Часть первая.

ГЛАВА I.

Путешествіе и его послѣдствія.

Въ то время, когда начинается нашъ разсказъ, человѣкъ восемь или десять собралось въ залѣ "Чернаго Кабана" въ Лэнкэстерѣ, ожидая дилижанса, который долженъ былъ отвезти ихъ въ городъ У*, потому-что въ то время дилижансы одерживали верхъ надъ извощиками; и только недавно ульверстонская и кэрнфортская желѣзная дорога одержала верхъ надъ дилижансами и, несмотря на приливъ, сдѣлала пріятнымъ проѣздъ по пескамъ Морекэмбскаго Залива, по дорогѣ гораздо-болѣе безопасной, нежели зыбучій песокъ, въ которомъ нерѣдко дилижансы исчезали совсѣмъ.

Путешественники, кромѣ двухъ, были купцы города У* и фермеры Нижняго Фёрнесса, гдѣ столицей процвѣтающій городокъ У*. Эти путешественники были -- одии, какъ покупатели, другіе, какъ продавцы -- на большой ежегодной сырной ярмаркѣ въ Лэнкэстерѣ и разсуждали на фёрнесскомъ діалектѣ о различныхъ рыночныхъ превратностяхъ.

Остальные двое были, вопервыхъ, пожилая дама, сидѣвшая въ отдаленномъ углу комнаты на кончикѣ стула. Она наклонилась впередъ и облокотилась обѣими руками на большой синій зонтикъ, который, по своимъ огромнымъ размѣрамъ, очень могъ служить ей подпорой; вовторыхъ, живой маленькій господинъ, тоже перешедшій за средній возрастъ, который былъ столько же неугомонно-вертлявъ, сколько дама спокойна и тиха. Въ немъ все было въ движеніи: голова, руки, ноги, глаза, языкъ -- все, даже золотая цѣпь, которая, брянча, искала успокоенія на груди его и не находила. Онъ задавалъ безпрерывные вопросы всѣмъ и каждому и, не ожидая отвѣта, предлагалъ новые. Онъ бросалъ вопросительные взгляды на каждаго въ комнатѣ, шарилъ въ карманахъ своего сюртука, стучалъ ногами о коверъ и каждую минуту высовывалъ голову изъ дверей, освѣдомляясь, пересталъ ли идти снѣгъ. Ему ненужно было ждать отвѣта, еслибъ онъ даже имѣлъ привычку ждать чего-нибудь, потому-что вѣтеръ тотчасъ хлесталъ ему въ лицо хлопьями снѣга.

Наконецъ, на мостовой, покрытой снѣгомъ послышался стукъ колесъ. Подъѣхалъ дилижансъ. Фермеры и лавочники, несмотря на погоду, сѣли снаружи, благодаря своему крѣпкому сложенію и врожденной любви къ бережливости; степенная пожилая дама и неугомонный пожилой господинъ были единственными внутренними пассажирами.

Было уже темно; но пока дилижансъ катился по улицамъ, маленькій господинъ то высовывалъ лицо въ окно, когда они проѣзжали мимо освѣщенныхъ оконъ, то вдругъ опять отдергивалъ голову съ рѣзкимъ ворчаньемъ. Старая дама сквозь очки смотрѣла на него пристально, при дребезжащемъ свѣтѣ фонарей, спокойно удивляясь, поводимому, что придавало столько спазмодической дѣятельности членамъ ртутнаго джентльмена и желая знать до конца ли путешествія будутъ продолжаться его скачки и прыжки.

Когда дилижансъ, проѣхавъ городъ, выѣхалъ на открытую мѣстность, маленькій господинъ чаще сталъ выглядывать изъ окна, хотя снѣгъ, прилипшій къ стекламъ, не позволялъ ничего разсмотрѣть.

-- Вамъ бы лучше сидѣть спокойно, а то вы разобьете себѣ носъ! сказала старая лэди на грубомъ фёрнесскомъ діалектѣ.

-- Что вы сказали? Извините, не слыхалъ!

И съ джентльмена свалилась шляпа, къ счастью, въ карету же. Когда дилижансъ началъ переваливаться съ камня на камень, а самъ маленькій джентльменъ соскочилъ съ своего мѣста, чтобъ отворить окно, хотя ему не было никакой возможности глядѣть изъ окна въ эту минуту, потому-что дилижансъ такъ наклонился на одну сторону и съ такими скачками перепрыгивалъ по широкимъ камнямъ, что стоять рѣшительно не было никакой возможности.

Вдругъ толчки прекратились, дилижансъ выпрямился и покатился неслышно -- такъ внезапенъ былъ переходъ, такъ тихо движеніе, что точно будто они ѣхали по воздуху или не ѣхали вовсе, еслибъ вѣтеръ, со свистомъ врывавшійся въ окно, не удостовѣрялъ путешественниковъ, что они дѣйствительно ѣхали по землѣ.

-- Заприте-ка окно: я страдаю ревматизмомъ!

-- Господи помилуй! сказалъ маленькій джентльменъ, не обративъ вниманія на замѣчаніе, или не понявъ его, и высунувшись до половины изъ окна: -- это что такое? это что значитъ? эй! эй! куда мы ѣдемъ?

-- Къ чорту въ гости, если вы не затворите окно!

Не слыша этого, маленькій джентльменъ все глядѣлъ изъ окна и зрѣлище, которое онъ увидѣлъ, на этотъ разъ по-крайней-мѣрѣ, было достойно того упорства, съ какимъ онъ продолжалъ смотрѣть. Снѣгъ пересталъ, и хотя не было ни луны, ни звѣздъ, но бѣлый свѣтъ отъ покрытой снѣгомъ земли позволялъ ему видѣть безконечную долину, безъ заборовъ, безъ каменной стѣны для обозначенія собственности; гдѣ не виднѣлось ни домовъ, ни огней, а только неизмѣримое пространство снѣга. Дилижансъ скользилъ неслышно, какъ привидѣніе; колеса вертѣлись: движеніе очевидно было быстро, но слухъ не могъ уловить никакого шума, а между-тѣмъ вѣтеръ дико стоналъ и что-то очень-отдаленное и неизвѣстное ревѣло голосомъ глуше вѣтра, хотя не такъ громко. Небо казалось мрачно и рѣзко замыкалось черными тучами на безконечной долинѣ. И дилижансъ скользилъ въ темнотѣ до-тѣхъ-поръ, пока маленькій джентльменъ, который-было замолчалъ какъ бы отъ внезапнаго испуга, опять спросилъ:

-- Гдѣ мы? какъ это странно! вѣрно ѣдемъ по одной изъ нашихъ сѣверныхъ степей?

-- Нѣтъ, это не степь.

-- Не степь? А что же это такое?

-- Заприте окно и я вамъ скажу.

Стекло опустилось съ шумомъ.

-- Ну-съ?

-- Это пески!

-- Пески! какіе пески?

-- Какъ какіе? пески! сказала старая леди съ негодованіемъ.

-- Что? это... нѣтъ, не можетъ быть, развѣ это Морекэмбскій Заливъ? спросилъ старый джентльменъ, тихимъ голосомъ.

-- Да, да! пески Морекэмбскаго Залива!

Старый джентльменъ онѣмѣлъ отъ ужаса.

-- А я думалъ, сказалъ онъ наконецъ: -- что я ѣду въ мильнторнскомъ дилижансѣ, который не проѣзжаетъ мимо залива!

-- Попали не въ тотъ дилижансъ?

-- Кажется такъ, сказалъ плачевно маленькій человѣкъ.-- Здѣсь опасно путешествовать -- неправда ли?

-- Опасно? Да, да! говорятъ. Я знала многихъ и мужчинъ и женщинъ, которые были засыпаны пескомъ или поглощены моремъ. Вонъ какъ оно реветъ, точно лютый звѣрь ищетъ добычи!

-- Такъ это море я слышу налѣво?

-- Да! мы подъѣдемъ къ нему часа черезъ два.

Маленькій джентльменъ застоналъ.

-- Такъ, стало-быть, этотъ мошенникъ, что сидитъ тамъ, наверху,-- обманулъ меня? Я сказалъ ему, что желаю ѣхать въ У*, въ мильнторнскомъ дилижансѣ и далъ ему шиллингъ, чтобъ онъ указалъ мнѣ дорогу. Задамъ же я ему! Я засажу его въ тюрьму, какъ плута и обманщика. Вотъ посмотрите, если я этого не сдѣлаю!

Говоря такимъ образомъ, онъ опять опустилъ окно, въ которое ворвался сильный порывъ вѣтра и вмѣстѣ съ нимъ отдаленный ревъ моря. Придя въ отчаяніе при этомъ звукѣ, маленькій джентльменъ высунулся въ окно и закричатъ:

-- Кучеръ, стой! Я протестую противъ этого. Стой сію минуту, или я подамъ на тебя просьбу, что ты противъ моей воли вовлекъ меня въ опасность. Стой, говорю тебѣ!

-- Развѣ вы хотите, чтобъ я высадилъ васъ здѣсь, сэръ, въ самую глубь песку? спросилъ кучеръ, спокойно вынимая сигару изо рта:-- прытко придется вамъ бѣжать, чтобъ улепетнуть отъ прилива. Можетъ вы хотите попробовать, только знаете ли вы дорогу-то, какъ слѣдуетъ?

-- Нѣтъ, нѣтъ! Отвези меня назадъ въ Лэнкэстеръ. Отвези, или...

-- Нельзя! отвѣчалъ кучеръ, ударивъ по лошадямъ, какъ бы желая этимъ показать, что разсуждать больше нечего.

Джентльменъ опустился на свое мѣсто, заперъ окно и молчалъ нѣсколько минутъ. Страхъ какъ-будто совсѣмъ выбилъ изъ него неугомонность. Его самонадѣянность и важность исчезли и осталось только любопытство. Наконецъ дилижансъ покатился по дорогѣ, на которой, хотя она и покрыта была снѣгомъ, однако, на ней стукъ колесъ слышался сильнѣе, нежели тамъ, гдѣ дилижансъ ѣхалъ до-сихъ-поръ.

-- Наконецъ спасены! воскликнулъ онъ и опять высунулъ голову въ окно.

Не совсѣмъ, однако, было дурно на этихъ пескахъ, могло быть гораздо-хуже, и онъ весело потеръ себѣ руки, когда огонь изъ-оконъ гостиницы мелькнулъ ему въ глаза.

-- Мы еще не совсѣмъ проѣхали пески, сказала старая леди:-- еще остается шесть миль.

Маленькій джентльменъ выскочилъ изъ кареты, удостовѣрился въ справедливости словъ старой леди и узналъ, что онъ можетъ остаться тутъ до слѣдующаго утра и доѣхать до мѣста своего назначенія, сдѣлавъ объѣздъ въ восьмнадцать миль; но кучеръ увѣрилъ его, что опасности нѣтъ никакой, или, по-крайней-мѣрѣ, очень-мало, если онъ будетъ продолжать свое путешествіе въ этомъ дилижансѣ. Это увѣреніе, впрочемъ, имѣло бы мало вліянія на мнѣніе этого недовѣрчиваго и робкаго "чужестранца", какъ его называли всѣ его спутники, еслибъ онъ не торопился окончить важное дѣло, для котораго одинъ день замедленія могъ надѣлать большихъ бѣдъ.

Подкрѣпивъ себя стаканомъ грога, онъ покорился своей участи и сидѣлъ молча, пока дилижансъ опять не покатился неслышно по пескамъ. Онъ началъ считать свою спутницу ворчуньей, между-тѣмъ, какъ она, съ своей стороны, обидѣвшись его дерзкимъ любопытствомъ въ Лэнкэстерѣ, позволила себѣ маленькую сѣверную месть, напугавъ его порядкомъ, не очень, однако, преувеличивъ истину.

