КОМЕДІЯ ВЪ ТРЕХЪ ДѢЙСТВІЯХЪ.

(Сюжетъ взятъ изъ французской повѣсти Шарля Бернара. "La chasse aux amants").

ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА

ЭРНЕСТЪ КОЛОНЖЪ, живописецъ.

АВРЕЛІЯ, жена его.

ГАБРІЕЛЬ, ея подруга.

БАРОНЪ ДЕ-ЛИВЕРНУА ЛА-БЕРТОНИ.

ФЕЛИСЬЕНЪ РЕНЬЕ.

ЛЮДОВИКЪ, слуга Колонжа.

Первое дѣйствіе въ отели г-жи Габріель, въ отдаленной комнатѣ, назначенной для чтенія газетъ и журналовъ.

Второе въ гостиной г-жи Колонжъ.

Третіе въ мастерской Колонжа.

ДѢЙСТВІЕ I.

Всѣ лица этого дѣйствіи въ бальныхъ костюмахъ.

I.

КОЛОНЖЪ (входя). Наконецъ я пробрался сюда. Здѣсь нѣтъ никого, и слава-Богу! Я могу свободно вздохнуть отъ этой жары и толкотни. О балы! вы мученье для мужей, любящихъ, какъ я, страстно своихъ женъ и къ тому же ревнивыхъ. Да, я ревнивъ, я это чувствую...

II.

КОЛОНЖЪ И БАРОНЪ ДЕ-ЛИВЕРНУА.

БАРОНЪ. Колонжъ, любезный Колонжъ, я гнался въ толпѣ за тобою...

КОЛОНЖЪ. Это ты, баронъ!..

БАРОНЪ. Ты такъ блѣденъ и разстроенъ?

КОЛОНЖЪ. Да, ты застаешь меня въ такую минуту, когда волей или неволей мы должны открыть то, что тревожитъ насъ. Впрочемъ, каяться я не буду, ты другъ мнѣ. Садись и слушай.

БАРОНЪ. Готовъ слушать, и даже совѣтовать, если позволишь. ( всторону ). И то и другое ничего не стоитъ.

КОЛОНЖЪ. Ты знаешь, что больше по лѣности я долго не цѣнилъ своего таланта въ живописи. О славѣ, правда, я никогда не думалъ, и если иногда работалъ, то единственно отъ скуки.

БАРОНЪ. Однако талантъ не вправѣ быть празднымъ: бездарности простишь поневолѣ, лѣности никогда. Не силы тебѣ недоставало, Колонжъ, а воли.

КОЛОНЖЪ. Ты правъ. Для большей части художниковъ женитьба бываетъ эпохою дремоты, если несовершеннаго сна; для меня же напротивъ, женитьба была началомъ пробужденія. Хочешь ли знать, какимъ-образомъ безпечность моя превратилась въ самую напряженную дѣятельность?

БАРОНЪ. Хочу ли знать? Не только твоему другу, но и каждому было бы любопытно это знать. Я слушаю внимательно.

КОЛОНЖЪ. Пріѣхавъ однажды на балъ съ моей Авреліей, я случайно очутился позади двухъ незнакомыхъ мнѣ мужчинъ, и поневолѣ долженъ былъ выслушать слѣдующій разговоръ: "Кто эта прелестная дама въ черномъ?" спросилъ одинъ изъ нихъ. "Госпожа Колонжъ, замѣчательная во всѣхъ отношеніяхъ; она столько же умна, какъ хороша.-- "А кто ея мужъ?" -- Право не знаю; здѣсь есть въ залѣ какой-то Колонжъ, адвокатъ, музыкантъ или нотаріусъ, кто его знаетъ. Кому до него дѣло? Мужъ такой жены какъ-будто и не существуетъ.

БАРОНЪ. Ай, ай!

КОЛОНЖЪ. Я хотѣлъ было доказать невѣждѣ свое существованіе, приличнымъ образомъ наказавъ его дерзость, но удержался и затаилъ свой гнѣвъ. Однако обида эта пустила глубокіе, плодотворные корни въ мое сердце, и съ-тѣхъ-поръ возникла во мнѣ рѣшимость, которая измѣнила жизнь мою, открыла передо мною новый, горизонтъ.

БАРОНЪ. Да, жена твоя такъ прекрасна, что возлѣ нея и геній лишится половины лучей своихъ.

КОЛОНЖЪ. А я, обыкновенный человѣкъ,-- исчезаю совершенно. Прежде имя мое имѣло хоть нѣкоторую самостоятельность, принадлежа единственно мнѣ; теперь у меня нѣтъ и этой собственности, какъ бы ничтожна она ни была. Я уже не Колонжъ, а только мужъ г-жи Колонжъ. Я сдѣлался какой-то жалкою аксесуарною вещью...

БАРОНЪ. Тебя, какъ видно, задѣли за живое...

КОЛОНЖЪ. Я не созданъ для подобной роли. Если красота дорого цѣнится, то талантъ все-таки выше ея; а во мнѣ онъ есть, и я докажу это. Холостымъ, я могъ лѣниться, -- но теперь дѣло идетъ о моемъ счастіи. Замѣтивъ, что мною пренебрегаютъ другіе, Аврелія стала бы презирать меня, а отъ презрѣнія до оскорбленія одинъ только шагъ. Къ дѣлу же! сказалъ я себѣ: станемъ сражаться, чтобы пріобрѣсти уваженіе и любовь уважаемой женщины. Этотъ глупецъ не зналъ, кто я! музыкантъ или нотаріусъ, и я поклялся честью, что не далѣе, какъ черезъ годъ, свѣтъ узнаетъ, что я живописецъ.

БАРОНЪ. Признаюсь, не знавши причины твоего перерожденія, ни я, ни знакомые твои тебя не понимали. Изъ хлѣба, слава-Богу, работать тебѣ не было нужды,-- ты богатъ. Я помню, какъ между парижскими живописцами говорилось вотъ что: Знаете ли новость? Колонжъ пишетъ для выставки историческую картину.-- Не можетъ быть! отвѣчали другіе, вы вѣрно хотите сказать о какой-нибудь идиллической пастушкѣ съ, овечкой на розовой ленточкѣ... Историческую картину, говорятъ вамъ, да еще какую! Сравненіе Кимвровъ съ Маріемъ!-- Извини, Колонжъ, но при этомъ извѣстіи всѣми овладѣвалъ гомерическій смѣхъ, такъ казалось забавнымъ сближеніе твоей кисти съ мечемъ Марія.

КОЛОНЖЪ. Эти насмѣшки доходили до меня, и раздражая меня болѣзненно, придавали мнѣ еще болѣе силы.

БАРОНЪ. Я самъ, грѣшный, смѣялся не разъ... Мы тогда еще не были въ такихъ дружескихъ отношеніяхъ... Уважая живопись, я понялъ, позже твой высокій талантъ, но тогда... Поль-де-Кокъ, сочиняющій надгробную рѣчь, не встрѣтилъ бы такого противодѣйствія, какое встрѣтила твоя попытка писать въ историческомъ родѣ.

КОЛОНЖЪ. Я зналъ, какое впечатлѣніе произвело одно извѣстіе о сюжетѣ моей картины, которую еще никто не видѣлъ. Я зналъ, что неумолимые свистни ждутъ ее въ случаѣ паденія. Но въ виду опасности блѣднѣютъ только трусы. Жребій былъ брошенъ! Я рѣшился побѣдить и вынудить рукоплесканія; чтобы не видѣть позора...

БАРОНЪ. Успокойся, мой другъ; по всѣмъ вѣроятіямъ первое скорѣе случится, чѣмъ второе...

