дряхлая Пьеретта, монахиня низшаго ордена, которая была привратницей монастыря, и въ то ше время смотрѣла за птичникомъ, молочной и прачешной.

Если же время, выбранное для посѣщенія замка было послѣ заката солнца, что часто случалось зимой, то тогда свита увеличивалась садовникомъ съ факеломъ и толстой суковатой палкой, вполнѣ безполезной, такъ какъ ничто не могло угрожать мирнымъ обитательницамъ монастыря.

Это знакомство съ людьми своей родины, создало для Маргариты новую жизнь. Она цѣлые часы проводила съ ними въ разговорахъ.

Запущенный видъ сада, прилегавшаго къ старому замку, для глазъ Маргариты представлялъ пріятный контрастъ съ безукоризненной чистотой и строгимъ порядкомъ царствовавшимъ въ монастырѣ. Въ этомъ отношеніи настоятельница была очень взыскательна и строга. Паркетъ залъ блестѣлъ какъ зеркало, дворы выложенные плитою были ежедневно мыты, а аллеи сада вычищены и выметены съ такимъ же стараніемъ съ какимъ звонили Angelus. Всякая вещь была вымыта и вычищена и стояла на разъ поставленномъ мѣстѣ.

Но эта строгая симметрія, эта методическая пунктуальность были слишкомъ монотонны для пылкаго воображенія молодой дѣвушки, тогда какъ въ замкѣ Трамбль, нѣкоторый безпорядокъ, природная безпечность, открывали широкое поле романическимъ идеямъ, которымъ не было пищи въ прозаическихъ стѣнахъ монастыря.

Старый и разрушенный замокъ, внутри не вполнѣ меблированный, въ которомъ ни одна комната не была обитаема, благодаря непрочности крыши, снаружи представлялъ живописный видъ съ своими высокими башеньками, съ гигантскими флюгерами на крышахъ, которые при малѣйшемъ вѣтрѣ глухо скрипѣли на петляхъ.

Надъ главнымъ входомъ въ замокъ видны были остатки каменнаго щита, на которомъ можно было еще разглядѣть слѣды герба, обезображеннаго молоткомъ революціонеровъ.

На дворѣ высокая и густая трава совершенно скрывала находившійся на срединѣ загрязненный бассейнъ; въ глубинѣ виднѣлись обширныя конюшни, давно уже совершенно пустыя, затѣмъ въ углу возвышалась старинная голубятня, нѣчто въ родѣ каменной башенки солидно построенной, на крышѣ которой еще кружились и ворковали породистые голуби.

Лучшимъ украшеніемъ замка былъ обширный садъ; но давно уже заброшенный, онъ представлялъ картину полнаго безпорядка и разрушенія.

Пруды были до такой степени покрыты водорослями и тиной, что карпы едва находили мѣсто гдѣ бы имъ можно было погрѣться на солнцѣ, поиграть своею золотистою чешуей.

Среди этого хаоса трудно было отличить цвѣты и фруктовыя деревья, такъ они были затеряны среди сорныхъ травъ и зарослей.

Вѣтви деревьевъ спускались такъ низко, что дѣлали непроходимыми многія дорожки, усыпанныя полусгнившими листьями. Аллеи напоминали собою болотистые луга.

Однимъ словомъ это была скорѣе пустыня чѣмъ оазисъ. Всего печальнѣе казалось мѣсто, гдѣ находились большія солнечныя часы и старая заброшенная теплица, почти обратившаяся въ прахъ.

Тамъ и сямъ виднѣлись стволы деревьевъ, поваленныхъ бурей, а не рукой человѣка. Они представляли самыя странныя формы; одинъ напоминалъ крестъ, другой дракона, иные какія-нибудь фантастическія, необыкновенныя фигуры. Кусты, давно уже незнавшія ножницъ садовника, сплелись въ густую, непроходимую ограду, за которой мирно росли терновникъ и чертополохъ.

Вообще замокъ не имѣлъ большой цѣнности. Онъ принадлежалъ богатому человѣку, жившему въ Парижѣ, и казалось мало заботившемуся объ этой частицѣ своихъ владѣній.

Замокъ былъ порученъ одному изъ Сенъ-Жерменскихъ нотаріусовъ, который отдалъ его въ наймы де-Ламбаку за весьма скромную цѣну.

Де-Ламбакъ не гнался за удобствомъ помѣщенія, только бы плата была не слишкомъ высока...

Но мы посвятили этому семейству отдѣльную главу, такъ какъ оно призвано играть важную роль въ нашемъ разсказѣ.

IV.

Обитатели замка Трамбль.