Болѣе для того, чтобъ поговорить, нежели изъ боязни, онъ спросилъ:

-- А бывали несчастія на этихъ пескахъ недавно?

-- А какъ же! Не далѣе, какъ двѣ недѣли назадъ, Билль Сайкисъ, парень лѣтъ сорока, утонулъ, какъ крыса въ мѣшкѣ: залило приливомъ. Хорошій человѣкъ былъ Билль, добрый мужъ и добрый отецъ; жена слышала, какъ онъ кричалъ и звалъ на помощь.

-- Что это опять съ вами?

Это восклицаніе было вызвано крикомъ ея спутника, который, бросивъ безпокойный взглядъ въ окно, взвизгнулъ отъ ужаса и закрылъ лицо обѣими руками.

Какъ ни мимолетенъ былъ этотъ взглядъ, его было достаточно, чтобъ показать ему, какъ глубоко погружался дилижансъ въ воду, которая доходила уже почти до окна. Земли почти совсѣмъ не было видно, внутри дилижанса было темно, только вдали виднѣлась узкая полоса снѣга, рѣзко отдѣлявшаяся отъ мрачнаго пространства, разстилавшагося кругомъ, а маленькій джентльменъ узналъ хорошо, что это пространство -- вода.

-- Перестаньте! какъ вамъ не стыдно! мы скоро доѣдемъ!

Но этому счастливому предсказанію не суждено было исполниться; въ эту самую минуту послышался крикъ и брызги воды, и дилижансъ опускался все ниже и ниже, а волны ревѣли и шипѣли со всѣхъ сторонъ и заливали все сверху и снизу съ ужасной быстротой.

-- Ну, теперь, можете кричать... мы погибли! Прими, Господь, наши души!

Положеніе было дѣйствительно опасно. Дверцы и окна были заперты и выйти казалось невозможно; а еслибъ онѣ были открыты, это послужило бы только къ тому, чтобъ впустить скорѣе воду, которая уже нахлынула со всѣхъ сторонъ. Неправильность въ приливѣ, довольно-обыкновенная въ Морекэмбскомъ Заливѣ, вырыла глубокую, огромную яму въ каналѣ, именно тамъ, гдѣ долженъ былъ ѣхать дилижансъ, и хотя Билль Дэвисъ, караульный, подъѣзжалъ къ самому берегу, чтобъ предостеречь кондуктора, голосъ его нельзя было разслышать посреди плеска воды, воя вѣтра и громкихъ криковъ пассажировъ.

Безуменъ былъ крикъ маленькаго джентльмена, усердны его молитвы и ужасны проклятія, когда надежда на спасеніе становилась все несбыточнѣе. Онъ крѣпко уцѣпился за свою спутницу, объявилъ, что онъ не можетъ умереть, не исполнивъ одного важнаго порученія; умолялъ спасти его, увѣряя, что онъ сообщитъ ей свою тайну и кончилъ потокомъ богохульственныхъ ругательствъ и молитвъ почти столь же святотатственныхъ.

Отчаянно вырывалась изъ его рукъ старая леди. Наконецъ она успѣла наклониться къ окну и выбить стекло своимъ зонтикомъ; потомъ налегла на дверь всею своею тяжестью, съ прибавленіемъ тяжести маленькаго джентльмена, все цѣплявшагося за ея платье; дверь уступила, и они оба упали въ воду. Къ-счастью для нихъ, что случилось такъ, потому-что въ эту самую минуту Уиллъ Уигсби, плававшій какъ дельфинъ, и два наружные пассажира подоспѣли на помощь старой леди и маленькому джентльмену, которые очутились на рукахъ друзей и оба были спасены отъ смерти.

Маленькаго джентльмена, промокшаго насквозь съ глазами и носомъ, набитыми пескомъ, посадили на лошадь Уилли Дэвиса. Песочная Таверна находилась подъ-рукою: тотчасъ было подано теплое питье и сухая одежда, между-тѣмъ, какъ несчастный дилижансъ вытаскивали изъ воды. Старая леди была такъ близко отъ своего дома, что не согласилась остаться въ тавернѣ, а джентльменъ, закутанный въ фланель, объявилъ рѣшительное намѣреніе ѣхать дальше, такъ-какъ до У* оставалось только двѣ мили и песковъ уже не надо было проѣзжать.

Черезъ нѣсколько минутъ они пріѣхали на городской рынокъ, остановились въ гостиницѣ, гдѣ старую леди ждала повозка, а джентльменъ, сдѣлавъ распоряженіе насчетъ своего мокраго платья и приказавъ, въ которомъ часу разбудить его, забылъ ужасы этой ночи подъ теплымъ одѣяломъ.

ГЛАВА II.

Посѣщеніе замка.

На слѣдующее утро нашъ путешественникъ всталъ рано. Поспѣшно позавтракавъ, онъ написалъ нѣсколько писемъ, которыя если судить по торопливости, съ какою онъ писалъ, и небрежности, съ какою кидалъ ихъ въ сторону, какъ-только оканчивалъ, были, вѣроятно, неважнаго содержанія.

Наконецъ маленькій джентльменъ остановился, задумчиво подперъ рукою подбородокъ, лукаво улыбнулся и написалъ это короткое посланіе:

"Многоуважаемый сэръ.

"Я доѣхалъ послѣ большихъ затрудненій и опасностей. Я ѣхалъ прошлую ночь по опаснымъ пескамъ Морекэмбскаго Залива, которые вполнѣ поддерживали своіо вѣроломную репутацію. Послѣ довольно-благополучнаго пути, мы вдругъ погрузились въ воду и были спасены только чудомъ, если только чудеса существуютъ или существовали когда-нибудь. Не объ этомъ, однако, хочу я говорить, будучи вполнѣ увѣренъ, несмотря на доброту вашего сердца и характера, какъ ни важны должны вамъ казаться непріятности, случающіяся въ жизни такого ничтожнаго человѣка, какъ вашъ покорнѣйшій слуга. Вчера такъ случилось, что всѣ мои спутники были уроженцы этой области, и хотя я не имѣлъ случая дѣлать разспросовъ, ихъ наружность и обращеніе позволили мнѣ составить достаточныя догадки насчетъ главнаго предмета моихъ розъисковъ: это несвѣдующій, необразованный, полуварварскій народъ. Разговоръ ихъ невозможно понять; и если они умѣютъ писать -- въ чемъ по многому сомнѣваюсь -- ихъ орѳографія должна соотвѣтствовать ихъ разговору. Въ этомъ заключается моя надежда. Необходимо, разумѣется, формы ради, сдѣлать пустые розъиски о законныхъ наслѣдникахъ уэлльскаго помѣстья; но если имя будетъ соотв ѣ тствовать тому, которое упомянуто въ зав ѣ щаніи, разъисканія можно прекратить; и судя по тому, что я видѣлъ, то, разумѣется, я узнаю болѣе впослѣдствіи: нечего опасаться съ этой стороны, если люди, которыхъ я отъискиваю, окажутся похожими на ваше описаніе и на тѣ типы туземнаго характера, которые я видѣлъ.

"Имѣю честь быть, многоуважаемый сэръ, вашъ нижайшій и покорнѣйшій слуга,

Маркъ Микинсъ.

" Сэру Джошуа Уэгестфэру, баронету, и проч., и проч."

Самодовольно взглянувъ на это многословное посланіе, мистеръ Микинсъ (мы теперь знаемъ, какъ его зовутъ) старательно запечаталъ, подписалъ адресъ, позвонилъ въ колокольчикъ, велѣлъ подать вина и позвать хозяина.

Когда хозяинъ явился, мистеръ Микинсъ попросилъ его сѣсть, налилъ ему стаканъ вина и начать слѣдующій разговоръ:

-- Кажется, у васъ здѣсь пріятное сосѣдство?

-- Очень-пріятное, то-есть лѣтомъ; но въ это время года довольно-скучно.

-- А много старинныхъ фамилій живетъ здѣсь?

-- Живутъ Лоутерсы изъ Уайтчэвена, Кэвендиши изъ Гулькера, Пеннистоны изъ Мёнкэстера, Брэддили изъ аббатства, Гэлези изъ Бэрдси, Мачелли изъ Пеннибрига и много еще другихъ.

-- А, прекрасный округъ и много прекрасныхъ фамилій! А знаете вы Доррелей?

-- Никогда не слыхалъ.

-- Странно! Я слышатъ, что они поселились здѣсь.

-- Доррели? Доррели! Вы говорите о Дёрреляхъ бексайдскихъ и петтердэльскихъ?

-- Нѣтъ, кажется, не они (онъ вздрогнулъ при этомъ).-- Имена совсѣмъ не тѣ, хотя нѣсколько похожи. Что такое съ Дёррелями? Кто-нибудь изъ нихъ живъ?

-- Имени этого уже никто не носитъ; но многіе изъ этой фамиліи еще живы. Вотъ мистеръ Стаунтонъ: мать его была урожденпая Дёррель, но она умерла.

-- А изъ дѣтей покойнаго мистера Дёрреля изъ Гоу-гоуза изъ Бексайда... кажется, вы такъ назвали это мѣсто? еще живы?

-- Я не называлъ Гоу-гоуза, сэръ, хотя точно такъ называлось его мѣсто жительства. Вы вѣрно слышали о Дёрреляхъ прежде?

-- О, совсѣмъ нѣтъ! Мнѣ показалось, что вы сказали, что у мистера Доррелля, то-есть Дёрреля, я хотѣлъ сказать, не осталось въ живыхъ дѣтей?

-- Я не говорилъ этого, сэръ. У покойнаго мистера Дёрреля было только трое дѣтей -- дочери; всѣ вышли замужъ, одна умерла, мать мистера Стаунтона; ее звали Элленъ, она вышла за джентльмена съ юга и сдѣлала прекрасную партію. Но другія вышли ниже своего званія, хотя мужья ихъ были джентльмены-фермеры.

-- Джентльмены-фермеры. Какъ это? они отдавали въ аренду свою семлю и жили на эти деньги?

-- Нѣтъ; но могли бы, еслибъ хотѣли, только они неслишкомъ-сильны въ денежныхъ дѣлахъ; но добрѣе фермера Раулинсона и фермера Киркби нѣтъ людей на свѣтѣ.

-- А! Раулинсонъ и Киркби! не мужья ли это двухъ миссъ Дёррель, оставшихся въ живыхъ? А жены еще живы?

-- Живы, сэръ, и, кажется, долго проживутъ.

-- Какого рода эти женщины?

-- Были, я слышалъ, хороши собою въ молодости; но этому уже такъ давно, что никакъ нельзя подумать, что онѣ были когда-нибудь хороши и молоды.

Хозяинъ самъ расхохотался надъ своей шуткой, а мистеръ Микинсъ то же разсмѣялся, для компаніи, бросая вопросительные взгляды изъ своихъ быстрыхъ глазъ.

-- Я спрашиваю не о томъ, какое воспоминаніе сохранилось о ихъ наружности въ памяти старожиловъ, но образованы ли онѣ и умны ли?

-- Довольно-умны, по-крайней-мѣрѣ мистрисъ Раулинсонъ, хотя, говорятъ, сестра ея странная и вѣтренная женщина. Я ее не знаю, но не думаю, чтобъ она была образована. Встарину было вовсе не въ модѣ обучать женщинъ.

-- Мистрисъ Раулинсонъ, кажется, живетъ недалеко отъ города?

-- Вы, какъ видно, все знаете объ этой фамиліи, сэръ?

-- О, нѣтъ! Я слышалъ это въ дилижансѣ въ прошлую ночь. Кто-то разсказывалъ о ней анекдоты и подшучивалъ надъ ней.

Читатель можетъ судить справедливо ли это.

-- Какъ это языкъ у нихъ повернулся, потому-что, хотя наружность у ней грубая, но немногія женщины такъ уважаются, какъ мистрисъ Раулинсонъ.