КОЛОНЖЪ. Ты поймешь, что послѣ такой рѣшимости я работалъ съ отчаяннымъ мужествомъ, какое только можетъ быть у человѣка, сражающагося на жизнь или смерть. Каждое утро я запирался въ мастерской, и выходилъ изъ нея только поздно вечеромъ.

БАРОНЪ. Мнѣ ли ты это говоришь? Я твой домашній другъ, а не имѣлъ еще до-сихъ-поръ доступу къ картинѣ.

КОЛОНЖЪ. Не только ты -- жена моя еще не видала ее! Тамъ, одинъ, безъ свидѣтелей, лишенный совѣтовъ дружбы, но зато не боясь и коварныхъ совѣтовъ зависти, одинъ со своимъ вдохновеніемъ, проникнутый своею мыслію, я работалъ надъ полотномъ, которое должно было принести мнѣ славу или смерть. Подъ моею кистью, осужденною по приговору критики малевать однѣхъ только пастушекъ, располагались группы сражающихся, ломались копья, зубрились мечи. Кимвры и Римляне рѣзались въ бѣшеной схваткѣ; колесницы давили колесами бѣлокурыхъ дочерей Тевтона. Съ развитіемъ картины развивалось во мнѣ то творческое вдохновеніе, безъ котораго возможны только безцвѣтныя, холодныя произведенія. Вотъ это живопись! говорилъ я иногда... но такія мгновенія были рѣдки. Чаще мнѣ казалось, что кисть моя были недостойна мысли, и мной овладѣвали тогда тоска и сомнѣніе. Такимъ-образомъ, то кипя отвагою, то падая духомъ, на коварныя привѣтствія и насмѣшки моихъ собратій я не хотѣлъ иначе отвѣчать, какъ ревностнымъ трудомъ.

БАРОНЪ. Это прекрасно, Колонжъ, я доволенъ тобой!

КОЛОНЖЪ. Ничто казалось не могло отвлечь меня отъ моей задушевной работы, какъ вдругъ въ началѣ зимы въ мое уединеніе закралась одна изъ тѣхъ мыслей, которыя иногда неожиданно приходятъ въ голову мужа. Аврелія съ самаго пріѣзда въ Парижъ сдѣлалась предметомъ дерзкаго вниманія, оказываемаго тѣмъ женщинамъ, которыхъ своенравная мода ставитъ вдругъ выше прочихъ.

БАРОНЪ. Чтожъ мудренаго? Она хороша и умна, и къ новому свѣтилу склонились всѣ подсолнечники волокитства.

КОЛОНЖЪ. Именно такъ. Въ началѣ зимы, когда "пожиратели сердецъ" готовятся къ зимней кампаніи, Аврелія избрана была цѣлью похода въ новомъ родѣ.

БАРОНЪ. Армія съ каждымъ днемъ увеличивалась, потому-что влюбленные составляютъ племя подражателей.

КОЛОНЖЪ. Тѣ, которые и не замѣчали прежде жены моей, влюбились въ нее тотчасъ же, какъ только любовь къ ней вошла въ моду. Я ужаснулся... ревность во мнѣ проснулась; я бросилъ кисти и краски, и посвятилъ себя одному изъ супружескихъ занятій. Вооружившись необходимымъ притворствомъ, я сталъ наблюдать за женою.

БАРОНЪ. И что-же ты открылъ?

КОЛОНЖЪ. Я нашелъ ее простодушно преданною желанію нравиться, довольною своими успѣхами и совершенно невинною сердцемъ. Однако эти открытія оставили во мнѣ много тоски и безпокойства. Кто могъ мнѣ ручаться за будущее? Ты знаешь, какъ я подозрителенъ. Долго размышляя о ненадежности супружескаго счастія, я понялъ необходимость дѣйствовать рѣшительно. Но какъ? Лучше всего было исторгнуть Аврелію изъ пагубной свѣтской жизни. Такой планъ нравился мнѣ, влюбленному художнику, но Аврелія...

БАРОНЪ. Какъ ее заставить на это согласиться? Какъ заставить молодую женщину отказаться отъ всѣхъ удовольствій и баловъ, на которыхъ она владычествуетъ?

КОЛОНЖЪ. Прибавь еще, какъ рѣшиться на такое насиліе тону, кто до-сихъ-поръ слѣдовалъ непреложному правилу всѣхъ умныхъ мужей, что жена должна господствовать въ домѣ? Меня ужасала мысль сдѣлаться Арнольфомъ или докторомъ Бартоло. Потерять любовь Авреліи! Это было-бы послѣднею мѣрою моего несчастія.

БАРОНЪ. Я совершенно раздѣляю твои мученія... Подумаемъ, посовѣтуемся вмѣстѣ. Тебѣ предстоитъ, по моему мнѣнію, одно: бросить живопись и слѣдить всюду за женою. Будь безвыходно въ комнатѣ жены, перечитывай всѣ ея письма, слѣдуй за нею всюду: на гуляньѣ, въ гостяхъ, на балѣ, словомъ, будь ея тѣнью подъ предлогомъ супружеской нѣжности. Подстерегай улыбку, взглядъ, прислушивайся къ словамъ ея...

КОЛОНЖЪ. Замолчи, какую ужасную картину представляешь ты... Это будетъ уже не любовь, а шпіонство... Я отвергаю это. Когда женщина имѣетъ нужду въ надзорѣ, она уже его не стоитъ.

БАРОНЪ. Ну, такъ будь довѣрчивъ. Аврелія тебя любитъ, и любовь ея будетъ щитомъ, о который притупятся всѣ стрѣлы, привлеченныя ея красотою.

КОЛОНЖЪ. Нѣтъ, мой другъ, такая мысль не успокоитъ ревнивца...

БАРОНЪ. Тсъ! вотъ жена твоя, а съ нею толстякъ Ла-Бертони и непризнанный поэтъ Ренье.

III.

ТѢЖЕ, АВРЕЛІЯ, ЛА-БЕРТОНИ И РЕНЬЕ.

АВРЕЛІЯ. Ну такъ! Не говорила-ли я вамъ? Я была увѣрена, что найду Эрнеста здѣсь. Ты всегда на балѣ ищешь уединенія.

КОЛОНЖЪ. Аврелія, ты знаешь, я ѣзжу на балы изъ угожденія тебѣ; я не люблю ихъ, и боюсь возненавидѣть: они отрываютъ меня отъ любимаго, задушевнаго труда.

АВРЕЛІЯ. Но вѣдь по вечерамъ и ночью ты не работаешь...

КОЛОНЖЪ. Вечера я посвящаю тебѣ, а на балахъ ты уже не моя собственность... ты принадлежишь всѣмъ. Ночью надо спать... (смотритъ на часы). Два часа! Ты, конечно, еще и не думаешь ѣхать домой?

АВРЕЛІЯ. Помилуй! балъ въ самомъ разгарѣ.

КОЛОНЖЪ. Ну, такъ видишь-ли; дай Богъ къ пяти часамъ добраться намъ до своихъ постелей. Утро надо спать, вмѣсто того, чтобы посвятить его работѣ.

АВРЕЛІЯ. Колонжъ, упреки! и еще въ какую минуту? когда я только любезности этихъ господъ обязана тѣмъ, что едва протолкалась чрезъ эту густую массу народа, съ единственною цѣлью увидѣть тебя, поговорить съ тобою, и сказать, что только тебя не достаетъ къ полному моему веселью.

КОЛОНЖЪ. Упрекать тебя, Аврелія? О, нѣтъ. И за что же? что у насъ разныя мнѣнія,-- впрочемъ только объ одномъ предметѣ. Ты меня вспомнила, я счастливъ твоимъ вниманіемъ, и готовъ пробыть на балѣ хоть до восьми часовъ утра. Иди, мои другъ! ( цѣлуя жену) и веселись беззаботно!