Робертъ де-Ламбакъ владѣтель богатыхъ земель того же имени въ Эро, былъ въ свое время важнымъ лицомъ.

Его самые ожесточенные враги, а ихъ у него было много, не могли отрицать знатности его происхожденія и родственныхъ связей, соединявшихъ его съ знатнѣйшими фамиліями Франціи.

Де-Ламбаки были нѣкогда полновластными повелителями въ Эро, но эти времена прошли, чтобы болѣе не возвращаться.

Замокъ де-Ламбакъ со всѣми прилежащими къ нему землями былъ проданъ съ молотка, и сдѣлался собственностью богатаго дрогиста изъ улицы Ломбардъ, тогда какъ наслѣдникъ этого имени и этихъ старыхъ владѣній, котораго рожденіе было привѣтствовано колокольнымъ звономъ на десять лье вокругъ, проводилъ жизнь куря изъ экономіи плохія сигары, и существуя единственно небольшимъ доходомъ отъ капитала, положеннаго отцемъ его жены, предусмотрительнымъ комерсантомъ въ банкъ на вѣчное время; мѣра, которую вполнѣ оправдывало поведеніе зятя.

Вотъ что сдѣлали игра, страсть къ лошадямъ, и чрезмѣрно роскошная жизнь изъ Роберта де-Ламбака, единственнаго сына Клода де-Ламбака и Леонтины Демутьеръ, добрыхъ и честныхъ людей, немного простыхъ и необразованныхъ, но умершихъ уважаемыми всѣми кто ихъ зналъ, и бывшими дѣйствительно достойными этого уваженія.

Было бы несправедливо считать Роберта де-Ламбака человѣкомъ лишеннымъ способностей. Съ сильнымъ воображеніемъ и смѣлостью выходившими изъ ряда вонъ, онъ соединялъ умъ и образованность, но его стремленіе къ дѣятельности и движенію не знало границъ.

Онъ пристрастился къ скачкамъ, въ то время когда французскія коннозаводчики далеко уступали своимъ собратьямъ но ту сторону Ла-Манша; онъ рисковалъ огромными суммами на пари всякаго рода, но этимъ еще не ограничивалась его расточительность.

Игра развлекала его не меньше скачекъ. Еслибы онъ занимался одними лошадьми, быть можетъ его усилія увѣнчались бы нѣкоторымъ успѣхомъ, такъ какъ онъ былъ дѣятеленъ и предпріимчивъ. Но онъ впутывался во многія дѣла, сомнительныя съ точки зрѣнія честности и участвовалъ въ различныхъ скандальныхъ исторіяхъ.

Карты и кости были злыми духами, которымъ онъ продалъ свою душу. Счастье, сначала ему благопріятствовавшее, скоро оставило его, и онъ неудержимо скатился въ бездну, изъ которой нѣтъ спасенія.

Страсть къ игрѣ поглотила все, земли, дома, собакъ, лошадей; ему не осталось ничего, абсолютно ничего...

Въ этой скромной деревнѣ, гдѣ де-Ламбакъ скрывалъ свою бѣдность, въ этомъ полуразрушенномъ замкѣ, котораго упадокъ наводилъ на мысль о быломъ блескѣ, такъ какъ и въ самомъ Робертѣ де-Ламбакѣ сохранились признаки расы, подъ этой-то скромной крышей, приняли де-Ламбакъ и его жена молодую графиню де-Монторни.

Госпожа де-Ламбакъ, какъ и всѣ женщины, которыхъ рокъ принуждаетъ раздѣлять съ мужемъ изгнаніе, была по словамъ всѣхъ добрымъ геніемъ своего мужа, но геніемъ робкимъ, котораго крылья были связаны слѣпой любовью и неспособнымъ спасти отъ разоренія расточителя, такъ твердо рѣшившагося разориться.

Но все-таки благодаря ей разореніе не было полнымъ. Проценты съ капитала, положеннаго отцемъ на ея имя, были единственнымъ рессурсомъ всей семьи.

Однако Марія Жаке принесла мужу богатое приданое, но оно растаяло какъ и все остальное.

Госпожа де-Ламбакъ никогда не жаловалась, она даже не позволяла себѣ сдѣлать малѣйшее замѣчаніе мужу, доведшему ее почти до нищеты.

Ея отецъ послѣ долголѣтнихъ трудовъ успѣлъ составить себѣ торговлей независимое состояніе и сдѣлаться меромъ своего родного округа. Онъ считалъ необычайной милостью судьбы бракъ своей дочери съ наслѣдникомъ замка де-Ламбакъ:, но онъ прожилъ послѣ этого настолько, чтобы увидѣть разбитыми всѣ свои надежды, такъ какъ ему два раза приходилось платить долги своего благороднаго зятя.