-- Какъ далеко ея домъ?

-- Съ милю будетъ, если черезъ поле; а если мимо квакерскаго дома, то мили полторы.

-- Не-уже-ли квакеры пробрались и въ эти отдаленныя мѣста?

-- Какъ, сэръ, развѣ вы не знаете, что они и развелись-то отсюда? Этотъ квакерскій домъ былъ выстроенъ первый. Джорджъ Фоксъ проповѣдывалъ и жилъ въ томъ самомъ домѣ, гдѣ теперь живетъ мистрисъ Раулинсонъ.

-- Въ-самомъ-дѣлѣ! Меня сильно интересуютъ религіозное движеніе, и очень-пріятно было бы увидѣть тотъ домъ, въ которомъ Джорджъ Фоксъ провелъ столько лѣтъ своей неоцѣненной жизни, тотъ домъ, гдѣ теперь живетъ мистрисъ Раулинсонъ. Нельзя ли достать проводника: я чужой въ здѣшнемъ краю.

-- Ничего не можетъ быть легче.

Хозяинъ вышелъ и привелъ того самаго Уилля Уигсби, который, наканунѣ былъ причиною мученій мистера Микинса. Однако, хотя онъ вовлекъ въ опасность этого джентльмена, но загладилъ эту вину избавивъ его отъ смерти и такимъ образомъ возвративъ обществу одного изъ самыхъ уважаемыхъ его членовъ, если не одно изъ самыхъ блистательныхъ украшеній: вслѣдствіе чего этотъ достойный джентльменъ смягчился и изъявилъ согласіе воспользоваться предложенными услугами Уигсби.

Они тотчасъ отправились въ старый замокъ, и такъ-какъ мистеръ Микинсъ и пріятель нашъ, Уиллъ, оба были любознательнаго характера и скорѣе расположены собирать нежели сообщать свѣдѣнія, они говорили очень-много, а отъ нихъ узнавали мало.

-- Вы изъ Лондона, сэръ?

-- Я былъ въ Лондонѣ недѣлю назадъ.

-- Говорятъ, это ужасно большой городъ, больше нашего Карлиля.

-- Еще бы! Какое это дикое мѣсто! воскликнулъ мистеръ Микинсъ, когда, проѣхавъ поле, они достигли до опушки густаго лѣса, гдѣ дорога, извиваясь круто, вела къ широкому ручью, ревѣвшему внизу.

-- Дикое мѣсто, сэръ? А я видалъ мѣста такія, гдѣ не встрѣтишь ни одного деревца, ни одной травки. Но это мѣсто пользуется дурной славой.

-- Дурною славою? это почему?

-- Видите вы это дерево, вѣтви котораго висятъ словно ледяныя сосульки? На этомъ деревѣ повѣсился Роулинсонъ, дѣдъ нынѣшняго, двадцать-восьмаго декабря, и если вамъ случится въ этотъ день проходить мимо, вы непремѣнно увидите, какъ онъ виситъ на вѣтви. Но это еще не все. Въ каждомъ мѣстечкѣ въ этой долинѣ являются привидѣнія: вонъ тамъ пляшутъ въ бурныя ночи бѣлыя дамы и бѣснуются до самаго разсвѣта. Но самую страшную исторію разсказалъ мнѣ Гэрри Кристоферсонъ. Онъ ѣздилъ на ярмарку зимою и пировалъ тамъ съ дѣвушками, угощалъ ихъ орѣхами, пряниками, пирожнымъ и плясалъ съ ними до упаду. Было уже такъ поздно, когда онъ ушелъ изъ города, что онъ пошелъ кратчайшей дорогой, здѣсь. Ночь была ясная. Луна такъ и сіяла. Въ полночь шелъ онъ этимъ лѣсомъ и стало вдругъ ему страшно. Вѣтра совсѣмъ не было, но одежда на немъ такъ и поднималась. Вдругъ видитъ онъ, что къ нему идетъ какой-то парень, съ узломъ подъ рукою. Гэрри идетъ-себѣ смѣло, да повстрѣчавшись съ парнемъ и говоритъ: "здравствуйте! счастливый путь!" А тотъ ему въ отвѣтъ: "здравствуйте!" Гэрри-то глядитъ, а парень-то несетъ свою голову подъ-мышкой! Ха! ха!_ха!

-- Вѣроятно, онъ былъ пьянъ и увидѣлъ свою тѣнь и слышалъ свой собственный голосъ. Но мнѣ, кажется, что вы сами не вѣрите привидѣніямъ, Уигсби.

-- Не вѣрю привидѣніямъ?

-- Я полагаю такъ, потому-что вы смѣетесь надъ приключеніемъ вашего пріятеля.

-- Я и самъ не знаю, вѣрю я или нѣтъ, но знаю только, что, три года назадъ, братъ мой Недъ и двое или трое нашихъ молодыхъ парней проходили мимо паркерской аллеи (домъ этотъ стоялъ давно пустой), и какъ только мы подошли къ этому мѣсту, мы закричали -- насъ было много и нестрашно -- "паркерская аллея! паркерская аллея!" Но какъ мы раскаялись. Только-что эти слова сорвались у насъ съ губъ, какъ вдругъ въ пустомъ домѣ завизжали и завыли такъ, что у насъ ноги подкосились и волосы стали дыбомъ отъ ужаса. Я никогда въ жизни не слыхалъ такихъ звуковъ и надѣюсь, не услышу никогда, опять. А какъ мы побѣжали! Мы не останавливались до-тѣхъ-поръ, пока добѣжали до города, и даже тамъ все слышали позади насъ вой! Такіе бѣшеные дьявольскіе звуки не могли выходить изъ человѣческаго горла -- въ этомъ не увѣритъ меня никто!

-- Ну, Уигсби, сказалъ мистеръ Микинсъ, послѣ нѣкотораго молчанія:-- вы совсѣмъ не такъ умны, какъ я предполагалъ.

-- Можетъ быть, можетъ быть. У насъ у всѣхъ есть какое-нибудь слабое мѣстечко.

-- А мое вы нашли?

-- Нашелъ или нѣтъ, не скажу, а скажу только -- не въ обиду вамъ -- что и вамъ самимъ это неизвѣстно.

Они уже прошли долину, замкнутую со всѣхъ сторонъ деревьями; отворивъ калитку, они вошли на дворъ, обширныя строенія котораго, довольно-ветхія, обнаруживали упадавшее благосостояніе. Скоро дошли они до дома, высокаго, сѣраго зданія, съ многочисленными башнями и безчисленными окнами, сдѣланными очень-высоко и какъ ни попало, безъ малѣйшаго вниманія къ симетріи, между-тѣмъ, какъ въ нижнемъ этажѣ широкія, выпуклыя окна выдавались тамъ и сямъ въ такомъ же восхитительномъ безпорядкѣ. Съ перваго взгляда было очевидно, что домъ былъ выстроенъ для тѣхъ, кто въ немъ жилъ, а не для глазъ посторонняго дилеттанта, или знатока.

Мистеръ Микинсъ не даромъ пожилъ на свѣтѣ: онъ имѣлъ нѣсколько способовъ судить о характерѣ, относительно котораго непосвященные находились въ глубокомъ невѣдѣніи. Самый малый признакъ много объяснялъ ему. Быстрымъ взоромъ онъ примѣтилъ все: разбитыя стекла, поправки, въ которыхъ нуждалась дверь риги и эксцентричный характеръ всей архитектуры.

Осмотрѣвъ все, онъ два раза кашлянулъ, тихо и совсѣмъ не такъ, какъ человѣкъ простудившійся; потомъ два или три раза кивнулъ головою, какъ бы говоря: "этого довольно! этого довольно!" а потомъ потеръ себѣ руки съ какимъ-то спокойнымъ торжествомъ.

Но кто опишетъ его удивленіе, когда вдругъ взрывъ самаго громкаго хохота раздался изъ того дома, къ которому онъ приближался?

Взглянувъ на своего спутника, онъ увидѣлъ, что хотя ни одинъ мускулъ на лицѣ плута не шевелится, все его тѣло тряслось отъ внутренней веселости.

Чрезвычайно разсердившись и между-тѣмъ приведенный въ крайнее недоумѣніе, маленькій джентльменъ прямо направился къ двери, не дѣлая вопросовъ, громко постучался, былъ встрѣченъ дѣвушкой, добродушныя черты которой тоже ухмылялись, и тотчасъ введенъ въ домъ, не размѣнявшись съ служанкой ни однимъ словомъ.

Но что возбудило смѣхъ, что случилось съ мистеромъ Микинсомъ въ старомъ замкѣ и какъ онъ исполнилъ секретное порученіе, мы не скажемъ въ этой главѣ: пусть читатель научится ждать, какъ мы къ его услугамъ учимся трудиться, и онъ узнаетъ все.

ГЛАВА III.

Секретное порученіе.

"Что значитъ все это?" спрашивалъ самъ себя мистеръ Микинсъ, очутившись одинъ въ гостиной, полъ которой, непокрытый ковромъ, и стѣны были изъ чернаго дуба, и свѣтились какъ зеркало. Испугъ смѣнилъ негодованіе, когда въ головѣ маленькаго джентльмена мелькнула мысль, что секретное порученіе, данное ему, было открыто и приняты мѣры разстроить его успѣхъ. Присутствія его, вѣроятно, ожидали, судя по безцеремонному пріему, съ какимъ его впустили въ домъ. Но кто же могъ проникнуть въ его сердце и прочесть тамъ его тайну?

Нѣтъ, она была въ безопасности, безъ всякаго сомнѣнія, въ безопасности.

Однако, должно-быть, случилась какая-нибудь странная ошибка, потому-что, не говоря ни слова о баринѣ и барынѣ, дѣвушка, впустившая его, оставила его предаваться размышленіямъ, какъ-будто онъ былъ ожидаемымъ гостемъ. Что, если, во время жестокой неизвѣстности и страха прошлой ночи, у него вырвались слова, пробудившія подозрѣніе въ этихъ необыкновенно-хитрыхъ, хотя и неотесаныхъ сѣверянахъ. Одна мысль объ этомъ была страшной мукой. Маленькій джентльменъ застоналъ; потъ выступилъ у него на лбу; онъ торопливо ходилъ взадъ и впередъ, свирѣпо смотря изъ окна на большую бѣлую утку, которая качалась на одной ногѣ, и бормоталъ:

"Три тысячи фунтовъ стерлинговъ потеряно, три тысячи фунтовъ потеряно, совершенно потеряно, разомъ и навсегда... Гм! Это невозможно. Я не могъ сдѣлать такой мерзости, чтобъ проговориться; я умеръ бы скорѣе."

Только-что онъ пересталъ говорить, потому-что мистеръ Микинсъ, подобно многимъ пустымъ людямъ -- которые принимаютъ умѣнье составлять планы за глубину мышленія, и считаютъ таинственность симптомомъ тонкости -- имѣлъ неловкую привычку думать вслухъ, какъ услыхалъ повтореніе громкаго смѣха, которому, очевидно, вторили многіе голоса. Немедленно постѣ этого дверь отворилась настежь и пожилой человѣкъ, великанъ ростомъ, съ сѣдыми волосами, поспѣшно вошелъ въ комнату съ лицомъ, раскраснѣвшимся отъ смѣха. Онъ ударилъ по плечу мистера Микинса такъ, что у того даже выступили на глазахъ слезы, и сдѣлавъ нѣсколько неудачныхъ попытокъ удержаться отъ смѣха, наконецъ проговорилъ:

-- Не обижайтесь, не обижайтесь. Хи-хи-хи!

И старикъ не могъ продолжать отъ новаго взрыва хохота, отъ котораго совершенно прервался его голосъ.