АВРЕЛІЯ. Милый Эрнестъ! ( кладетъ платокъ на стулъ и хочетъ застегнуть свою перчатку.)

КОЛОНЖЪ. Дай я помогу тебѣ. (въ это время Ла-Бертони читаетъ газету, Ливертуа наблюдаетъ за Ренье.)

РЕНЬЕ (у стула, на которомъ лежитъ платокъ). Цѣлый вечеръ я искалъ случая... вотъ онъ... воспользуемся имъ... (быстро завязываетъ записку въ платокъ).

БАРОНЪ. Ренье, я совсѣмъ забылъ сказать вамъ, что хозяйка дома просила меня отыскать васъ и прислать къ ней немедленно.

РЕНЬЕ. Зачѣмъ же вы мнѣ этого не сказали раньше?

БАРОНЪ. Поспѣшите исправить мою забывчивость. (Ренье уходитъ, и оборачиваясь, глядитъ на платокъ).

IV.

ТѢЖЕ. кромѣ РЕНЬЕ; по уходѣ его, Баронъ осторожно прячетъ платокъ.

КОЛОНЖЪ. Ла-Бертони, вы скучаете, я завладѣлъ вашею дамою?

ЛА-БЕРТОНИ. Я терпѣливъ; кажется мнѣ обѣщанъ слѣдующій контрдансъ.

АВРЕЛІЯ. Я помню. А вы, Ливернуа, сегодня не танцуете? Это большая рѣдкость.

БАРОНЪ. Колонжъ былъ грустенъ и задумчивъ; я предпочелъ не оставлять его.

АВРЕЛІЯ. Это очень любезно съ вашей стороны. ( протягиваетъ ему руку, тотъ цѣлуетъ ее). Вы заслужили эту награду.

ЛА-БЕРТОНИ (съ досадою). Онъ родился подъ счастливымъ созвѣздіемъ.

БАРОНЪ (торжествуя). Если-бы тутъ и была какая-нибудь жертва, то я вознагражденъ за нее вполнѣ.

АВРЕЛІЯ (мужу). Ты грустенъ, а я этого не знала...

КОЛОНЖЪ. Да, до твоего прихода мнѣ что-то сгрустнулось, но теперь какъ рукой сняло.

АВРЕЛІЯ. Ты меня не обманываешь?

КОЛОНЖЪ. О, конечно нѣтъ!

АВРЕЛІЯ. Ну, такъ прощай, (дѣлаетъ ему дружескій знакъ рукою). Я слышу ритурнель... Ла-Бертони! вашу руку. (Уходитъ съ Ла-Бертони).

V.

КОЛОНЖЪ И БАРОНЪ ЛИВЕРНУА.

БАРОНЪ. Мы снова одни... и теперь это очень кстати. ( вынимая платокъ). На, мой милый, это немного и до тебя касается. А я радъ новому случаю доказать тебѣ преданность и безкорыстную дружбу.

КОЛОНЖЪ. Платокъ жены!

БАРОНЪ. Ты узналъ его?

КОЛОНЖЪ (встревоженный). И въ немъ записка...

БАРОНЪ. Ну милый мой, какъ ты серьозно принимаешь эти вещи... тутъ надо смѣяться, а не плакать... Ха, ха, ха... Это отважное предпріятіе Фелисьена Ренье, поэта, недавно познакомившагося съ тобою.

КОЛОНЖЪ. Посмотримъ, посмотримъ, съ какими выраженіями онъ осмѣливается обратиться къ Авреліи, (читаетъ).

БАРОНЪ. Тутъ вѣрно есть всѣ данныя, изъ которыхъ составляются произведенія подобнаго рода: и звѣзды и цвѣты, нимфы вѣютъ крыльями; эоловы арфы звучатъ отъ благовоннаго дыханія вѣтерка, и прочее. Онъ вѣрно, какъ слѣдуетъ автору, исчисляя сокровища, зарытыя въ глубинѣ его сердца, робко высыпаетъ ихъ къ ногамъ любезной... ха, ха, ха!

КОЛОНЖЪ. Да замолчишь-ли ты?... не даешь мнѣ кончить. Записка писана такъ мѣлко...

БАРОНЪ. Да, только глазъ женщины и ревнивца можетъ разобрать такой связный почеркъ.

КОЛОНЖЪ (прочитавъ и спрятавъ платокъ и записку). Худшее изъ всѣхъ состояній -- состояніе ревниваго мужа. Для человѣка, занятаго серьознымъ дѣломъ, красавица жена -- сущее, наказаніе. Другіе могутъ, по-крайней-мѣрѣ, отдыхать отъ трудовъ, а я долженъ тратить энергію души на глупыя схватки, когда и безъ того изнемогаю отъ труда. Три мѣсяца работалъ я но пятнадцати часовъ въ сутки, торопясь кончить картину къ выставкѣ; сегодня не удалось мнѣ даже пообѣдать. Я оставилъ кисти для того, чтобы сопутствовать женѣ на балъ. Лихорадка мучитъ меня, всѣ предметы прыгаютъ въ глазахъ; сейчасъ тамъ въ залѣ я чуть не заснулъ отъ изнуренія. И что же? Нѣтъ тебѣ покоя, потому-что ты мужъ. Вздумается какому-нибудь праздному дураку обратить вниманіе на твою жену, защищайся... Завидная участь!

БАРОНЪ. Я не понимаю тебя. Ты хочешь, чтобы другіе смотрѣли на жену твою другими глазами, нежели ты самъ. Благовоспитанный мужъ долженъ гордиться успѣхами жены.

КОЛОНЖЪ. Въ такомъ случаѣ, я вовсе не благовоспитанъ... и мнѣ трудно пересоздать свою натуру.

БАРОНЪ. Но привычка вторая натура, а ты долженъ уже привыкнуть къ побѣдамъ госпожи Колонжъ... Знаешь ли, что съ начала зимы это уже девятая?

КОЛОНЖЪ. Третьяго дня мы насчитали только семь; если прибавить негодяя Ренье, то всего будетъ восемь.

БАРОНЪ. А другъ вашъ Ла-Бертони? Будьте увѣрены, я не ошибусь въ счетѣ.

КОЛОНЖЪ (съ досадой). Какъ! и Ла-Бертони!

БАРОНЪ. Да, мой милый, и Ла-Бертони! этотъ толстякъ, котораго вы считаете однимъ изъ преданнѣйшихъ друзей вашихъ. Онъ кричитъ о тебѣ вездѣ, что ты первый живописецъ нашего вѣка, что Орасъ Верне въ сравненіи съ тобою -- жалкій маляръ; мудрено ли послѣ этого, если онъ захотѣлъ вознаградить себя за похвалы тебѣ ухаживаніемъ за твоею женою. Въ угожденіе ей, Ла-Бертони пустился въ танцы, на что онъ до-сихъ-поръ не отваживался., и чтобы не могли понимать ихъ разговора, говоритъ съ нею по англійски...

КОЛОНЖЪ (съ грустной усмѣшкой). И Ла-Бертони!..

БАРОНЪ. И ты противъ меня, Брутъ!.. А изъ девяти вздыхателей я почитаю самымъ опаснымъ Ла-Бертони... Онъ очень уменъ!..

КОЛОНЖЪ. Они не дадутъ мнѣ кончить картину... Я найду средство проучить кого-нибудь изъ этихъ господъ, чтобы показать прочимъ, какъ они должны вести себя.

БАРОНЪ. Что ты, что ты, мой милый! Тебѣ придется повторять не разъ подобные уроки.

КОЛОНЖЪ. Ну что же? Я повторю ихъ.