Однако онъ умеръ до наступленія кризиса и избѣжалъ горя видѣть полное разореніе своей дочери.

Госпожа де-Ламбакъ встрѣтила бѣдность съ философической покорностью. Она налагала на себя лишенія, чтобы только аккуратно платить своимъ поставщикамъ; она распоряжалась своимъ скромнымъ доходомъ со строгой экономіей, торгуясь какъ самая обыкновенная хозяйка, и притомъ устроивая однако такъ, что у Роберта было всегда отличное бѣлье, и два или три любимыхъ блюда за обѣдомъ.

Слабость характера этой доброй женщины, представляла сильный контрастъ съ рѣзкой и рѣшительной натурой ея мужа. Робкая и покорная, нервная и впечатлительная, она вся дрожала когда онъ приходилъ въ гнѣвъ, а это случалось слишкомъ часто. Тогда только заслышавъ его тяжелые шаги, или голосъ, болѣе громкій чѣмъ обыкновенно, она блѣднѣла, вздрагивала и роняла работу, которую держала въ рукахъ.

Единственную издержку лично на нее составляла плата доктору, съ которымъ она иногда совѣтовалась о своей болѣзни, болѣе моральной чѣмъ физической, которую она называла невралгіей.

Докторъ Маріонъ, знавшій положеніе и средства госпожи де-Ламбакъ и умѣвшій оцѣнить усилія, которыя дѣлала она и ея племянница, чтобы содержать семью ничтожными средствами, питалъ къ этой достойной женщинѣ глубокую симпатію. Онъ съ такимъ важнымъ видомъ клалъ въ карманъ три франка, полученные отъ нея за визитъ, какъ будто бы это было горсть золота. Для него было большимъ удовольствіемъ познакомить обитателей замка Трамбль съ молодой монастырской пансіонеркой.

Во время первыхъ свиданій все населеніе замка состояла изъ де-Ламбака и его жены, ея племянницы Генріетты Жаке, которую отецъ, разорившійся въ безумныхъ спекуляціяхъ, поручилъ заботамъ тетки и толстой Адели, служанки въ деревянныхъ башмакахъ, бывшей въ одно и то же время кухаркой, горничной и птичницей.

Спустя полтора года послѣ того, какъ графиня де-Монторни сдѣлалась постоянной гостьей замка, кругъ семейства де-Ламбакъ неожиданно разширился, такъ что пришлось нанять крестьянку на помощь толстой Адели.

Капитанъ Гастонъ де-Ламбакъ, оставивъ свой алжирскій полкъ, возвратился подъ отчій кровъ, и казалось нисколько не желалъ скоро покинуть его.

Дѣйствительно, онъ освободился отъ службы и всякихъ занятій, но по причинамъ далеко не достойнымъ симпатіи. Военный судъ, засѣдавшій въ Тлемсенѣ выразилъ желаніе, чтобы имя Гастона де-Ламбакъ было вычеркнуто изъ списковъ арміи, что главнокомандующій и поспѣшилъ исполнить.

Не входя въ подробности, скажемъ только, что карты, билліардъ, вино, неблаговидные поступки всякаго рода особенно изъ-за денегъ, не говоря уже объ обхожденіи съ солдатами, все это вмѣстѣ могло достаточно оправдать строгость приговора въ дѣлѣ о капитанѣ, который однако былъ не болѣе виноватъ чѣмъ двое или трое другихъ офицеровъ, вышедшихъ изъ слѣдствія не бѣлѣе его, и тѣмъ не менѣе не осужденныхъ. Такъ что товарищи въ полку называли Гастона "бѣднымъ малымъ"!.. И говорили, что онъ послужилъ козломъ очищенія для другихъ, которые, по своему положенію или связямъ родственниковъ, были внѣ строгости законовъ.

Но какъ бы то ни было, паршивая овца была безпощадно изгнана изъ стада и, не имѣя болѣе возможности утилизировать свои воинскіе таланты, искала убѣжища въ замкѣ Трамбль.

Къ чести его надо прибавить, что не смотря на всѣ пороки и недостатки, мотививировавшіе его отставку, его никогда никто не упрекалъ въ недостаткѣ храбрости. Онъ съ честью добылъ свои эполеты.

Если бы капитанъ де-Ламбакъ былъ въ замкѣ въ то время, когда докторъ Маріонъ нашелъ что болѣзнь графини де-Монторни требуетъ иныхъ лекарствъ чѣмъ тѣ, которыми располагаетъ медицина, конечно докторъ поискалъ бы другаго средства развлечь больную. Онъ никогда не позволилъ бы себѣ ввести молодую дѣвушку въ такомъ нѣжномъ возрастѣ въ домъ, гдѣ есть праздный молодой человѣкъ подобный капитану.