Подождавъ, пока смѣхъ старика нѣсколько утихъ, мистеръ Микинсъ, все еще стоявшій, замѣтилъ шопотомъ, который своей холодной вѣжливостью какъ-будто дѣлалъ упрекъ старому фермеру за его безцеремонную грубость, и въ то же время выражалъ чувство оскорбленнаго достоинства:

-- Извините, сэръ; но я нахожусь въ такомъ же невѣдѣніи относительно причинъ вашей веселости, какъ вы, относительно причинъ моего посѣщенія.

-- Не обижайтесь, сэръ, никогда тѣмъ, гдѣ нѣтъ намѣренія обидѣть... Хи-хи-хи! и вы говорите, что не знаете надъ чѣмъ я смѣюсь... ха-ха-ха!

-- Увѣряю васъ, что я нахожусь въ совершенномъ невѣдѣніи насчетъ этого интереснаго предмета.

-- Ха-ха-ха! право я умру отъ смѣха, закричалъ старикъ, который задыхался отъ хохота, потрясавшаго всю его гигантскую фигуру.

-- Я полагаю, что мнѣ лучше уйдти, пока вы оправитесь отъ веселости, которая составляетъ для меня величайшую тайну, сказалъ маленькій джентльменъ, стараясь принять обиженный видъ, но вмѣсто того выражая на лицѣ недоумѣніе и испугъ.

-- Садитесь, садитесь. Когда я начинаю хохотать такъ ужь конца нѣтъ, не могу остановиться.

Новый взрывъ хохота, послѣ котораго старикъ подошелъ къ двери и велѣлъ Бетси принести сыру и стараго элю.

Мистеръ Микинсъ тотчасъ ожилъ.

-- Смиренно прошу у васъ извиненія, началъ старикъ тономъ, наполненнымъ достоинства.-- Я знаю не хуже всякаго другаго принимать, какъ слѣдуетъ, гостя; но мы, здѣшніе, иногда бываемъ несовсѣмъ учтивы, а ваше приключеніе такое забавное. Хи-хи-ха!

Когда онъ опять пересталъ хохотать, мистеръ Микинсъ началъ:

-- Увѣряю васъ, я нахожусь въ совершенномъ невѣдѣніи насчетъ причины вашей веселости. Я совершенно чужой въ этой сторонѣ и, схѣдовательно, ваша веселость не можетъ относиться ко мнѣ; это совершенно невозможно, такъ-какъ я пріѣхалъ только вчера. Я между-тѣмъ, вы, кажется,-- ожидали кого-то, потому-что, какъ только я постучался въ дверь, меня тотчасъ впустили, не спросивъ, ни какъ меня зовутъ, ни по какому дѣлу я пришелъ.

-- Что намъ за нужда до имени и дѣлъ?

-- Совсѣмъ никакой, еслибъ вашемъ гостемъ былъ старый знакомый или другъ; но я ни то, ни другое и слѣдовательно...

-- Я знаю это очень-хорошо. Ну, такъ что жъ?

-- Ну, такъ я ничего не могу понять. Увѣряю васъ, что тутъ должна быть ошибка, потому-что...

-- Никакой нѣтъ ошибки, кой чортъ! Хи-ха-ха! сказалъ положительно старикъ.

-- Но, любезный сэръ, разсудите: невозможно, чтобъ вы знали меня или что-нибудь касающееся до меня. Ваша веселость, безъ всякаго сомнѣнія, имѣющая основаніе въ вашихъ собственныхъ мысляхъ, не можетъ имѣть никакого отношенія къ моимъ дѣламъ, хотя мое присутствіе здѣсь, очевидно, служитъ причиною ея, такимъ или другимъ образомъ, который составляетъ для меня совершенную тайну.

-- Не говорите этого, не говорите, или вы опять заставите меня расхохотаться, умолялъ старикъ.-- Вотъ что значитъ старость, прибавилъ онъ чрезъ минуту:-- нельзя и посмѣяться, какъ бывало въ молодости. Моя старая голова разболѣлась отъ того, что я такъ много хохоталъ.

-- Увѣряю васъ, что тутъ должна быть какая-нибудь ошибка.

-- Никакой ошибки, никакой! Наша Селли никогда не ошибается.

-- Не оспоривая ея непогрѣшимости, я увѣренъ, что я долженъ составлять исключеніе въ этомъ правилѣ. Пора уже мнѣ объяснить мое намѣреніе. Я очень интересуюсь всѣми религіозными воспоминаніями, и узнавъ въ это утро -- только въ это утро, что Джорджъ Фоксъ, основатель общества "Друзей", жилъ въ этомъ домѣ, я взялъ смѣлость пріѣхать къ вамъ, въ надеждѣ, что у васъ, можетъ-быть, есть какое-нибудь преданіе или какая-нибудь мебель, принадлежавшая этому достойному старику, которая окажется чрезвычайно-интересной для меня. Увѣряю васъ, что я не имѣлъ другой причины пріѣхать, кромѣ этой...

-- Кромѣ этой? спросилъ старинъ, въ свою очередь, очевидно удивленный.

-- Никакой другой, кромѣ того, что я желалъ бы поговорить съ вашей женой.

-- Съ моей женой? Вотъ въ томъ-то и дѣло! Ха-ха-ха! съ моей женой!

-- Но, любезный сэръ, въ этомъ нѣтъ ничего такого, что могло бы возбуждать вашъ смѣхъ, настаивалъ маленькій человѣкъ, совершенно потерявшій терпѣніе, но нисколько ненамѣревавшійся отказаться отъ своей дѣли.-- Конечно, можно желать видѣть домъ, въ которомъ столько лѣтъ жилъ и трудился такой замѣчательный человѣкъ, какъ Джорджъ Фоксъ, не возбуждая смѣха. Я желалъ бы говорить съ вашей женой...

-- Стойте!... не приводилось мнѣ видѣть такого смѣшнаго человѣка. Не говорите ничего больше, не говорите! или я задохнусь отъ смѣха, я схожу за женою...

И говоря такимъ образомъ, онъ ушелъ хохоча во все горло, и скоро воротился съ служанкой, которая несла подносъ съ вышеупомянутой провизіей и съ разными напитками. Позади шла старая леди, которая оказалась, какъ мистеръ Микинсъ увидѣлъ съ перваго взгляда, его спутницей прошлой ночи. Она спокойно вошла въ комнату съ такимъ же серьёзнымъ лицомъ какъ и прежде, безъ малѣйшей улыбки, кромѣ легкаго подергиванія губъ. Какъ и прежде, старая леди бросала рѣзкіе вопросительные взоры сквозь свои роговыя очки... Удивленіе, съ какимъ мистеръ Микинсъ узналъ старую леди при такихъ измѣнившихся обстоятельствахъ, можно было простить ему, принявъ въ соображеніе всѣ обстоятельства. Въ одну минуту все объяснилось. Несчастное приключеніе прошлой ночи разсказывалось въ десятый разъ, со всѣми смѣшными подробностями, всѣмъ домашнимъ именно въ ту самую минуту, какъ пришелъ мистеръ Микинсъ. Вотъ въ чемъ заключалась тайна смѣха старика.

Маленькій джентльменъ увидѣлъ это въ одну минуту; увидѣлъ также, какимъ образомъ это можетъ помочь его умыслу, и приготовился воспользоваться выгодами, не теряя времени. Онъ задрожалъ отъ удовольствія, увидѣвъ предъ собою свою спутницу, которая напомнила ему объ опасностяхъ, осаждавшихъ его путь; но эти самыя опасности были драконами, караулившими накопленное сокровище; и такъ-какъ онъ преодолѣлъ эти опасности, и особенно такъ-какъ ихъ уже болѣе не было, онъ скоро подавилъ свое волненіе, при этомъ внезапно-возобновленномъ воспоминаніи, и спѣшилъ извлечь пользу изъ знакомства, такъ кстати сдѣланнаго, хотя оно началось подъ самыми зловѣщими предзнаменованіями. Прежде чѣмъ мистеръ Микинсъ приступилъ къ закускѣ, которую, между-тѣмъ, поставили передъ нимъ, онъ обратился къ старой леди.

-- Я осмѣлился, сударыня, узнавъ, что вы живете такъ близко отъ города, въ которомъ у меня есть дѣла, засвидѣтельствовать вамъ мое уваженіе и узнать, какъ вы себя чувствуете помѣ этого непріятнаго приключенія, которое, какъ ни смѣшно кажется теперь, могло бы кончиться трагически.

-- Я здорова, благодарю васъ. А вы... надѣюсь, не очень страдали? прибавила мистрисъ Раулинсонъ.

И ея губы непримѣтно задрожали.

-- Нисколько, нисколько! Ночь спокойнаго сна сдѣлала изъ меня совершенно другаго человѣка, сказалъ торопливо мистеръ Микинсъ, желая перемѣнить предметъ разговора.-- Я слышалъ сегодня утромъ отъ хозяина той гостиницы, гдѣ я остановился, что въ этомъ домѣ знаменитый Джорджъ Фоксъ жилъ нѣсколько времени. Не осталось ли послѣ него какихъ вещей?

-- Вотъ эти два кресла принадлежали одно ему, другое его женѣ.

Мистеръ Микинсъ тотчасъ всталъ, и хотя ротъ у него былъ набитъ сыромъ, онъ подошелъ къ указанному мѣсту, разсмотрѣлъ рѣдкости съ высокими спинками, съ толстыми ручками, съ прочными ножками, которыя, будучи сдѣланы изъ дуба и казавшіяся очень-неудобными, имѣли квакерскую и почтенную наружность. Лицемѣръ притворился, будто его пожираетъ любопытство, сдѣлалъ нѣсколько вопросовъ, не ожидая отвѣта, по своей привычкѣ, и кончилъ восторженными похвалами Джорджу Фоксу и основанному имъ обществу.

-- Были вы когда на квакерскомъ митингѣ? освѣдомился мистеръ Раулинсонъ.

-- Никогда, хотя многіе изъ моихъ друзей принадлежатъ-къ этому обществу.

Это, разумѣется, былъ пасквиль на общество "Друзей"; но мистеръ Микинсъ какъ-то забралъ себѣ въ голову, что его хозяинъ и хозяйка если сами не были "Друзьями", то, должно быть, имѣли родственниковъ или предковъ, принадлежащихъ къ этому сословію; онъ старался говорить о нихъ такъ благопріятно, какъ позволяло его совершенное невѣдѣніе о ихъ обычаяхъ.

-- Отсюда недалеко есть домъ митинга. Тамъ они собираются и сидятъ больше часа, мужчины съ шляпами на головахъ, а женщины повѣсятъ головы и вздыхаютъ. Потомъ проповѣдникъ начинаетъ зѣвать, а тамъ кричать... но эти квакеры добрые люди и хорошіе сосѣди.

-- Я не сомнѣваюсь въ этомъ, сказалъ мистеръ Микинсъ такимъ равнодушнымъ тономъ, который дурно согласовался съ его недавнимъ энтузіазмомъ.

-- Кстати, мистрисъ Раулинсонъ, говоря о томъ и о сёмъ съ хозяиномъ гостиницы сегодня утромъ, я узналъ, что ваша дѣвическая фамилія похожа нѣсколько на фамилію одного моего стараго знакомаго. Могу я спросить, какъ вы пишете ваше имя?

-- По этому дѣлу пріѣхали вы изъ Лондона? спросила старая леди подозрительно.

-- Совсѣмъ нѣтъ. Я не зналъ даже о вашемъ существованіи -- извините меня, до нынѣшняго утра.

-- Развѣ мои кузены умерли? настаивала старая леди, не обращая вниманія на объясненія мистера Микинса.

-- Милая мистрисъ Раулинсонъ...

-- Вы вчера говорили о какой-то тайнѣ, когда находились въ опасности. Ваша тайна касается меня?