БАРОНЪ. И будешь имѣть дѣло съ лернейской гидрой. Вѣрь мнѣ, мирныя средства въ этомъ случаѣ надежнѣе. Брось кровожадные замыслы и позволь мнѣ продолжать роль услужливаго, безкорыстнаго посредника. Надѣюсь, ты былъ доволенъ мною?

КОЛОНЖЪ. Я даже не знаю, какъ благодарить тебя.

БАРОНЪ. За что? Ты мнѣ доставилъ случай услужить другу и вдоволь повеселиться на чужой счетъ.

КОЛОНЖЪ. Это тебя забавляетъ?

БАРОНЪ. Чрезвычайно. Не повѣришь, какое удовольствіе я нахожу въ этой войнѣ. Быть на сторонѣ мужа -- это оригинально.

КОЛОНЖЪ (лукаво). И вѣрно тебѣ случается въ первый разъ?

БАРОНЪ (гордо). Конечно; потому-то я думаю это меня такъ и занимаетъ. Притомъ я прожилъ на свѣтѣ около полувѣка; пора мнѣ позаботиться о старыхъ грѣхахъ своихъ и посвятить себя на служеніе нравственности...

КОЛОНЖЪ. И повѣрь, прекрасный подвигъ твой рано или поздно получитъ вознагражденіе.

БАРОНЪ. Я уже достаточно награжденъ. Развѣ ты считаешь за ничто удовольствіе видѣть, какъ эти господа приходятъ съ вздернутымъ носомъ, а уходятъ, опустивъ голову и хлопая ушами. Ты не видишь этого?

КОЛОНЖЪ. Развѣ я способенъ видѣть что-нибудь... Но какъ же намъ отдѣлаться отъ этихъ новыхъ шмелей?

БАРОНЪ. Это уже мое дѣло, положись на меня. Ты знаешь, у меня есть особенной даръ указывать дверь волокитамъ. Не думаю, чтобы эти два были счастливѣе своихъ предшественниковъ. Дай мнѣ паспортъ, и я ручаюсь, что чрезъ день, много два, ты освободишься и отъ нихъ.

КОЛОНЖЪ. Что ты называешь своимъ паспортомъ?

БАРОНЪ. Дай мнѣ записку Ренье.

КОЛОНЖЪ. Но... я не знаю... прилично ли...

БАРОНЪ. Ты мнѣ недовѣряешь? А записка мнѣ необходима.

КОЛОНЖЪ. Можно узнать, на что она тебѣ? (отдаетъ ему).

БАРОНЪ. Узнаешь послѣ. Еще одна просьба. Послѣ-завтра гулянье въ Круа-де-Берни. Г-жа Габріель поѣдетъ туда, и женѣ твоей тоже хочется ѣхать... я это знаю...

КОЛОНЖЪ. Она тебѣ говорила?

БАРОНЪ. Съ твоего позволенія: да, мой милый. Не правда ли, весело быть повѣреннымъ и мужа и жены? Но возвратимся къ нашему дѣлу. Ты долженъ уговорить жену ѣхать съ г-жею Габріель. Это не трудно, когда она напередъ согласна. Съ ними поѣдутъ Ренье, Ла-Бертони и твой покорный слуга. Мы вернемся, и враги твои уже не будутъ существовать.

КОЛОНЖЪ. Но какъ же это?

БАРОНЪ. Покамѣсть это моя тайна.

КОЛОНЖЪ (подумавъ). Я знаю по опыту, что обѣщать значитъ для тебя исполнить. Дѣлай, какъ знаешь. Я буду тебѣ благодаренъ.

БАРОНЪ. Надо это сейчасъ устроить, а вотъ кстати и жена твоя. Я оставлю васъ однихъ, (беретъ Колонжа за руку). Положись во всемъ на меня, (уходитъ).

VI.

КОЛОННЪ, одинъ.

Ла-Бертони уменъ, и за словами у него дѣло не станетъ. На него не смотрятъ, но его слушаютъ, а это уже много. Умныя женщины охотно оказываютъ эту милость не красивымъ, но умнымъ мужчинамъ. Слушая ихъ, онѣ обыкновенно закрываютъ глаза, какъ кошка, у которой чешутъ за ухомъ. Что касается до Ренье, то импровизація, какъ видно, не далась ему; онъ хранитъ краснорѣчивое молчаніе, сохраняя байроновскія позы... но зато какимъ восторженнымъ слогомъ онъ пишетъ... Я это ужъ знаю. Женщинамъ съ воображеніемъ часто нравятся эти пачкуны съ блѣднымъ лбомъ и сверкающими глазами... Изволь вѣрить женщинѣ послѣ этого...

VII.

КОЛОННЪ И АВРЕЛІЯ

АБРЕЛІЯ. Эрнестъ, ты и не вздумалъ придти ко мнѣ.

КОЛОНЖЪ. Да развѣ это возможно въ такой давкѣ? Дамамъ все же легче, вамъ даютъ дорогу, предъ вами разступается толпа. Впрочемъ, я только что о тебѣ говорилъ: Ливернуа сказалъ мнѣ, что завтра гулянье въ Круа-де-Берни, и что ты желаешь туда ѣхать...

АВРЕЛІЯ. Да... если ты позволишь.

КОЛОНЖЪ (съ усмѣшкой). Еслибы кто подслушалъ насъ теперь, то могъ бы подумать, что я полный хозяинъ въ домѣ. Я подозрѣваю однакоже, что ты хочешь что-нибудь у меня выпросить... ну говори...

АВРЕЛІЯ. Эрнестъ, ты поѣдешь съ нами...

КОЛОНЖЪ. Аврелія, умилосердись, а картина?

АВРЕЛІЯ. Вѣчно эта картина! Еслибъ вы знали, какъ я ненавижу живопись, вы бы мнѣ не стали безпрестанно говорить о вашей несносной картинѣ...

КОЛОНЖЪ (шутливо). Однако, можно ненавидѣть живопись и любить живописца...

АВРЕЛІЯ. Да, если онъ этого стоитъ.

КОЛОНЖЪ. Научи же меня, что мнѣ для этого дѣлать?

АВРЕЛІЯ. Ѣхать съ нами; ужъ вѣрно вы можете пожертвовать мнѣ однимъ утромъ.

КОЛОНЖЪ. Еслибы ты могла понять Аврелія, какъ я боюсь даже мысли, что цѣлое утро завтрашняго дня будетъ потеряно для моего труда... Кончу картину и буду весь къ твоимъ услугамъ...

АВРЕЛІЯ (перебивая). Оставимъ это. Скоро четыре часа, я устала; велите подать карету. (Колонокъ со всѣхъ ногъ бросается къ дверямъ).

VIII.

АВРЕЛІЯ, одна.

АВРЕЛІЯ. Изъ всѣхъ приказаній, даваемыхъ мужу женою, ни одно, кажется, не исполняется съ такою готовностью, какъ приказаніе въ гостяхъ подать экипажъ. О мужья! мужья!.. Самый лучшій изъ васъ эгоистъ и...

IX.

АВРЕЛІЯ И КОЛОНЖЪ, возвращаясь.

КОЛОНЖЪ. Я приказалъ, чтобы карета выбралась изъ рядовъ, но намъ придется подождать еще нѣсколько времени, (садится). Я такъ утомленъ, что едва могу стоять на ногахъ. Четыре часа! Боже милостивый!

АВРЕЛІЯ. А знаешь ли, у г-жи Габріель на балу водятся воры; у меня пропалъ платокъ, и я нигдѣ не могла отыскать его.

КОЛОНЖЪ. Ты его забыла тутъ на стулѣ. ( вынимаетъ и подаетъ ей платокъ ).