Однажды, въ одинъ изъ своихъ рѣдкихъ визитовъ въ замокъ, докторъ Маріонъ нашелъ графиню поющую дуэтъ съ своей молодой подругой подъ акомпаниментъ гитары, а въ нѣсколькихъ шагахъ отъ нихъ капитана де-Ламбака, лѣниво опершагося о каминъ и выбивающаго тактъ своимъ хлыстомъ.

Сѣдые брови доктора нахмурились и настоятельница монастыря въ тотъ же день получила совѣтъ сдѣлать, на будущее время, визиты графини въ замокъ менѣе продолжительными и особенно менѣе частыми.

Настоятельница не замедлила послѣдовать этому совѣту. Идея о возможности сближенія между одной изъ ея пансіонерокъ и молодымъ человѣкомъ, будь онъ богатъ, какъ Ротшильдъ, и во всѣхъ отношеніяхъ достоенъ Монтіоновской преміи, эта идея способна была повергнуть въ ужасъ почтенную даму, а тѣмъ болѣе, когда это относилось къ графинѣ де-Монторни, богатой наслѣдницѣ, и къ человѣку неимѣющему гроша за душой.

Возмущенная настоятельница не могла и подумать объ этомъ безъ содраганія.

Такъ что доктору Маріону стоило большихъ усилій воспрепятствовать немедленному разрыву между графиней и семействомъ де-Ламбакъ.

Но само собой разумѣется, что послѣ этого, посѣщенія графиней замка были чрезвычайно рѣдки; подъ различными предлогами, настоятельница старалась отклонять графиню отъ этихъ визитовъ.

Впрочемъ, въ это время, монастырь сдѣлался менѣе скученъ для молодой дочери Шарля де-Монторни, такъ какъ въ немъ появилась новая пансіонерка, Луиза Дюваль, дочь одного полковника, которая вкусами и наклонностями очень походила на графиню, такъ что молодыя дѣвушки скоро сдѣлались неразлучны.

Луиза Дюваль вступила въ монастырь въ тотъ самый годъ, когда умеръ графъ Монторни.

Чувствуя приближеніе смерти, графъ не имѣлъ болѣе силы бороться съ влеченіемъ сердца и любовь къ дочери взяла верхъ. Слабѣющей рукой написалъ онъ настоятельницѣ, что, въ случаѣ неблагопріятнаго оборота болѣзни, онъ хотѣлъ бы видѣть свою дочь, и что поэтому онъ проситъ устроить такъ, чтобы можно было, въ каждую минуту, отправить Маргариту въ дорогу, конечно съ надежнымъ провожатымъ.

Послѣднее условіе всего болѣе затрудняло настоятельницу и она рѣшилась посовѣтоваться со своимъ духовникомъ и докторомъ.

Духовникъ пожалъ плечами и объявилъ, что не намѣренъ тащить такъ далеко свою рясу и сверхъ того подвергаться еще опасности пріѣхать къ еретикамъ, такъ какъ старый графъ пользовался репутаціей невѣрующаго и вольнодумца.

Докторъ, въ свою очередь, не могъ покинуть своихъ кліентовъ и далъ понять настоятельницѣ, что для сопровожденія графини годится лучше всего де-Ламбакъ-отецъ.

Не имѣя выбора, настоятельница принуждена была наконецъ, дѣйствительно, обратиться къ де-Ламбаку.

Тотъ отъ всей души согласился взять на себя это порученіе, конечно съ условіемъ, что издержки путешествія будутъ отнесены на счетъ графа Монторни.

Финансовое положеніе де-Ламбака, въ послѣднее время, нисколько не измѣнилось; только нѣкоторые изъ его кредиторовъ умерли, а другіе потеряли его слѣдъ, такъ что теперь ему нечего было опасаться быть захваченнымъ и посаженнымъ въ тюрьму.

Спустя немного времени, изъ замка Монторни было получено письмо, но не отъ самого уже графа, а отъ его доктора, видимо написанное на-скоро. Въ немъ говорилось, что мадемуазель Маргарита де-Монторни должна немедленно же ѣхатъ въ Франшъ-Конте, если она хочетъ застать еще въ живыхъ своего отца.

Письмо пришло въ монастырь вечеромъ. Было рѣшено, что такъ какъ на станцію желѣзной дороги надо ѣхать мимо замка Трамбль, то мадемуазель де-Монторни переночуетъ въ замкѣ, чтобы рано утромъ отправиться въ путь съ первымъ поѣздомъ.