-- Совсѣмъ нѣтъ. Мнѣ дано важное порученіе, которое, разумѣется, я не могу сообщить вамъ, потому-что это было бы нарушеніемъ довѣренности. Еслибъ я могъ сказать вамъ все, вы тотчасъ увидали бы, какъ далеко отъ васъ то дѣло, которое привело меня въ эту сторону. Но, будучи здѣсь и перенеся страшную опасность вмѣстѣ съ вами, я думаю, что мнѣ позволительно интересоваться вашими дѣлами, а еще болѣе потому, что когда при мнѣ нечаянно упомянули о вашемъ дѣвическомъ имени, оно напомнило мнѣ стараго друга и возвратило къ моимъ дѣтскимъ лѣтамъ -- да къ моимъ дѣтскимъ лѣтамъ!.... повторилъ мистеръ Микинсъ, какъ-будто ему особенно было пріятно это чувство, можетъ-быть, потому-что онъ рѣдко предавался чему-нибудь подобному.-- Мистеръ Доррель, другъ мой, старый холостякъ, прибавилъ онъ:-- будучи остиндскимъ купцомъ, успѣлъ накопить большое богатство. Часто говорилъ онъ мнѣ, что онъ не имѣетъ родныхъ, которымъ могъ бы завѣщать свое состояніе; и меня поразило сходство именъ, можетъ-быть, я нашелъ чего онъ такъ желалъ. Есть у васъ сыновья и дочери?

-- Есть.

-- Почему же знать, можетъ-быть, мой другъ полюбитъ котораго нибудь изъ нихъ? Помните, я не говорю навѣрно, что онъ вамъ родственникъ, но это можетъ быть, прибавилъ плутъ, который нашелъ наконецъ "слабую сторону" въ спокойной, осторожной мистрисъ Раулинсонъ и выдумалъ небывалаго друга.

-- У меня нѣтъ родныхъ, даже дальнихъ, кромѣ кузена Джона и Гэрри, а они живутъ гдѣ-то далеко въ Йоркширѣ; живы они или умерли -- я этого не знаю. Говорятъ, они получили недавно большое наслѣдство отъ какого-то ихъ кузена.

-- Но, можетъ-быть, другъ мой не такъ чуждъ вамъ, какъ вы думаете. Это знаетъ? Истина страннѣе нежели вымыселъ. Мы всѣ знаемъ, что родственники, о которыхъ прежде мы никогда не слыхали, являются вдругъ неизвѣстно откуда. А родственникъ или нѣтъ, кто знаетъ, можетъ-быть, мистеръ Доррель усыновитъ вашихъ статныхъ сыновей, или одну изъ вашихъ хорошенькихъ дочерей. Я увѣренъ, что они статны и хороши -- хотя я не имѣю удовольствія знать ихъ -- если похожи на своихъ почтенныхъ родителей? и маленькій джентльменъ съ пріятностью поклонился.-- Кто знаетъ, можетъ-быть, онъ усыновитъ котораго-нибудь изъ нихъ и оставитъ все свое имѣніе своему пріемному сыну или дочери? Такія вещи случались и могутъ случиться опять. И въ такомъ случаѣ ничего не можетъ быть вѣроятнѣе, особенно если окажется, какъ я подозрѣваю, что между вами существуетъ хотя дальнее родство.

-- Конечно, этого знать нельзя, сказала старая леди, увлеченная материнскою любовью и энтузіазмомъ маленькаго джентльмена.-- Что жь показать ему, какъ пишется мое имя, вреда не можетъ быть.

Говоря такимъ-образомъ, она сняла заботливою рукою большую Библію съ полки, съ умиленіемъ развернула ее на первой страницѣ, гдѣ рукой ея отца было написано ея имя, во главѣ списка дѣтей ея, съ числами рожденія и крещенія. Это была старинная фамильная Библія, которая перешла къ ней въ руки послѣ смерти ея родителей, такъ-какъ она была старшая изъ трехъ дочерей.

Мистеръ Микинсъ разсмотрѣлъ внимательно смиренную запись и торжествовавшая улыбка, которую онъ хотѣлъ сдѣлать пріятною, пробѣжала по его рѣзкимъ чертамъ.

-- Могу я попросить васъ списать это? сказалъ онъ, указывая на ея собственное имя.

-- Конечно; вреда въ этомъ не будетъ, отвѣчала она.

Сдѣлавъ нѣсколько извиненій насчетъ своего слабаго зрѣнія и дрожавшей руки, старуха, которой мужъ принесъ перо, чернила и бумагу, принялась за тяжелый трудъ писать свое дѣвичье имя. Мистеръ Микинсъ пристальнымъ взоромъ наблюдалъ за каждымъ штрихомъ пера, когда непривычными и неуклюжими пальцами старая леди медленно выводила буквы; пока не явился слѣдующій образецъ шестидесятилѣтней каллиграфіи: Сара Дёррёль.

Автографъ былъ написанъ на тонкой сѣрой бумагѣ, но тѣмъ не менѣе былъ драгоцѣненъ для мистера Микинса. Только-что высохли чернила, онъ вынулъ бумажникъ огромнаго размѣра и положилъ документъ во внутренній картонъ такъ заботливо, какъ-будто это былъ банковый билетъ въ тысячу фунтовъ. Холодная тѣнь подозрѣнія распространила на чертахъ старой леди ихъ прежнюю обычную суровость при этомъ осторожномъ кошачьемъ движеніи маленькаго человѣчка; но она не сказала ничего. Наконецъ, мистеръ Микинсъ всталъ проститься. Онъ выразилъ удовольствіе, что познакомился съ такою достойною четой, свою признательность за ихъ гостепріимство, свою радость при сдѣланномъ открытіи и свою надежду, что онъ можетъ вдругъ обязать двухъ друзей.

-- Почему знать?... почему знать?... были послѣднія слова маленькаго джентльмена, и легкой поступью и съ еще-болѣе легкимъ сердцемъ, такъ-такъ онъ достигъ своей цѣли, не возбудивъ подозрѣнія, онъ исчезъ изъ теплаго пріюта Суартмурскаго Замка.

"Почему знать?" Вопросъ короткій, который сдѣлать легко, но онъ способенъ вызвать самый пространный отвѣтъ.

-- Умный, славный человѣкъ! сказалъ фермеръ Раулинсонъ, посидѣвъ молча нѣсколько времени: -- говоритъ какъ книга.

-- Да; только мнѣ онъ не нравится, отвѣчала мистрисъ Раулинсонъ.

ГЛАВА IV.

ГОСТИНАЯ МИСТЕРА СТАУНТОНА.

Вѣжливаго читателя просятъ предположить, что шестъ лѣтъ прошло съ-тѣхъ-поръ, какъ мистеръ Микинсъ посѣтилъ старый замокъ. Въ это время Раулинсоны ничего не слыхали о "другѣ" этого джентльмена, который долженъ былъ сдѣлать такъ много для младшей отрасли Рауливсона, мужскаго или женскаго пола -- неизвѣстно. Они даже не получали ни строчки отъ самого мистера Микинса, котораго старый джентльменъ, теперь порядочно-согбенный лѣтами, считалъ "страннымъ и забывчивымъ", соображая какое участіе показывалъ мистеръ Микинсъ къ благосостоянію его семейства. Бѣдный старикъ! онъ мало видѣлъ свѣтъ, и его собственное сердце было также не испорчено, какъ его зимнія яблоки въ ноябрѣ; онъ никогда во всю свою жизнь не подозрѣвалъ никакого вѣроломства.

Старые супруги послѣ отъѣзда мистера Микинса вспомнили, что они не спросили ни имени, ни адреса, ни званія ихъ гостя; и такъ-какъ было слишкомъ-поздно освѣдомляться, когда это пришло имъ въ голову, они называли его всегда "чужестранцемъ". Въ это время, когда у нихъ былъ мистеръ Микинсъ, мистеръ Стаунтонъ былъ въ Лондонѣ по дѣламъ и не возвращался цѣлыя двѣ недѣли; а такъ-какъ алчность мистрисъ Раулинсонъ за дѣтей своихъ пробудилась, ни она, ни мужъ ея ни слова не проронили объ этомъ таинственномъ посѣщеніи долгое время послѣ того, говоря, въ извиненіе, что это не касается надо кого кромѣ нихъ; что если неизвѣстный "другъ" неизвѣстнаго "чужестранца" заблагоразсудить облагодѣтельствовать ихъ отрасль "дёррелевой фамиліи", другія отрасли не имѣютъ нрава жаловаться. Они не знали -- и какъ могли они знать?-- что они вдавались въ знаменитый кальвинистскій аргументъ; не знали они также, какъ горько будутъ они сожалѣть, они, дѣти въ казуистическомъ ученіи, зачѣмъ играли острыми орудіями.

Но не будемъ заходить впередъ.

Теперь мы должны ввести читателя въ домъ мистера Стаунтона, который находился на одной изъ главныхъ улицъ сѣвернаго города, о которомъ мы уже упоминали. Пусть читатель войдетъ въ маленькую, но уютную гостиную. Онъ найдетъ ее истиннымъ олицетвореніемъ опрятности; на коврѣ ни одного пятна, на мебели ни одной пылинки. Убранство простое, но прочное. На всемъ лежитъ какая-то спокойная утонченность и всякій можетъ примѣтить тотчасъ, что мистрисъ Стаунтонъ хорошо понимаетъ обязанность хозяйки, достойна быть покровительствующимъ геніемъ этого англійскаго дома и держитъ его такъ, какъ обыкновенно содержатся всѣ англійскіе домы.

Въ-самомъ-дѣлѣ маленькая гостиная ничѣмъ не отличается отъ тысячи другихъ гостиныхъ, изъ которыхъ каждая обнаруживаетъ и опрятность и изящество, кромѣ фамильныхъ портретовъ на стѣнѣ и фамильныхъ сувенировъ, переходившихъ по наслѣдству, разбросанныхъ тамъ и сямъ по комнатѣ.

Портреты обнаруживаютъ очевидный фактъ, что какъ ни комфортэбльно живутъ теперь Стаунтоны, было время, когда, какъ выражаются фэшонэблные романисты, они "вращались въ совершенно-иной сферѣ".

Первый портретъ, въ позолоченной рѣзной дубовой рамкѣ, изображаетъ патріархальнаго старика, съ остроконечной бородкой, въ четырехугольной шляпѣ, въ батистовыхъ манжетахъ, который смотритъ благосклонно, хотя мрачно, на своихъ смиренныхъ потомковъ. Это Придо, глочестерскій епископъ въ царствованіе короля Карла I. Говорятъ, что этотъ портретъ написанъ Вандейкомъ.

Эта пожилая дама возлѣ епископа, съ высокимъ накрахмаленнымъ воротникомъ, доходящимъ до ушей, жена Придо.

Эта прелестная блондинка, въ жемчужномъ ожерельѣ, съ голубыми глазами, съ золотистыми локонами, дочь ихъ. Она вышла замужъ за его превосходительство Александра Стаунтона, бывшаго посланникомъ при французскомъ дворѣ, другомъ Эддиссона и Попа, а также, одно время, уполномоченнымъ ея величества въ Нёфшателѣ.

Эти двѣ дамы съ полной грудью (въ то время дамы, у которыхъ не было сердца, любили выказывать полную грудь), которыя какъ-то дико смотрятъ изъ-подъ своихъ волосъ, зачесанныхъ назадъ, съ надменными губами и колкимъ выраженіемъ въ глазахъ, которыя кажутся бабушками блондинки -- старыя дѣвицы; а между-тѣмъ, несмотря на ихъ кислую физіономію, это дочери, а не бабушки, прелестной блондинки.

Эта брюнетка съ черными косами и большими блестящими глазами, кузина ихъ, Адель Уальтонъ, которая умерла въ молодости; объ ея участи сохранился въ семействѣ какой-то нѣжный романъ.