АВРЕЛІЯ. А я не могла понять, куда онъ могъ дѣваться. ( Колонжъ протягиваетъ ноги и располагается въ креслахъ самымъ спокойнымъ образомъ. Молчаніе).

АВРЕЛІЯ (съ досадою). Чудесный балъ!..

КОЛОНЖЪ (зѣвая). Да... чу... десный!

АВРЕЛІЯ. Кто это увѣряетъ, что балы могутъ наскучить, не вѣрю... (съ намѣреніемъ). Я буду ѣздить на балы до семидесяти лѣтъ, и всегда съ одинаковымъ удовольствіемъ.

КОЛОНЖЪ (потягиваясь). Значитъ тебѣ было весело?

АВРЕЛІЯ. О да, я не пропустила ни одного танца.

КОЛОНЖЪ ( равнодушно ). Ты танцовала съ Ла-Бертони?

АВРЕЛІЯ. Три раза. Какой милый, умный, образованный человѣкъ.

КОЛОНЖЪ. Да, Ла-Бертони столько же уменъ, сколько толстъ.

АВРЕЛІЯ. Мнѣ не показалось, что онъ толстъ. У него даже хорошая талія, ловкіе пріемы, онъ вообще прекрасный мужчина. ( Молчаніе). Г-жа Габріель должна быть довольна своимъ баломъ; все шло какъ нельзя лучше. Сколько прелестныхъ женщинъ, ловкихъ кавалеровъ. Кстати о мужчинахъ. Слышалъ ты, что Ренье издаетъ свои стихотворенія подъ названіемъ: "Туманы и росы". Чудо, говорятъ, а не стихи; мнѣ говорили, что самъ Ламартинъ почелъ бы за честь выставить подъ ними свое имя. (Замѣтивъ, что мужъ заснулъ, съ гнѣвомъ). Да онъ заснулъ!.. Еслибы я стала ему говорить о картинѣ его, онъ вѣрно не уснулъ бы, несмотря на усталость... Кромѣ живописи, его ничто не занимаетъ. Пусть за мной ухаживаютъ, пусть разставляютъ мнѣ сѣти, для него все равно, онъ и не замѣтитъ. Быть вмѣстѣ съ женою, трепетать за потерю любви ея, ревновать... это тягостный трудъ для человѣка, который преданъ только искусству. Живопись, слава! я васъ ненавижу. Одного недоставало -- спать, когда я говорю съ нимъ. Рѣшено! ( плачетъ) я не люблю его...

X.

ТѢЖЕ и СЛУГА.

Карета г-жи Колонжъ!. (уходитъ).

XI.

КОЛОНЖЪ И АВРЕЛІЯ.

АВРЕЛІЯ (толкая мужа). Карета подана, сударь, (уходить).

КОЛОНЖЪ (вскакивая ). Ѣдемъ, ѣдемъ! (бѣжитъ за нею).

ДѢЙСТВІЕ II.

Освѣщенная гостиная у г-жи Колонжъ.

I.

КОЛОНЖЪ И БАРОНЪ ЛИВЕРНУА

КОЛОНЖЪ. А! наконецъ-то вы вернулись съ этого гулянья! Что-жъ, велико было стеченіе народа въ Круа-де-Берни? но я... не вижу Авреліи?

БАРОНЪ. Она пошла въ уборную сбросить шляпку и мантилью.

КОЛОНЖЪ. Но обѣдали ли вы? Ужъ вечеръ; я не могъ придумать, куда вы всѣ пропали.

БАРОНЪ. Мы всѣ, по приглашенію, обѣдали у г-жи Габріель, а оттуда опять всѣ приглашены къ г-жѣ Колонжъ, провести вечеръ и поболтать еще о бывшемъ гуляньѣ. Твоя Аврелія сердита на тебя не на шутку, и я подозрѣваю тутъ не одну только причину отказа твоего сопутствовать ей...

КОЛОНЖЪ. Но что-же другое?

БАРОНЪ. Не знаю, а сильно подозрѣваю Ла-Бертони... онъ клеветникъ. Кстати, я принесъ тебѣ очень много забавныхъ новостей.

КОЛОНЖЪ. А именно?

БАРОНЪ. И ты не догадываешься? О чемъ же можетъ быть у насъ рѣчь, какъ не о плачевномъ пораженіи нашихъ двухъ рыцарей.

КОЛОНЖЪ (см ѣется). Ахъ, да, что-жъ они? говори скорѣе.

БАРОНЪ. Приказали долго жить.

КОЛОНЖЪ. Какимъ-образомъ? Ты не хотѣлъ до-сихъ-поръ передать мнѣ рецепта, какъ легче и проще отдѣлаться отъ враговъ. Будь сегодня менѣе скрытенъ. Мы одни, я не измѣню тебѣ.

БАРОНЪ (важно). Любезный другъ, если тебѣ этого непремѣнно хочется, я готовъ передать тебѣ искусство моей тактики въ борьбѣ съ врагами. Она очень проста. Вотъ вамъ моя метода въ двухъ словахъ. Ахилесъ не былъ уязвляемъ нигдѣ, кромѣ пяты; такъ и у всякаго человѣка, какъ-бы онъ силенъ ни былъ, есть въ его характерѣ, умѣ, вообще его личности, такое мѣсто, которое для него тоже, что незакаленная пятка была для Ахилеса.

КОЛОНЖЪ. Напримѣръ, говоря твоимъ языкомъ, гдѣ же пятка у Ла-Бертони?

БАРОНЪ. Въ его толщинѣ. Онъ уменъ, хитеръ и пронырливъ; но тученъ и нескладенъ, какъ бочка. Съ этой стороны я и напалъ на него.

КОЛОНЖЪ. Какъ же это?

БАРОНЪ. Онъ ослабилъ значительно уже успѣхъ своего краснорѣчія тѣмъ, что пустился въ танцы, при чемъ оказался совершеннымъ ученикомъ; мнѣ стоило только дать ему идти далѣе по этой ухабистой дорогѣ, гдѣ, наконецъ, онъ и сломилъ себѣ шею. Сегодня я нарочно сѣлъ на Гризельду, ты знаешь мою лошадь Гризельду? она любитъ пошалить и попрыгать, Ла-Бертони красовался въ коляскѣ г-жи Габріель, и, я думаю, очень ловко любезничалъ съ г-жею Колояжъ, которая сидѣла противъ него. Не доѣзжая до Берни, я сталъ жаловаться на усталость и просилъ толстяка уступить мнѣ мѣсто въ коляскѣ, и сѣсть на мою лошадь. Дурное расположеніе г-жи Колонжъ помогло его рѣшимости. Онъ въ простотѣ души согласился, и тутъ-то началась драма. Едва мы успѣли размѣняться мѣстами, какъ мой грумъ, повинуясь сигналу, заранѣе условленному, пускаетъ свою лошадь во весь опоръ по нолямъ, какъ-будто она понесла его. Гризельда, которая не любитъ отставать, мчится во весь духъ, по слѣдамъ ея, и тогда... тогда, мой другъ, чтобы передать тебѣ подобную сцену, мнѣ нужна твоя кисть. Представь себѣ несчастнаго Ла-Бертони, который съ багровымъ лицомъ, съ налитыми кровью глазами, съ волосами, похожими на хвостъ кометы, мечется въ сѣдлѣ изъ стороны въ-сторону, то вспрыгнетъ на загривокъ, то отскокнетъ къ хвосту, и наконецъ, въ отчаяніи, бросивъ поводья, хватается за гриву. Черезъ нѣсколько минутъ, рыцарь теряетъ стремена, потомъ хлыстикъ, потомъ шляпу, наконецъ и голову, и исчезаетъ въ глубинѣ рва, впрочемъ, благодаря грязи, довольно мягкаго, куда мой грумъ и старался привлечь его. (хохочетъ).