Въ среду вечеромъ Маргарита была перевезена, со всѣмъ своимъ багажемъ, въ замокъ Трамбль.

Таково было начало путешествія, приведшаго въ Монторни молодую дѣвушку и ея спутника, только нѣсколько часовъ спустя послѣ смерти графа.

V.

Загадка.

Тридцать-шесть часовъ спустя послѣ кончины графа, тѣло его было похоронено съ обычной церемоніей.

Завѣщаніе покойнаго было прочитано, а такъ какъ Маргарита была единственная дочь графа, то все состояніе переходило къ ней. Въ завѣщаніи были также назначены подарки и пенсіоны нѣкоторымъ старымъ слугамъ и оно оканчивалось слѣдующими словами:

"Я надѣюсь, что моя любезная дочь Маргарита, которую я прошу иногда вспоминать обо мнѣ, не воспротивится передачѣ замка де-Монторни во владѣніе моего племянника, барона де-Рошбейръ.

"Я надѣюсь, что въ виду многочисленныхъ земель, въ числѣ которыхъ находятся Пуатре въ Дофине и Вильменъ въ Крезѣ, слѣдующія ей по праву, она не откажется исполнить мое желаніе".

Покинутый ребенокъ сдѣлался богатой наслѣдницей.

Маргарита была еще несовершеннолѣтней, такъ что ея огромныя владѣнія должны были, нѣкоторое время, находиться подъ управленіемъ опекуновъ.

Для этой цѣли графъ избралъ одного изъ своихъ старинныхъ друзей, парижскаго банкира Дюмона. Онъ долженъ былъ каждый годъ передавать въ распоряженіе графини значительную сумму денегъ, которую ему предоставлялось, по желанію, увеличивать, пока графиня не достигнетъ совершеннолѣтія, въ случаѣ же, если она захочетъ выйти ранѣе замужъ, ея выборъ долженъ быть представленъ на одобреніе опекуна.

Впрочемъ, въ этомъ случаѣ необходимо было также одобреніе барона Жюля де-Рошбейръ, котораго графъ просилъ въ завѣщаніи быть лучшимъ другомъ его дочери, чѣмъ онъ былъ ея отцемъ.

Гдѣ жить сиротѣ, предоставлено было рѣшить ей самой.

Хотя нотаріусъ, которымъ былъ составленъ этотъ актъ, и имѣлъ нѣкоторыя сомнѣнія въ его дѣйствительности, въ случаѣ протестовъ, но послѣднихъ не было, такъ какъ молодая наслѣдница не выказала ни малѣйшаго желанія противиться послѣдней волѣ своего отца.

Спустя нѣсколько времени послѣ прочтенія завѣщанія, когда Маргарита сидѣла въ своей комнатѣ, вдругъ послышался сильный стукъ въ дверь.

Вошла горничная графини, скоро найденная для нея, благодаря стараніямъ доброй старухи Мононъ.

-- Мадемуазель, сказала служанка, видимо взволнованная, господинъ де-Ламбакъ желаетъ васъ видѣть, онъ прислалъ меня сказать вамъ, что онъ васъ ждетъ. Онъ говорилъ, что не можетъ понять отчего вы не идете, тогда какъ, часъ тому назадъ, баронесса де-Рошбейръ предупредила его, что вы хотите съ нимъ говорить.

Маргарита опустила книгу, въ чтеніе которой она была погружена, и подняла голову.

-- А! сказала она, я совсѣмъ и забыла! Гдѣ г. де-Ламбакъ?

Горничная отвѣчала, что г. де-Ламбакъ ждетъ въ библіотекѣ, что экипажъ ждетъ уже цѣлый часъ, чтобы свезти его на станцію Бомъ-ле-Дамъ, и что онъ, кажется, въ сильномъ нетерпѣніи.

-- Онъ мнѣ сказалъ, прибавила она, что пропустилъ уже одинъ поѣздъ.

Въ громовомъ голосѣ и взглядахъ раздраженнаго де-Ламбака было всегда что-то такое, чего многіе не могли переносить. Парижанка Аглая, такъ звали горничную графини, не составляла исключенія и чувствовала ужасъ при одной мысли о встрѣчѣ съ этимъ страшнымъ человѣкомъ.

-- Онъ вѣрно управлялъ прежде неграми! говорила она послѣ слугамъ замка.

Но молодая графиня, не думая раздѣлять смятенія своей горничной, спокойно встала и пошла въ библіотеку, по которой нетерпѣливо шагалъ изъ угла въ уголъ де-Ламбакъ, бывшій очевидно въ самомъ дурномъ расположеніи духа.