Не одни эти фамильные портреты свидѣтельствуютъ о богатствѣ и значеніи, которыхъ теперь нѣтъ; на столѣ стоитъ фарфоровый сервизъ, такой старинный и такой цѣнный, что онъ занялъ особенный пунктъ въ завѣщаніи вышеупомянутыхъ старыхъ дѣвъ: и "китайскій фарфоръ моего дѣда" долженъ быть поровну раздѣленъ между "моими двумя кузинами, леди Гарди и Елизаветой Стаунтонъ", въ числѣ владѣтельныхъ правъ, фермъ и домовъ.

"Ахъ, эти старыя завѣщанія!" мистеръ Стаунтонъ часто вздыхалъ, читая ихъ и глядя на своихъ дѣтей; въ этихъ завѣщаніяхъ упоминалось о помѣстьяхъ въ Кентѣ и Сёрреѣ, которые давнымъ-давно перешли въ другія руки. Старинный родъ Стаунтоновъ отличатся непредусмотрительностью, и въ этомъ отношеніи составлялъ прямую противоположность съ джентльменомъ, который теперь носитъ фамильное имя.

Послѣ комнаты и ея убранства, взглянемъ на ея обитателей.

Воскресенье; десять часовъ утра. Глава дома сидитъ въ халатѣ, передъ нимъ лежитъ большая Библія; онъ старательно записываетъ на бумажкѣ "отмѣтки" для проповѣди, которую онъ собирается говорить. Читатель не долженъ предполагать, что мистеръ Стаунтонъ пасторъ, или диссидентскій проповѣдникъ; онъ уесліэнскій методистъ {Эта секта такъ называется по имени основателя. Пр. перев. }. Теперь читатель, вѣроятно, ждетъ, что мы изобразимъ бѣшенаго фанатика, изрыгающаго пламенное мщеніе противъ всѣхъ церковныхъ учрежденій; но мистеръ Стаунтонъ не былъ фанатикомъ, напротивъ, онъ былъ весьма-далёкъ отъ этого. Его родители и всѣ его предки принадлежали къ англиканской церкви, и онъ любилъ и уважалъ церковь, которая вскормила его дѣтство, юность и возмужалый возрастъ. Но краснорѣчіе одного замѣчательнаго уесліэнскаго проповѣдника, когда онъ жилъ въ Лондонѣ, плѣнили его, онъ присоединился къ этой сектѣ и былъ однимъ изъ самыхъ снисходительныхъ, благородныхъ и благочестивыхъ украшеній.

Смерть отца, который умеръ въ то время, когда онъ былъ еще ребенкомъ, разстроила его намѣреніе сдѣлать изъ сына пастора. Старшій Стаунтонъ могъ располагать приходомъ въ Бедфордширѣ, который онъ назначалъ для сына; но такъ-какъ старикъ жилъ, какъ его дѣды, свыше своего состоянія, право на приходъ вмѣстѣ съ остаткомъ фамильныхъ земель было продано, чтобъ расплатиться съ накопившимися долгами, и такимъ-образомъ, въ раннемъ возрастѣ мистеръ Стаунтонъ, оставленный отцомъ подъ опекою ректора въ его родномъ приходѣ и сэра Геркулеса Гэрднотта -- кутилы и пьяницы, который никогда не заботился о своихъ собственныхъ дѣлахъ и, слѣдовательно, могъ ли онъ заботиться о чужихъ -- предоставилъ доходъ съ небольшаго остатка отцовскаго имѣнія своей матери и уѣхалъ въ Лондонъ устроивать свою карьеру въ свѣтѣ.

Мы видѣли, что онъ, наконецъ, поселился въ У.... гдѣ съ заботливостью и благоразуміемъ занявшись дѣлами, учетверилъ свое наслѣдство въ то время, когда мы представляемъ его читателямъ. Отецъ его имѣлъ отвращеніе къ торговымъ продѣлкамъ и къ мелочнымъ уверткамъ, къ которымъ торговцы часто принуждены бываютъ прибѣгать, и онъ часто повторялъ, что предпочелъ бы проводить дѣтей своихъ въ могилу, нежели позволить имъ упасть такъ низко, чтобъ жить обманомъ. Мистеръ Стаунтонъ, однако, никогда не запятналъ своей души никакой фальшивостью; руки его были такъ же чисты, какъ у его гордаго и аристократическаго отца. Хотя по необходимости онъ долженъ былъ имѣть съ свѣтомъ безпрестанныя сообщенія, онъ къ свѣту не принадлежалъ. Сердце его жило дома, а правила были слишкомъ-тверды и добросовѣстны для того, чтобъ онъ могъ поддаться мимолетному искушенію.

Какъ эти полныя губы презрительно сжались бы при всякомъ низкомъ, несправедливомъ, или недостойномъ предложеніи! какимъ негодованіемъ сверкнули бы эти черные глаза, еслибъ чтобъ-нибудь подобное было приписано, хотя косвенно, потомку Стаунтоновъ, потому-что отецъ нашего героя, со всѣмъ своимъ христіанскимъ милосердіемъ, со всѣми своими спокойными, незаносчивыми привычками, со всей своею набожностью, имѣлъ немалое уваженіе къ своимъ безбожнымъ и расточительнымъ предкамъ, и ужъ никакъ не осудилъ бы фамильной гордости ни въ комъ.

Его сосѣди, однако, этого не видали. Съ ними онъ былъ олицетворенной вѣжливостью, и не съ намѣреніемъ какимъ-нибудь, а просто изъ теплоты и простоты сердечной. Онъ могъ принимать величественный видъ при случаѣ; но вообще онъ держалъ себя, какъ человѣкъ богобоязливый и любящій своихъ ближнихъ. Онъ имѣлъ вѣру ребенка и честную правдивость и пылкость юноши. Не подозрѣвалъ онъ никого. Подозрительный человѣкъ всегда или самъ плутъ или дуракъ. Онъ сознавалъ, что неспособенъ обмануть и, вслѣдствіе этого, не боялся быть обманутымъ. Бѣдные знали и любили его; больные и умиравшіе посылали за нимъ предпочтительно передъ пасторомъ Геро, ученымъ и набожнымъ дайкелэндскимъ ректоромъ: они лучше его понимали, и хотя добрый старый ректоръ умѣлъ откладывать въ сторону свою ученость въ комнатѣ больнаго и прямо обращаться къ душевному состоянію своихъ умиравшихъ прихожанъ, однако онъ не могъ такъ глубоко сочувствовать всѣмъ ихъ отношеніямъ и опасеніямъ, не могъ такъ кстати подать утѣшеніе, какъ мистеръ Стаунтонъ. Они оба часто встрѣчались у смертнаго одра своихъ сосѣдей и питали другъ къ другу взаимное уваженіе.

Мы сказали, что въ эту минуту мистеръ Стаунтонъ прилежно занимался отмѣтками для проповѣди, которую въ это утро онъ намѣревается подѣйствовать на слушателей въ водопадной капеллѣ. Мистрисъ Стаунтонъ, спокойная, степенная тридцатилѣтная женщина, читаетъ "Записки мистрисъ Мортимеръ".

Старшій сынъ ихъ, шестилѣтній мальчикъ, съ большими, широкими бровями, съ острыми быстрыми глазками, также прилежно занятъ, какъ и его родители, хотя занятіе его имѣетъ совершенно-различное направленіе, Маленькій шалунъ пришпиливаетъ огромную афишу къ сюртуку отца. Успѣвъ смастерить эту штуку, онъ, въ восторгѣ, дѣлаетъ телеграфическіе знаки своей маленькой сестрѣ, годомъ моложе его, которая смирнёхонько сидитъ на скамеечкѣ между родителями. Она примѣчаетъ его наконецъ, видитъ причину его смѣшныхъ тѣлодвиженій и вдругъ громко хохочетъ. Мать поднимаетъ глаза съ книги, взглядываетъ на сына и съ выраженіемъ благочестиваго ужаса восклицаетъ:

-- Алфредъ, негодный мальчикъ! Откуда ты досталъ эту гадкую афишу?

-- Мнѣ дала няня, отвѣчалъ мальчикъ въ извиненіе.

-- Какъ ей не стыдно! Я поговорю съ нею. Какъ это можно дѣлать такія шалости въ воскресенье! Какой ты негодный мальчикъ! Вчера ты испугалъ бѣднаго старика мистера Гайтона, воткнувъ фонарь на длинную палку и сунувъ ему въ окно, когда тебя уже уложили въ постель, и мы думали, что ты спишь.

-- Онъ грозился прибить меня, мама.

-- Если онъ грозился, стало-быть, ты сдѣлалъ что-нибудь дурное.

-- Но я не хочу, чтобъ онъ билъ меня.

-- Молчать, Алфредъ! Не стыдно ли тебѣ дѣлать шалости надъ твоимъ пап а, когда онъ приготовляется къ проповѣди? Ну, если онъ вышелъ бы на улицу, не примѣтивъ этой гадкой афиши и весь народъ увидалъ бы, какъ она мотается на немъ...

Это было неудачное предположеніе, потому-что едва было оно сказано, какъ ребенокъ, пораженный его смѣшной стороною и будучи не въ-состояніи удержаться, громко расхохотался. Мистрисъ Стаунтонъ закусила губы и тоже разсмѣялась, но такъ, что дѣти не видѣли этого.

-- Молчать! сказала сурово мистрисъ Стаунтонъ.-- Сними сейчасъ эту афишку и ступай прочь!

Ребенокъ пополнилъ приказаніе, унесъ съ собою провинившуюся афишку и въ своей спальнѣ принялся прилежно разбирать ее, не потому, чтобъ онъ особенно заинтересовался ея содержаніемъ, не потому, что въ воскресенье это было запрещеннымъ занятіемъ. Онъ читалъ, потому-что зналъ, что это дурно, хотя онъ былъ еще такъ малъ.-- Увы! человѣческая развращенность! Онъ уже началъ находить наслажденіе "въ хлѣбѣ, съѣденномъ втайнѣ". Мальчикъ страстно любилъ своихъ родителей, но любовь къ шалостямъ еще бываетъ сильнѣе въ этомъ періодѣ. Онъ почти желалъ, чтобъ мама вышла и застала его читающимъ ненавистный документъ. Онъ зналъ, что его высѣкутъ, но онъ поступилъ дурно и заслуживалъ наказанія, а потомъ, когда онъ его вынесетъ, онъ зналъ, что опять все будетъ хорошо.

Въ гостиной еще ползалъ по полу двухлѣтній толстенькій мальчишка, кувыркаясь съ огромнымъ бульдогомъ. Еще ребенокъ, годовой, былъ въ дѣтской съ няней. Такимъ-образомъ, какъ видитъ читатель, колчанъ мистера Стаунтона былъ порядочно набитъ стрѣлами.

ГЛАВА V.

Водопадная капелла.

Одно воскресенье такъ походило на другое въ домѣ мистера Стаунтона, что, описавъ одно, мы можемъ предоставить всѣ остальныя воображенію читателя.

Одѣвъ дочь и одѣвшись сама, мистрисъ Стаунтонъ явилась въ комнату сына причесать его кудрявые волосы своей собственной любящей рукою, поцаловала его, несмотря на его шалость, надѣла на него бѣлый воротничокъ и перчатки; потомъ, взявъ его за руку, повела его и дочь въ капеллу, куда уже отправился мистеръ Стаунтонъ.