КОЛОНЖЪ. Но въ этой игрѣ ты рисковалъ сломать ему шею?

БАРОНЪ. Я рисковалъ еще болѣе: онъ могъ изувѣчить мою Гризельду, которая не привыкла таскать на себѣ такія горы.

КОЛОНЖЪ. Что-жъ дѣлали дамы?

БАРОНЪ. Какъ водится, сперва ахнули, потомъ ничѣмъ нельзя было остановить ихъ смѣха. Послѣ такого урока въ волтижированіи, мужчина, будь у него умъ, положимъ, хоть Вольтера, становится поневолѣ смѣшнымъ; а ты знаешь, прощаетъ ли когда-нибудь умная женщина смѣшному. Толстый Ла-Бертони, барахтающійся въ грязи, такая добыча, которую самая отъявленная кокетка выбросила бы изъ сѣтей своихъ. А тѣмъ болѣе женщина добродѣтельная. Его уже нечего намъ бояться. Vixit!

КОЛОНЖЪ. А у другаго Ахилеса, Фелисіена Ренье, есть-ли пятка, незакаленная въ Стиксѣ?

БАРОНЪ. Ренье, весь пятка, съ головы до ногъ. Незнаніе свѣта, чванство, тщеславіе, идилическая сентиментальность... Готовя ударъ, я долго не рѣшался на выборъ, и чтобы не тратить труда по пустякамъ, набросилъ поэту первую петлю, которая мнѣ попалась подъ руки. О, съ нимъ я поступилъ милостиво, какъ всегда поступаютъ съ ничтожествомъ.

КОЛОНЖЪ. Какую петлю?

БАРОНЪ. Г-жу Габріель, и она его задушитъ, повѣрь мнѣ.

КОЛОНЖЪ (изумленный). Г-жу Габріель?

БАРОНЪ. Г-жу Габріель, и ручаюсь тебѣ, эта петля мастерски исполнитъ свое дѣло. Ты знаешь виконтесу... она сантиментальна, съ легко воспламеняющимся сердцемъ.

КОЛОНЖЪ. Что-же изъ этого?

БАРОНЪ. А то, что въ отношеніи съ ней я поступилъ истинно дружески; я толкаю къ ней въ объятія поэта!..

КОЛОНЖЪ. Объяснись, пожалуйста.

БАРОНЪ. Въ двухъ словахъ. Госпожу Габріель зовутъ также Авреліей.

КОЛОНЖЪ. Что-жъ потомъ?

БАРОНЪ. Какъ, развѣ ты не догадываешься?

КОЛОНЖЪ. Нисколько.

БАРОНЪ. Живопись рѣшительно подавила въ тебѣ способность соображенія. Ну, мой милый, если тебѣ надобно все пояснить, такъ знай, что для сочетанія этихъ двухъ душъ, созданныхъ какъ-будто бы нарочно другъ для друга, мнѣ стоило перемѣстить извѣстную тебѣ записку изъ одного платка въ другой.

КОЛОНЖЪ (хохочетъ). И это письмо получила г-жа Габріель?

БАРОНЪ. Съ отверзтыми объятіями, повѣрь мнѣ. Для такихъ характеровъ, пріятно быть предметомъ страсти вулканической. Виконтеса не можетъ опомниться отъ своего счастія; она сегодня цѣлый день только и бредитъ поэзіей, закатывающимся солнцемъ, паденіемъ листьевъ, вечернимъ вѣтеркомъ, сіяніемъ луны, гармоніей душъ.

КОЛОНЖЪ. И Ренье знаетъ это?

БАРОНЪ. Тѣмъ-то и забавнѣе, что нѣтъ. Онъ былъ восхитителенъ отъ изумленія, глупости и досады.

КОЛОНЖЪ. Но онъ узнаетъ объ этой мистификаціи, и очень легко избѣгнетъ преслѣдованій г-жи Габріель.

БАРОНЪ. Нѣтъ, я разбилъ его на голову, а г-жи Габріель не избѣгнешь; пусть Ренье отбивается сколько хочетъ, а она все-таки составитъ его счастье и будетъ его Беатриче, (хохочутъ).

II.

ТѢЖЕ И ЛА-БЕРТОНИ

КОЛОНЖЪ. А, это вы, Ла-Бертони, очень радъ васъ видѣть. Я боялся, чтобы сегодняшнее происшествіе не заставило васъ просидѣть нѣсколько дней дома.

ЛА-БЕРТОНИ. Такъ г. Ливернуа уже успѣлъ расказать вамъ о своихъ проказахъ? Теперь понимаю этотъ смѣхъ, который я слышалъ, еще входя на лѣстницу.

БАРОНЪ. Что вы называете моими проказами?

ЛА-БЕРТОНИ. Вашими проказами я называю сѣти, которыя вы мнѣ такъ ловко сегодня разставили, посадивъ меня на бѣшеную лошадь. Такой похвальный поступокъ не можетъ остаться безъ награды. (Баронъ и Колонжъ изумлены этими словами). Что-же вы не смѣетесь, господа; я не мѣшаю вамъ; вы.были такъ веселы передъ моимъ приходомъ.

КОЛОНЖЪ (принужденно ). Мы веселы и теперь.

ЛА-БЕРТОНИ (небрежно развалившись въ креслахъ). Ну такъ станемте же смѣяться.

КОЛОНЖЪ. Пожалуй, только напередъ надо знать надъ чѣмъ?

ЛА-БЕРТОНИ. Вы вѣрно хотите оказать надъ кѣмъ? это будетъ опредѣлительнѣе.

КОЛОНЖЪ. Пожалуй, надъ кѣмъ, если это вамъ больше нравится.

ЛА-БЕРТОНИ. Надъ всѣми, чтобы не оскорблять никого, и въ доказательство того, какъ я добръ, позволяю начать съ меня.

КОЛОНЖЪ (съ любезностью). Съ тѣмъ однако, чтобъ и до насъ дошла очередь.

ЛА-БЕРТОНИ. Разумѣется, вы ничего не потеряете въ ожиданіи; будьте спокойны. Но возвратимся ко мнѣ. Лошади барона Ливерима заблагоразсудилось сбросить меня сегодня въ грязь. Не могу объяснить, что происходило во мнѣ, когда я, полуизбитый, выпачканный, поднялся на ноги и услышалъ раскаты смѣха, возбужденнаго моимъ забавнымъ приключеніемъ. Мнѣ казалось, что обстоятельства, посылая мнѣ такое уничиженіе, хотѣли наказать меня за прошлую вину мою, и въ то-же время предупредить, чтобы я не грѣшилъ впередъ, а потому я хочу съ сокрушеннымъ сердцемъ признаться вамъ, любезный Колонжъ, въ чемъ я провинился предъ вами.

БАРОНЪ ( всторону ). Что за ударъ онъ готовитъ мнѣ?

ЛА-БЕРТОНИ. Признаніе мое покажется вамъ, конечно, страннымъ; мужья не всегда имѣютъ случай слышать подобныя признанія. Быть-можетъ, мое покаяніе возбудить въ васъ гнѣвъ; но я надѣюсь, что истинное сознаніе вины и твердая рѣшимость исправиться заставятъ васъ быть снисходительнымъ. Знайте же, любезный Колонжъ, что, презрѣвъ священную дружбу, насъ соединяющую, я готовъ былъ нанести вамъ оскорбленіе, по-крайней-мѣрѣ мысленно. Благоразуміе и совѣсть со мною, а сердце такъ часто увлекается. Г-жа Колонжъ такъ прекрасна.