Библіотека замка была очень хороша и полна, и изобиловала дорогими и рѣдкими книгами.

Всякій другой на мѣстѣ де-Ламбака провелъ бы время ожиданія самымъ пріятнымъ образомъ, наслаждаясь чтеніемъ этихъ сокровищъ; но де-Ламбакъ никогда не читалъ ничего, кромѣ отчетовъ о скачкахъ и объявленій о продажѣ лошадей.

Въ ожиданіи графини, онъ ежеминутно смотрѣлъ то на свои карманные часы, то на большіе бронзовые, стоявшіе на каминѣ и бросалъ бѣшенные взгляды на дорогу, виднѣвшуюся въ окна библіотеки.

При стукѣ отворяющейся двери, онъ поспѣшно обернулся и сказалъ сухимъ тономъ:

-- А! Наконецъ-то вы пришли, графиня, я жду васъ здѣсь слишкомъ часъ, а вы, кажется, совершенно обо мнѣ забыли?.. Morbleu!.. Но наконецъ вы явились и я надѣюсь, что мы теперь скоро сговоримся.

Раздраженный видъ де-Ламбака, выдававшій дурное расположеніе духа, его рѣзкій и грубый тонъ, ничѣмъ необъяснимый, до нѣкоторой степени оправдывали ужасъ, который внушенъ былъ имъ горничной Маргариты. Но въ прекрасныхъ глазахъ молодой графини не было видно и тѣни страха или смущенія.

-- О! вы конечно извинили бы меня, еслибы знали, какъ мнѣ совѣстно, что я заставила васъ ждать, сказала она. Вы вѣдь знаете, что мое положеніе далеко не обыкновенное и мнѣ необходимо подумать о многомъ.

Съ этими словами она вздохнула и ея длинныя, черныя рѣсницы закрыли, какъ вуалемъ, ея голубыя глаза.

-- Я думаю, вы не станете увѣрять меня въ неподдѣльности вашего горя, продолжалъ де-Ламбакъ.

Вдругъ въ глазахъ дѣвушки блеснулъ страшный огонь, но это была только мимолетная вспышка, и снова взглядъ ея принялъ прежнее нѣжное, почти дѣтское выраженіе, когда она подняла глаза на стоявшее передъ нею грубое существо.

-- Горя, повторила Маргарита, граціозно отбрасывая назадъ пряди своихъ черныхъ волосъ, Боже мой, вѣдь вы знаете, любезный господинъ де-Ламбакъ, какъ я и мой отецъ были чужды другъ другу... Я была такъ мала, когда онъ покинулъ меня, мнѣ тогда было шесть или семь лѣтъ... Еслибы не это, моя печаль была бы, безъ сомнѣнія, гораздо сильнѣе...

Она засмѣялась страннымъ, сдержаннымъ смѣхомъ, который, казалось, былъ вызванъ не радостью, но и не горемъ.

Робертъ де-Ламбакъ печально взглянулъ на прелестную молодую дѣвушку и инстинктивно сдѣлалъ шагъ назадъ. Кровь, жегшая его щеки, вся отхлынула къ сердцу и ускорила его біеніе. Видно было, что смѣхъ графини произвелъ тяжелое впечатлѣніе на ея собесѣдника.

-- Я не понимаю вашей игры, графиня! пробормоталъ онъ сквозь зубы, но такъ тихо, что Маргарита едва ли могла разслышать его слова.

-- Развѣ вы непремѣнно должны покинуть насъ сегодня, г. де-Ламбакъ? спросила графиня. Я чувствую себя здѣсь покинутой, и право, кажется, начну просить васъ взять меня назадъ, въ этотъ противный монастырь... Я здѣсь чужая и...

-- Ну, поговоримъ же серьезно! прервалъ ее де-Ламбакъ, невольно возвышая голосъ. Вы, кажется, располагаете выбросить за бортъ вашихъ старыхъ друзей... Но, клянусь всѣми чертями, этому не бывать!

Въ тонѣ послѣднихъ словъ звучала угроза, но Маргарита нисколько не смутилась и отвѣчала совершенно спокойно:

-- Г. де-Ламбакъ... вы забываетесь... Я прошу васъ не говорить болѣе со мной подобнымъ образомъ... Но я сохранила пріятное воспоминаніе о томъ гостепріимствѣ, съ которымъ вы меня встрѣчали въ этомъ старомъ замкѣ Трамбль, продолжала она съ улыбкой, и мнѣ хотѣлось бы, чтобы мы остались друзьями... Не сердитесь же на меня, прошу васъ.