Капелла въ это утро была наполнена болѣе-обыкновеннаго, потому-что мистеръ Стаунтонъ былъ всеобщій фаворитъ; хотя старый Джозія Робинсонъ -- твердо вѣрующій въ дѣйствительность адской муки, объявлялъ свое убѣжденіе, что у мистера Стаунтона голова несовсѣмъ въ порядкѣ, такъ-какъ онъ еще никогда не слыхалъ, чтобъ этотъ джентльменъ произнесъ слово "адъ", столь драгоцѣнное сердцу стараго фанатика. Народъ, однако, не очень слушалъ Джозію: его критическія замѣчанія оказались вздорными вслѣдствіе замѣчательнаго обстоятельства, что, подстрекаемый честолюбіемъ, онъ тоже вздумалъ-было сдѣлаться мѣстнымъ проповѣдникомъ, и при первой своей попыткѣ осрамился самымъ постыднымъ образомъ. Онъ прочелъ текстъ, но распустилъ народъ безъ проповѣди.

Мистеръ Стаунтонъ былъ уже на каѳедрѣ, когда пришли жена его и дѣти, и читалъ первый стихъ перваго гимна. Джонъ Гринъ "запѣвало" хора, дважды вставалъ съ своего мѣста выглянуть изъ-за красныхъ занавѣсокъ сквозь свои очки, и приготовлялся къ своей партіи, по своему неизмѣнному обыкновенію, шумно нюхая табакъ. Съ нимъ въ хорѣ пѣли трое мужчинъ, три женщины и два мальчика, все аматёры; вторили имъ разбитая флейта и контрбасъ.

Мистеръ Стаунтонъ любилъ чудные разсказы изъ Ветхаго Завѣта, и часто выбиралъ свой текстъ изъ нихъ. Онъ любилъ распространяться о жизни патріарховъ, о ихъ простыхъ и кроткихъ привычкахъ и отличительныхъ чертахъ. Въ это утро онъ выбралъ тэмою жертвоприношеніе Авраама. Самымъ простымъ языкомъ выставилъ онъ высокую вѣру патріарха въ Бога и чудную вѣру Исаака въ своего отца. Въ его рѣчи не было напыщеннаго витійства, а было природное краснорѣчіе теплаго сердца, распространявшагося о самомъ чудномъ и трогательномъ разсказѣ въ свѣтѣ. Доктрины и обязанности сдѣлались живой дѣйствительностью, а не сухимъ и не интереснымъ изложеніемъ; онѣ были не только правилами, но и чувствами; онѣ имѣли теплое сіяніе сердца, а не холодный блескъ ума. Какъ старая исторія сдѣлалась новою, потому-что была разсказана нѣжными устами, и притомъ человѣкомъ, который вполнѣ входилъ въ каждое изъ ея положеній! Авраамъ былъ воплощеніемъ благороднаго эгоизма и великой вѣры. А что касается невиннаго Исаака, съ какою любовью нѣжный отецъ распространился объ его повиновеніи, довѣріи, благочестіи и сыновней почтительности, хотя его вели на жертву, какъ ягнёнка на бойню!

Простодушные слушатели заливались слезами: чудныя и святыя волненія пробудились въ нихъ, и рѣшимость возросла съ оживленной вѣрой.

Аіьфредъ въ началѣ своей проповѣди все смотрѣлъ на двухъ старухъ, сидѣвшихъ около него, которыя съ умиленіемъ качали головами; потомъ его заинтересовало, какъ мистеръ Кённингэмъ поднималъ и опускалъ свой палецъ, выражая этимъ свое сочувствіе къ проповѣднику, наконецъ, съ восторгомъ любовался онъ бѣднымъ Томомъ Поуланомъ "слабоумнымъ", у котораго было очень-небольшое состояніе, управляемое за него опекунами, и который всегда былъ фантастически одѣтъ, иногда какъ турокъ или арабъ, иногда солдатомъ, а теперь ему вдругъ вздумалось нарядиться разбойникомъ. Онъ всегда приходилъ въ капеллу, когда проповѣдывалъ мистеръ Стаунтонъ. Въ этотъ день на немъ была короткая кожаная куртка и такіе же штаны. На пунцовомъ бумажномъ поясѣ висѣлъ деревянный кинжалъ и пара игрушечныхъ пистолетовъ. Правая рука его крѣпко сжимала тонкое копье.

Альфредъ любовался Томомъ, когда до слуха его долетѣлъ разсказъ отца. Ему давно знакома была эта исторія, но никогда не поражала она его такъ сильно. И такимъ-образомъ, мистеръ Стаунтонъ тронулъ сердца всѣхъ, потому-что онъ не былъ ни выше, ни ниже своихъ слушателей, но говорилъ о такихъ чувствахъ и произносилъ такія истины, которыя понимали всѣ.

Послѣ обѣдни долженъ былъ происходить "праздникъ любви", на которомъ долженъ былъ предсѣдательствовать главный пасторъ округа. Альфреду позволено было идти туда съ родителями, какъ и прежде въ подобныхъ случаяхъ. Онъ съ нетерпѣніемъ желалъ идти туда, чтобъ послушать странныхъ разсказовъ поселянъ и моряковъ, разсказовъ, воспламенявшихъ его воображеніе и питавшихъ его мечты.

"Праздникъ любви" есть учрежденіе, принадлежащее особенно уесліэнскимъ методистамъ. Это нѣчто въ родѣ митинга, гдѣ члены общества сообщаютъ другъ другу свою христіанскую опытность, но прежде обносятъ кругомъ хлѣбъ и воду. Часто случается, однако, что тѣ, у которыхъ менѣе всего есть о чемъ говорить, болѣе всѣхъ стараются разглагольствовать. Уесліэнскіе проповѣдники могутъ изъ однихъ "этихъ праздниковъ любви" извлечь самыя странныя исторіи, которыя когда-либо появлялись въ печать. Тутъ легко собрать матеріалы для порицателей; однако надо помнить, что хотя достойно сожалѣнія, что невѣжество и суевѣріе иногда сопровождаютъ истинное благочестіе, но что и невѣжество и суевѣріе гораздо-болѣе достойны сожалѣнія, если они существуютъ безъ благочестія.

Нѣкоторые ораторы говорили довольно-умно, какъ можно заключить изъ того обстоятельства, что пріятель нашъ Альфредъ страшно зѣвалъ, пока они сообщали свою опытность. Интересъ его скоро возбудился разсказомъ одного маленькаго человѣка, который разсказалъ, что въ ранней молодости, когда благочестіе его было пламенно, а сердце еще горячо отъ недавняго обращенія, онъ съ однимъ своимъ другомъ, который послѣ сдѣлался знаменитымъ пасторомъ, шелъ проповѣдывать въ рыбачью деревню, близь морскаго берега. Проходя лѣсомъ, они пали на колѣни и начали громко молиться. Ночь была чудесная, луна ярко сіяла, ни малѣйшій вѣтерокъ не колыхалъ деревьями, какъ вдругъ, въ самомъ пылу ихъ усердной молитвы, сильный порывъ вѣтра, неожиданный и непредвидѣнный, вырвалъ съ корнемъ нѣсколько деревьевъ возлѣ нихъ, и потомъ вдругъ опять все стихло. Эту внезапную бурю, продолжавшуюся не болѣе двухъ минутъ, маленькій человѣкъ приписывалъ вліянію сатаны.

Другой ораторъ разсказалъ, какъ во время своей болѣзни, которую онъ считалъ смертельной, онъ ясно слышалъ звукъ колоколовъ, какъ бы изъ отдаленнаго города, и видѣлъ блескъ золотыхъ воротъ, хотя глаза его были закрыты; и какъ чей-то голосъ произнесъ: "еще не пора" и какъ тогда онъ узналъ, что онъ еще не умретъ въ эту болѣзнь; справедливости же этого предсказанія служитъ онъ теперь живымъ свидѣтелемъ. Одинъ морякъ разсказалъ, какъ въ одну мрачную и зимнюю ночь, онъ претерпѣлъ крушеніе и спасся тѣмъ, что четыре часа цѣплялся за доску, между-тѣмъ, какъ волны ревѣли вокругъ него и надъ нимъ, и какъ онъ ясно чувствовалъ, что чья-то рука поддерживаетъ его на водѣ. Еще одному оратору привидѣлось, будто онъ въ аду, и онъ съ-тѣхъ-поръ рѣшился не попасть въ него. Обращеніе свое онъ приписывалъ сновидѣнію. Одинъ кузнецъ, бывшій теперь кандидатомъ въ мѣстные проповѣдники, былъ боленъ шесть мѣсяцевъ назадъ, и находясь при смерти, вдругъ увидалъ, какъ дверь его спальни отворилась и вошла какая-то страшная фигура, за нею же немедленно явилось свѣтлое видѣніе. Онъ зналъ инстинктивно, что мрачная фигура былъ врагъ человѣческаго рода, а свѣтлое видѣніе былъ его ангелъ-хранитель. Оба они совѣщались между собою на языкѣ, котораго онъ не могъ понять; совѣщаніе кончилось тѣмъ, что свѣтлое видѣніе выгнало мрачную фигуру огненнымъ мечомъ.

Разсказаны были многія другія странныя исторіи, которыя Альфредъ слушалъ съ напряженнымъ вниманіемъ. И хотя отецъ часто предостерегалъ его прежде, что хотя люди, разсказавшіе такія чудныя исторіи, были очень-добрые и очень-благочестивые, по весьма-несвѣдующіе, мальчикъ настойчиво вѣрилъ имъ такою же твердой вѣрой, какъ и сами разскащики.

Вечеромъ дѣтей не взяли въ капеллу, а оставили съ няней. У ней, однако, было на рукахъ много другаго дѣла, и уложивъ младшаго ребёнка въ колыбель, она оставила другихъ дѣтей подъ надзоромъ "Эшэма" бульдога, а сама отправилась въ кухню разговаривать съ однимъ молодымъ наборщикомъ, который имѣлъ большую привлекательность въ ея глазахъ.

Альфредъ устроилъ себѣ каѳедру изъ огромныхъ книгъ своего отца, вскарабкался на скамейку и сказалъ проповѣдь съ весьма-живописными тѣлодвиженіями сестрѣ своей, толстенькому Гэрри, который, обнявъ ручонкой собаку, пристально устремилъ на брата свои черные, большіе глаза.

Когда мистеръ и мистрисъ Стаунтонъ воротились домой, день окончился молитвой, а дѣтей отослали спать.

ГЛАВА VI.

Альфредъ начинаетъ битву жизни и находитъ, что ей дано справедливое названіе.

Альфреду Стаунтону было ровно восемь лѣтъ, когда отецъ, считая необходимымъ подвергнуть его строгой школьной дисциплинѣ, взялъ его съ собою въ одно прекрасное весеннее утро и, послѣ многочисленныхъ увѣщаній, оставилъ на нѣжномъ попеченіи мистера Тайсона, содержателя школы, съ сотнею другихъ учениковъ. Мальчикъ очень-хорошо зналъ, что онъ воротится вечеромъ домой; но отчаяніе его было неописанно, когда отецъ оставилъ его въ школѣ и онъ первый разъ въ жизни очутился между чужими. Это было начало новой, тягостной и важной главы въ его карьерѣ. Грубый языкъ многихъ мальчиковъ составлялъ непріятный контрастъ съ приличіемъ и благопристойностью его благочестиваго дома, а капризы и часто безпричинный гнѣвъ начальника, вспыльчиваго человѣка, которому все было ни почемъ, вовсе не поправили дѣла. Сначала его обижали и мучили его товарищи, потому-что, будучи чрезвычайно-чувствителенъ, онъ показывалъ, что слишкомъ-больно чувствовалъ ихъ поддразниванья и насмѣшки. Это, однако, наконецъ прошло. Учители любили его, потому-что у него были быстрыя способности, и строго его наказывали, потому-что онъ былъ лѣнивъ. И продолженіе четырехъ лѣтъ, по-крайней-мѣрѣ, его сѣкли гораздо-чаще всѣхъ другихъ мальчиковъ, потому-что, при такихъ способностяхъ, которыя могли доставить ему первое мѣсто въ классѣ, еслибъ онъ захотѣлъ, онъ обыкновенно оставался чуть не послѣднимъ.