КОЛОНЖЪ. Чтоже можетъ быть общаго между вашимъ признаніемъ и моею женою.

ЛА-БЕРТОНИ ( сильно вздохнувъ). Увы, мой добрый другъ! Женато ваша и довела меня до признанія; безъ нея, въ чемъ же я могъ упрекать себя? Словомъ, вотъ вамъ мое преступленіе. Около двухъ недѣль, смущаемый прельщеніемъ діавольскимъ, и позабывъ, что жена друга существо священное, я питалъ въ сердцѣ своемъ непозволительную страсть, которую горько теперь оплакиваю; наконецъ, если уже надо назвать вещи по имени: я былъ влюбленъ въ г-жу Колонжъ.

КОЛОНЖЪ (очень равнодушно). Въ-самомъ-дѣлѣ?

ЛА-БЕРТОНИ (всторону). Онъ равнодушенъ, онъ знаетъ все; кто, кромѣ разбойника Ливернуа, могъ донести на меня? Эта измѣна непростительна. (вслухъ). Исповѣдь моя кончена, сознаю вину мою и чистосердечно раскаяваюсь. Увѣренъ что найду въ васъ друга благороднаго и великодушнаго. Вы можете въ этомъ случаѣ дѣйствовать тѣмъ смѣлѣе, что на дняхъ я ѣду въ Италію. Отъѣздъ мой доказываетъ вамъ чистоту моихъ намѣреній.

КОЛОНЖЪ. Что скажете на это, баронъ?

БАРОНЪ. Гдѣ гнѣвъ, тутъ и милость.

КОЛОНЖЪ (смѣясь). Примите же отъ меня полное прощеніе. Такое раскаяніе нынче рѣдкость и потому не можетъ не заслужить прощенія.

ЛА-БЕРТОНИ. Вотъ истинное величіе души. (Схвативъ руку Колонжа). Вы Августъ, прощающій Цинну. Баронъ, неужели такое зрѣлище не можетъ васъ тронуть? Нѣтъ, не сердце, а ледъ бьется въ груди вашей, если въ эту минуту вы не чувствуете, что наслажденіе дружбы чище всѣхъ наслажденій, какія только даны человѣку! Баронъ! послѣдуйте благородному влеченію, которое я читаю въ глазахъ вашихъ. Еслибы знали вы, какъ пріятно съ чистою совѣстью жать руку друга! Быть-можетъ васъ удерживаетъ боязнь? Но вы видите, какъ Колонжъ великодушенъ. При первомъ словѣ раскаянія вашего, его объятія будутъ открыты вамъ, такъ какъ и мнѣ, я увѣренъ въ этомъ, (встоpoнy). Отрази этотъ ударъ, если можешь.

БАРОНЪ ( растерявшись ). Я не знаю, что вы хотите этимъ сказать.

ЛА-БЕРТОНИ. Ахъ баронъ,баронъ! Какъ, вы упорствуете въ своихъ темныхъ и коварныхъ намѣреніяхъ даже и теперь, когда я, внучекъ вашъ по лѣтамъ, подалъ вамъ спасительный примѣръ возвращенія на стезю добродѣтели? Такое ожесточеніе не говоритъ въ вашу пользу. Неужели вы рѣшились умереть нераскаяннымъ грѣшникомъ?

БАРОНЪ (внѣ себя). Государь мой, если вы хотите сказать мнѣ что-нибудь особенное, то мы можемъ объясниться не здѣсь.

КОЛОНЖЪ. Почему-жъ не здѣсь? Лишнихъ здѣсь нѣтъ никого. Ну, говорите же, Ла-Бертони, что сдѣлалъ другъ нашъ баронъ, и чѣмъ заслужилъ онъ названіе нераскаяннаго грѣшника?

ЛА-БЕРТОНИ. Что онъ сдѣлалъ? Да не онъ ли, благодаря искусству лошади, такъ -хороню изучившей науку ломать людямъ шеи, былъ первымъ виновникомъ моего раскаянія? Можно ли позабыть подобную услугу? А чѣмъ лучше, я могу доказать ему мою благодарность, какъ не извлеченіемъ его изъ той пропасти, къ которой не далѣе, какъ вчера, стремился и я. Да, баронъ можетъ сколько ему угодно хмурить брови и смотрѣть на меня глазами ястреба, а я все-таки выведу васъ на путь добродѣтели, хотя бы и противъ вашей воли. Мы грѣшили вмѣстѣ и каяться должны вмѣстѣ же. Вѣдь вы также, какъ и я, ухаживали за г-жею Колонжъ?

БАРОНЪ. Шутка эта выходитъ уже изъ границъ; вы забылись, сударь!

ЛА-БЕРТОНИ. Нисколько, увѣряю васъ; я очень хорошо знаю, что говорю, и не тогу понять вашей вспыльчивости. Неужели вы станете запираться въ любви къ, женѣ вашего лучшаго друга?

БАРОНЪ. Колонжъ, неужели наконецъ ты не понимаешь всего неприличія такихъ выходокъ? Мы у тебя въ домѣ, и Ты слушаешь ихъ такъ равнодушно.

КОЛОНЖЪ. Баронъ правъ; этотъ споръ кажется мнѣ несовсѣмъ умѣстнымъ. Имя жены моей не должно здѣсь играть никакой роли, и мнѣ хотѣлось бы, чтобы вы, Ла-Бертони, перемѣнили предметъ разговора.

ЛА-БЕРТОНИ (принужденно смѣясь ). Такъ вотъ вы какой мужъ! Хорошо же, оставимъ это. Съ моей стороны было бы слишкомъ жестоко продолжать смущать ваше блаженное спокойствіе. Если вы любите отогрѣвать у себя на груди змѣй -- вамъ никто не мѣшаетъ. Есть люди, которымъ хочется самимъ, чтобы ихъ кусали; можетъ-быть вы изъ такихъ людей! Въ такомъ случаѣ, говоря языкомъ Шекспирова крестьянина Клеопатрѣ: Я желаю вамъ всякаго веселья съ вашимъ аспидомъ. Что же касается до васъ, любезный баронъ, то скажу вамъ еще одно слово: Вы конечно слыхали пословицу, долгъ нлатежемъ красенъ... съ вашего, даже безъ вашего позволенія, я употреблю все, чтобы оправдать ее относительно васъ на дѣлѣ. Вы мнѣ вредили сколько могли; я буду вредить вамъ столько же. Надѣюсь впрочемъ, что мы попрежнему останемся друзьями.

КОЛОНЖЪ. Замолчите, господа, сюда идетъ жена моя.

III.

ПРЕЖНІЕ и АВРЕЛІЯ, потомъ ГАБРІЕЛЬ.

АВРЕЛІЯ (холодно). Здравствуй, Эрнестъ!

КОЛОНЖЪ (хочетъ взять ея руку, она отнимаетъ). Я слышалъ гулянье было многолюдно, оживлено.

АВРЕЛІЯ. О, да, было очень весело. ( смотритъ въ дверь). А, наконецъ вотъ и г-жа Габріель. ( идетъ къ ней навстрѣчу). Благодарю, Аврелія, что ты мнѣ не измѣнила.

ГАБРІЕЛЬ. Развѣ это было можно? Мы положили цѣлый день провести вмѣстѣ. Ты доставила мнѣ удовольствіе видѣть тебя за моимъ столомъ, могла ли я не явиться на твое милое приглашеніе выпить съ тобою чашку чаю и докончить въ твоей бесѣдѣ такой пріятный день? Здравствуйте, Колонжъ, а вы намъ измѣнили?

КОЛОНЖЪ. Вы знаете мои занятія....

АВРЕЛІЯ. А вотъ и послѣдній гость нашъ!

ГАБРІЕЛЬ (нѣжно). Ренье!