И, въ знакъ примиренія, Маргарита протянула свою красивую, маленькую руку, съ граціей, смѣшанной съ оттѣнкомъ робости, противъ которой не устоялъ бы самый загрубѣлый человѣкъ.

Робертъ не оттолкнулъ, но и не взялъ руку, которую ему такъ любезно протягивали; его лицо покрылось мертвенною блѣдностью и онъ началъ скорыми шагами ходить взадъ и впередъ по комнатѣ, видимо стараясь удержать, готовый вырваться наружу, порывъ гнѣва.

Спустя нѣсколько минутъ, онъ внезапно остановился передъ молодой дѣвушкой, выпрямившись во весь ростъ.

-- Я посылалъ за вами, чтобы переговорить о дѣлахъ... сказалъ онъ, дѣлая усиліе надъ собой, чтобы не возвысить голоса. По завѣщанію, вамъ назначенъ опекунъ, но тамъ же сказано, какъ вы знаете сами, что вы можете выбрать себѣ другаго... Какъ намѣрены вы поступить?

Маргарита пристально взглянула на него, но не сказала ни слова.

Задыхаясь отъ гнѣва, де-Ламбакъ увидѣлъ себя принужденнымъ изложить свой вопросъ въ болѣе вѣжливыхъ выраженіяхъ.

-- Будьте столь любезны, мадемуазель де-Монторни, началъ онъ, сообщите мнѣ ваши намѣренія относительно выбора опекуна!.. Г. баронъ не говорилъ ли съ вами объ этомъ?

-- Да, отвѣчала молодая дѣвушка, лицо которой начинало покрываться краской.

Блескъ ея глазъ все болѣе усиливался, въ то время, какъ она, съ насмѣшливымъ видомъ, наблюдала за безпорядочными движеніями де-Ламбака.

-- Вы меня выбрали? спросилъ тотъ вдругъ.

-- Нѣтъ, я выбрала г. барона де-Рошбейръ. Баронъ и баронесса сегодня пришли ко мнѣ рано утромъ и просили меня считать этотъ замокъ моимъ. Они справедливо замѣтили, что одинокой сиротѣ, какъ я, все равно гдѣ ни провести первое время печали и горя, и баронъ, со свойственной ему добротой, объявилъ, что считаетъ меня настоящей владѣтельницей этого замка... Мой бѣдный отецъ, вы знаете...

Въ эту минуту, Робертъ де-Ламбанъ, сверкая глазами, схватилъ своей желѣзной рукой маленькую ручку Маргариты.

-- Вы осмѣлились это сдѣлать? вскричалъ онъ. Нѣтъ! Этого быть не можетъ! Вы сейчасъ же должны взять назадъ ваши слова... да, вы возьмете ихъ назадъ, говорю я вамъ!.. Потомъ вы отправитесь къ барону де-Рошбейръ...

Голосъ де-Ламбака, несмотря на всѣ его усилія сдержать себя, возвысился мало-по-малу и сталъ рѣзкимъ и угрожающимъ.

Но на Маргариту это не произвело никакого впечатлѣнія.

-- Да, я думаю, мнѣ дѣйствительно придется идти къ барону, если вы не выпустите мою руку, прервала она, съ улыбкой, де-Ламбака. Впрочемъ, передняя полна слугъ, я думаю, лучше будетъ послать попросить барона присутствовать при этомъ странномъ свиданіи, если только... А! вотъ благодарю...

Де-Ламбакъ выпустилъ руку графини.

-- Посмотрите, какъ вы мнѣ стиснули руку, на ней, навѣрное, будутъ синяки и мнѣ придется выдумывать разныя исторіи, чтобы скрыть вашу странную манеру обращаться со мной.

Говоря эти слова, Маргарита смотрѣла, съ дѣтской гримасой, на свою руку, на которой пожатіе де-Ламбака оставило очень явственные слѣды, въ видѣ блѣдныхъ полосъ и царапинъ.

Затѣмъ, тряхнувъ головой съ беззаботнымъ видомъ, она весело разсмѣялась.

-- Вы мнѣ напоминаете, сказала она, сцену изъ Генриха III Александра Дюма, въ которой жестокій герцогъ Гизъ непремѣнно хочетъ заставить свою жену назначить Сенъ-Мегрону свиданіе, чтобы заманить того въ западню и убить. Тамъ герцогъ сжимаетъ руку жены своей желѣзной перчаткой и та, отъ страха и боли, наконецъ подписываетъ свое имя. Но я никогда не согласилась бы, г. де-Ламбакъ, нѣтъ, никогда! никогда!