IV.

ПРЕЖНІЕ и РЕНЬЕ.

РЕНЬЕ. Я, кажется, немного опоздалъ, но мнѣ необходимо было заѣхать домой, а это не близко отсюда -- поэтому прошу снисхожденія.

АВРЕЛІЯ. Полноте, Ренье, безъ церемоніи и лишнихъ извиненій. (Дамы располагаются на диванѣ, кругомъ ихъ мужчины),

РЕНЬЕ (на авансценѣ). Любезна и обходительна! Я просто ничего не понимаю. Не сердится, какъ будто и не получала моей записки. Ея равнодушіе убиваетъ меня., О, какъ бы я предпочелъ ему гнѣвъ ея, даже насмѣшку.

АВРЕЛІЯ. Господа, я замѣчаю, что вы всѣ какъ-то не въ духѣ. Баронъ, гдѣ ваша неистощимая веселость? Ла-Бертони и вы что-то хмуритесь, не сговорились ли вы?

БАРОНЪ (Авреліи). И васъ нельзя упрекнуть сегодня въ особенной веселости.

ЛА-БЕРТОНИ. Я не могу еще оправиться отъ своего несчастнаго паденія. (Дамы смѣются). Смѣйтесь, смѣйтесь, mesdames, не сдерживайте порывовъ вашего веселья; пусть хоть оно поможетъ вамъ согнать уныніе, замѣтное на всѣхъ лицахъ. Взгляните и на барона; онъ какъ-будто ожидаетъ своей очереди разсмѣшить васъ; я ужъ вѣрно не послѣдній; очередь можетъ дойти и до другихъ. Я это ему предрекаю...

КОЛОНЖЪ (перебивая). Гдѣ намѣрены вы, пить чай, здѣсь или на террасѣ?

ГАБРІЕЛЬ. Вечеръ безподобный, полное сіяніе луны! на террасѣ, конечно на террасѣ. Не правда ли, Аврелія?

АВРЕЛІЯ. О, безъ сомнѣнія, если это только тебѣ пріятно.

КОЛОНЖЪ. Такъ я иду отдать нужныя приказанія и ожидаю васъ. (Уходитъ).

ГАБРІЕЛЬ. Ренье, подите къ намъ поближе, что вы тамъ такъ задумались. Ужъ не располагаетъ ли воздухъ Круа-де-Берни къ унылой задумчивости? Сядьте сюда поближе, любезный поэтъ. Недавно я читала переводъ Петрарки, и это подало мнѣ мысль учиться итальянскому языку. Стихи въ переводѣ теряютъ такъ много. Вы любите Петрарку, Ренье?

РЕНЬЕ (надуто). Да, послѣ Дапта однако, это мой любимый поэтъ.

ГАБРІЕЛЬ. Дантъ, что за геній! Бари сдѣлалъ его бюстикъ, и я непремѣнно куплю его для столовыхъ часовъ.

РЕНЬЕ (напыщенно). Не бюстиковъ, а монументовъ достойны подобные люди!

ГАБРІЕЛЬ (нѣжно). Но скажите, пожалуста, неужели, въ сердцѣ этихъ классическихъ пѣвцовъ любовь въ-самомъ-дѣлѣ могла занимать такое важное мѣсто, какъ говорятъ о томъ ихъ сочиненія? Вѣдь нѣжность и чувствительность не всегда, бываютъ удѣломъ умовъ возвышенныхъ. Напримѣръ лордъ Байронъ

РЕНЬЕ. Въ этомъ отношенія я выдаю вамъ Байрона головою, несмотря, что нѣкогда онъ былъ однимъ изъ моихъ образцевъ. Но пламя, горѣвшее въ сердцахъ Данга и Петрарки, не можетъ быть подвержено никакому сомнѣнію, (глядя на г-жу Колонжъ). Ссылаюсь на Лауру и Беатриче, эти двѣ свѣтозарныя звѣзды поэтическаго неба, безъ нихъ слава пѣвцовъ ихъ была бы неполна; геній безъ любви тоже, что годъ безъ весны. ( встаетъ и идетъ на авансцену). Она и не слушаетъ и не взглянетъ, а я цѣликомъ сказалъ фразу изъ записки.

ГАБРІЕЛЬ. Лаура и Беатриче! Отъ этихъ именъ вѣетъ какимъ-то благоуханіемъ, которымъ женщинѣ опасно дышать долго. Но если страсть можетъ казаться извинительною, то не тогда ли, когда она такъ очищена, облагорожена, возвышена? Плѣнительно изображеніе розы, цвѣтущей на лаврѣ, красоты увѣковѣченной геніемъ.

РЕНЬЕ (на противуположной сторонѣ сцены). Тутъ вмѣшался самъ сатана. Роза, цвѣтущая на лаврѣ, это моя мысль; она не изъ числа тѣхъ обыкновенныхъ, пошлыхъ мыслей, которыя всякому могутъ придти въ голову... тутъ должна быть ужасная ошибка.

ГАБРІЕЛЬ. Не забудьте же, Репье, что вы обѣщались пріѣхать ко мнѣ прочесть ваши стихотворенія; мнѣ очень бы хотѣлось утолить себя вашими "туманами и росами".

РЕНЬЕ. Я долгомъ поставлю сдержать свое обѣщаніе.

ЛА-БЕРТОНИ ( тихо Ренье). О, вы человѣкъ опасный!

БАРОНЪ. Однако, mesdames, Колонжъ насъ ждетъ.

ГАБРІЕЛЬ (глядя на Ренье). Въ-самомъ-дѣлѣ, луна ожидаетъ насъ, чтобы облить своимъ перламутровымъ свѣтомъ. Аврелія, пойдемъ. (Аврелія машинально повинуется, Баронъ слѣдуетъ за ними).

V.

ЛА-БЕРТОНИ и РЕНЬЕ.

ЛА-БЕРТОНИ. Да, повторяю, вы человѣкъ опасный! Самъ Ловеласъ ловилъ всегда только одного зайца; а вы, кажется, разомъ хотите поймать двухъ? О, какія бомбы и, ракеты пускаетъ въ васъ съ своей батареи г-жа Габріель! Если ваше сердце не превратилось въ рѣшето, то на немъ должна быть очень толстая кожа.

РЕНЬЕ. А мнѣ что за дѣло до бомбъ и ракетъ г-жи Габріель: А васъ не понимаю.

ЛА-БЕРТОНИ. Вотъ прекрасно! Какъ-будто не понимаете. Послушайте, будьте откровенны со мною, я буду откровененъ съ вами, и это послужитъ, можетъ-быть, къ общей нашей пользѣ. Чтобы дать вамъ примѣръ откровенности, я начну первый. На этихъ дняхъ я порядочно-таки досаждалъ вамъ, ухаживая за г-жею Колонжъ.

РЕНЬЕ. Что жъ тутъ досаднаго?

ЛА-БЕРТОНИ. Дайте мнѣ кончить. Вы почитали меня своимъ соперникомъ, и назадъ тому нѣсколько времени, можетъ-быть, вы были правы; по теперь я вамъ не мѣшаю: я бросаю эту игру, и желаю вамъ въ ней всевозможныхъ успѣховъ.

РЕНЬЕ. Это довольно быстрая перемѣна!

ЛА-БЕРТОНИ. Однако объяснить ее не трудно. Я другъ Колонжу и потому, пораздумавъ, увидѣлъ, что любовь къ женѣ его была бы съ моей стороны несовсѣмъ похвальнымъ поступкомъ.

РЕНЬЕ. Вѣроятно маленькая непріятность, которая съ вами случилась сегодня, еще болѣе утвердила васъ въ такой добродѣтельной рѣшимости?