Капли пота выступили на лбу Роберта. Онъ хотѣлъ говорить и не могъ произнести ни слова. Его лицо было блѣдно, дыханіе коротко и прерывисто.

-- Помните же! сказалъ онъ, спустя нѣсколько минутъ, задыхающимся голосомъ, въ которомъ слышалась угроза.

Что бы ни означала эта угроза, она была очевидно понятна Маргаритѣ, такъ какъ выраженіе холоднаго негодованія вновь сверкнуло въ ея глазахъ.

-- Чтобы я помнила!.. сказала она въ полголоса. Чтобы я помнила!.. какъ будто бы я могла забыть!

И она снова засмѣялась тѣмъ страннымъ смѣхомъ, о которомъ мы уже говорили.

Казалось, этотъ смѣхъ былъ сильнымъ ударомъ для де-Ламбака. Колеблющимися шагами подошелъ онъ къ окну и поспѣшно распахнулъ его, какъ бы желая освѣжить свою пылающую голову.

Нѣсколько минутъ длилось молчаніе. Наконецъ де-Ламбакъ отошелъ отъ окна и приблизился къ Маргаритѣ де-Монторни. Въ немъ произошла большая перемѣна. Хотя его лицо сохраняло прежнее, грубое и жесткое выраженіе, но нахальство уступило мѣсто неловкой и смущенной робости.

-- Простите меня, мадемуазель, сказалъ онъ, стараясь смягчить тонъ своего голоса, вы знаете, какъ я горячъ; я не привыкъ встрѣчать противорѣчія, такъ что... такъ что... Ну, да не будемъ ссориться.

-- Вотъ вы и сдѣлались очаровательны, любезный г. де-Ламбакъ, отвѣчала съ улыбкой Маргарита. Я забываю обиду, какъ только въ ней извинятся. Разстанемся добрыми друзьями, какъ бывало прежде, когда вы и ваше семейство такъ любезно принимали бѣдную, покинутую пансіонерку. Обѣщайте мнѣ, что вы лѣтомъ непремѣнно пріѣдете сюда съ вашей супругой. Я постараюсь, чтобы баронесса не забыла пригласить васъ.

Любопытно было наблюдать за выраженіемъ лица Роберта де-Ламбака.

На немъ ясно выражалась борьба между гнѣвомъ и страхомъ.

Онъ до крови кусалъ свои губы, его сильныя руки судорожно сжимались, глаза налились кровью, но къ этимъ явнымъ признакамъ бѣшенства, тѣмъ болѣе страшнаго, что оно было подавлено, примѣшивалось что-то въ родѣ страха, необычайнаго, подобнаго тому, который могъ родиться у тигра, при видѣ ядовитыхъ зубовъ змѣи.

Этотъ дикій, необузданный человѣкъ, казалось, былъ укрощенъ болѣе сильной и высшей натурой.

-- Я ѣду, графиня, началъ онъ спокойно, почти машинально, если вы имѣете еще что-нибудь сказать мнѣ...

Онъ не кончилъ.

Пользуясь моментомъ, когда онъ остановился перевести духъ, Маргарита прервала его, сказавъ:

-- Передайте мой поклонъ всѣмъ въ замкѣ, также настоятельницѣ монастыря, и если вы увидите доктора Маріона, скажите ему, что я хочу прислать что-нибудь ему на память обо мнѣ. Какъ вы думаете, пріятно ему будетъ получить, напримѣръ, золотую табакерку?.. Но я вижу, что вы въ нетерпѣніи... простились вы съ барономъ и баронессой?

-- Да, я простился съ ними уже часъ тому назадъ, отвѣчалъ де-Ламбакъ, тономъ, въ которомъ снова начинала брать верхъ грубость. Но дѣло не въ томъ. Неужели вы не можете быть откровенны и естественны, хотя бы одну только минуту.

Снова раздался тотъ странный смѣхъ, который, казалось, леденилъ кровь де-Ламбака.

-- Вы, можетъ быть, сочтете меня глупою, сказала Маргарита, глядя ему прямо въ глаза, но, признаюсь, я ничего не понимаю изъ вашихъ загадочныхъ фразъ. Вамъ въ самомъ дѣлѣ такъ необходимо ѣхать?..

Въ эту минуту раздался стукъ въ дверь и вошелъ слуга, чтобы сказать, что едва остается время поспѣть къ поѣзду.

-- Я такъ и думала, замѣтила Маргарита. Такъ до свиданья, любезный де-Ламбакъ, я провожу васъ до кареты. Напомните обо мнѣ госпожѣ де-Ламбакъ и моей милой Генріеттѣ... Но торопитесь; я буду въ отчаяніи, если вы изъ-за меня пропустите поѣздъ.