Прежде чѣмъ онъ вступилъ въ школу, онъ два года бралъ частные уроки, а въ школѣ, кромѣ обыкновенныхъ отраслей англійскаго воспитанія, онъ долженъ былъ учиться и полатини и погречески. Бѣдняжка! трудненько ему приходилось первое время и отъ трудныхъ уроковъ, и отъ обиды товарищей, и отъ придирчивости учителей. Впрочемъ, это принесло ему пользу: это притупило слишкомъ-чувствительные его нервы, укрѣпило умъ и придало рѣдкую силу терпѣливости организаціи, необыкновенно-деликатной. Кромѣ-того, школа имѣетъ свою привлекательность съ своими разнообразными и шумными играми, между которыми первое мѣсто занималъ кулачный бой.

Альфредъ Стаунтонъ избѣгалъ серьёзной драки, зная очень-хорошо, что это дойдетъ до ушей его родителей и непремѣнно огорчитъ ихъ. Мужества у него было вдоволь, но онъ трепеталъ даже мысли огорчить отца и мать.

Однако не происходило ни одной драки въ эти четыре года, гдѣ онъ не былъ бы заинтересованнымъ зрителемъ. Онъ примѣчалъ и критиковалъ каждый ударъ. Знаніе его въ этомъ отношеніи было совершенно теоретическое, но все-таки это было знаніе, и легко могло, какъ думалъ Альфредъ, быть приложено къ практикѣ, если представится случай.

Случай недолго заставилъ ждать себя. Въ одинъ день Альфредъ Стаунтонъ и мальчикъ, по имени Постельтуэйтъ уговорились бѣжать въ запуски. Оба были извѣстны какъ самые легкіе бѣгуны во всей школѣ; но который изъ двухъ опередитъ другаго -- былъ пунктъ спорный, который должно было рѣшить это состязаніе. Велико было волненіе, многочисленны пари.

Отмѣрили разстояніе, назначали двухъ судей на случай, если встрѣтится какое-нибудь затруднительное обстоятельство. Какъ только произнесено было слово, мальчики вмѣстѣ бросились бѣжать. Оба обнаружили полную самоувѣренность и рѣшимость побѣдить. Когда они мчались вихремъ мимо рядовъ товарищей, лица которыхъ выражали нетерпѣливое ожиданіе, ихъ гибкія и проворныя ноги едва касались земли, и ни одинъ не имѣлъ ни малѣйшей выгоды надъ другимъ! Сердце и голова Альфреда пылали, нервы его и мускулы были напряжены благороднымъ соревнованіемъ и гордымъ сознаніемъ силы. Напрасно, напрасно! Онъ не могъ опередить своего противника даже и на волосъ. Это убѣжденіе нисколько не уменьшило его усилій; но сердце его билось и дыханіе замирало въ горлѣ. Именно такое же ощущеніе испытывалъ его противникъ, который употреблялъ точно такія же усилія, который бѣжалъ съ такою же самоувѣренностью и которому побѣда теперь казалась также безнадежна. Грудь съ грудью бѣжали они все время, и въ одну и ту же секунду остановились у цѣли.

Громъ рукоплесканій раздался со всѣхъ сторонъ. Вся школа и одинъ изъ судей единогласно подтвердили, что это былъ "ровный бѣгъ"; но другой судья, большой забіяка, по имени Бэйнисъ, началъ доказывать, что Постельтуэйтъ опередилъ. Это сначала повело къ упрекамъ, а потомъ къ спору. Бэйнисъ давно завидовалъ Стаунтону и не пропускалъ случая насмѣхаться надъ нимъ и унижать его. Но при этомъ случаѣ у двѣнадцатилѣтняго мальчика было много сильныхъ друзей, которые были способны защищать его отъ пятнадцатилѣтняго мальчика. Въ минуту самаго сильнаго волненія зазвонили въ колокольчикъ и непріязненныя дѣйствія прекратились, по-крайней-мѣрѣ на время.

Но какъ только классъ распустили, Бэйнисъ, рѣшившись возобновить ссору, сказалъ такъ громко, что Альфредъ и всѣ находившіеся поблизости услыхали:

-- Стаунтонъ трусишка. Вызови его Постельтуэйтъ: онъ не посмѣетъ драться.

-- Вы ошибаетесь, Бэйнисъ, сказалъ мальчикъ по имени Кэвендишъ, который былъ старше и выше Бэйниса, и все время держалъ сторону Альфреда:-- Стаунтонъ не трусъ, я въ этомъ увѣренъ. Но отецъ его не хочетъ, чтобъ онъ дрался, слѣдовательно, мальчикъ хорошо дѣлаетъ, что держится въ сторонѣ отъ ссоръ.

-- Такъ онъ не долженъ подавать къ нимъ поводъ. И еслибъ я былъ на мѣстѣ Постельтуэйта, я непремѣнно вызвалъ бы его! отвѣчалъ Бэйлисъ свирѣпо.

-- Еслибъ вы были Постельтуэйтъ, вы вызвали бы Стаунтона, потому-что, думаете, что онъ драться не будетъ! Не это ли обращикъ вашего мужества, Бэйнисъ?

-- Я думаю, что вамъ лучше бы заниматься своими собственными дѣлами, а меня оставить въ покоѣ, отвѣчалъ Бэйнисъ грозно.

-- А можетъ-статься, я лучше могу судить объ этомъ. Во всякомъ случаѣ, я готовъ отвѣчать за мои поступки во всякое время. Вамъ лучше оставить въ покоѣ Постельтуэйта. Пусть его дѣлается какъ знаетъ; не старайтесь подстрекать его мужество до драки, представляя Стаунтона трусомъ.

-- Я буду поступать, какъ хочу.

-- Очень-хорошо; и я также!

Тутъ, къ-несчастью, вмѣшался Альфредъ. Еслибъ онъ не сдѣлалъ этого, дѣло, вѣроятно, такъ бы и осталось; но его оскорбили несправедливыя и жестокія замѣчанія Бейниса. Онъ сказалъ просто:

-- Бэйнисъ, вамъ стоитъ только взять сторону Постельтуэйта, Кэвендишъ вѣрно возьметъ мою сторону, и тогда мы увидимъ трусъ я или нѣтъ.

-- Вы хотите, Постельтуэйтъ? спросилъ Бейнисъ.

Постельтуэйтъ не отвѣчалъ.

-- Онъ не посмѣетъ драться. Онъ только похвастался, потому-что Кэвендишъ взялъ его сторону. Не посмѣетъ онъ драться, прибавилъ забіяка.

-- Посмѣетъ, и вы оба съ Постельтуэйтомъ увидите это.

-- Лжете, Стаунтонъ! Вы сынъ методиста, и этотъ лицемѣръ, вашъ отецъ, приколотитъ васъ до полусмерти, если вы не будете такимъ же трусомъ, какъ и онъ.

-- Лжецъ! трусъ! забіяка! самъ дерись со мною если Постельтуэйтъ не смѣетъ, и я вколочу эти слова опять назадъ въ твою безобразную глотку!

Съ минуту Бэйнисъ онѣмѣлъ отъ изумленья.

-- Вы говорили, что хотите драться со мною? сказалъ онъ наконецъ.

-- Хочу!

-- Когда?

-- Сегодня же, когда кончатся классы.

-- Гдѣ?

-- На церковномъ полѣ.

Менѣе чѣмъ черезъ пять минутъ, по всей школѣ разнеслось, что маленькій Стаунтонъ уговорился драться съ Бэйнисомъ, Старшіе мальчики качали головой, говорили, что это невозможно, потому-что Бэйнисъ отличился уже не въ одномъ кулачномъ бою, былъ высокъ, широкоплечъ и тремя годами старше своего противника. Нѣкоторые старались даже отговорить Стаунтона, предлагали извиниться за него передъ Бэйнисомъ; а если онъ откажется принять извиненія, самимъ драться съ нимъ вмѣсто Стаунтона. Но Альфредъ рѣшился твердо. Онъ думалъ о своихъ родителяхъ, о сестрѣ, о маленькихъ братьяхъ, и сердце его трепетало при мысли, что онъ собирается дѣлать то, что должно огорчить ихъ всѣхъ. При этой мысли мальчикъ готовъ былъ расплакаться, но оскорбительныя слова объ отцѣ опять пришли ему въ голову. Онъ вспомнилъ также, что, за недѣлю передъ этимъ, когда онъ игралъ съ своими маленькими братьями, Бэйнисъ нагло отнялъ у нихъ волчокъ, положилъ его въ карманъ и отошелъ, а Альфредъ чувствовалъ, что онъ не въ силахъ защитить братьевъ.

Эти мысли пробѣгали въ головѣ его, подстрекали его къ такому негодованію, что онъ съ нетерпѣніемъ ждалъ часа, когда кончатся классы, чтобъ броситься съ бѣшенствомъ раненаго тигра на своего врага.

Наконецъ этотъ часъ наступилъ. Школу распустили.

Бэйнисъ бросилъ торжествующій взглядъ на Альфреда и, посмѣиваясь, пошелъ съ своими пріятелями на мѣсто битвы. Альфреда провожали Кэвендишъ, еще два большіе мальчика и всѣ его сверстники. Его откровенный характеръ, веселость, уу лье разсказывать, умъ и наконецъ теперь его мужество сдѣлали е всеобщимъ любимцемъ. Кэвендишъ давалъ ему разныя наставленія, какъ вести себя въ предстоявшей битвѣ.

-- Больше всего старайтесь, Стаунтонъ, не наносить ударовъ даромъ, а всегда съ цѣлью. Сначала только защищайтесь: Бэйнисъ высокъ и силенъ, но мало-по-малу онъ утомится, тогда наступитъ ваше время; но ждите до-тѣхъ-поръ.

-- Благодарствуйте, Кэвендишъ, сказалъ Альфредъ съ признательностью.-- Попробую послѣдовать вашему совѣту на сколько могу. Онъ принудилъ меня къ этому, и я употреблю всѣ старанія.

-- Я въ этомъ увѣренъ. Однако, я жалѣю, что вы деретесь не съ Постельтуэйтомъ: онъ съ вами однихъ лѣтъ и одного роста, и вы непремѣнно сладили бы съ нимъ. Я готовъ держать за васъ пари противъ всякаго мальчика во всей школѣ однихъ съ вами лѣтъ! воскликнулъ Кэвендишъ ободрительно.

Альфредъ былъ растроганъ и почувствовалъ еще лишнее побужденіе отличиться въ предстоявшей схваткѣ. Мальчики гордятся похвалою тѣхъ, кто старше ихъ и сильнѣе, и готовы дѣлать все, чтобъ поддержать хорошее мнѣніе о себѣ.

-- Мнѣ совсѣмъ это не нравится, однако, прибавилъ Кэвендишъ, когда они быстро подходили къ тому мѣсту, гдѣ собравшаяся толпа указывала, что тамъ будетъ происходить битва:-- даже несправедливо позволятъ такому большому и сильному забіякѣ, какъ Бэйнисъ, оставить знаки своихъ кулаковъ на такомъ маленькомъ мальчикѣ, какъ вы.

-- Онъ оскорбилъ моего отца, отвѣчалъ Альфредъ: -- и будь онъ вдвое больше, я все-таки дрался бы съ нимъ, и отколотилъ бы его, хотя бы мнѣ пришлось умереть!

-- Прекрасно! Держитесь этого, но будьте какъ можно хладнокровнѣе!

Это было сказано, когда они пробирались сквозь толпу, которая разступилась на обѣ стороны при ихъ приближеніи. Посреди круга стоялъ Бэйнисъ съ своимъ секундантомъ; первый снялъ сюртукъ, жилетъ, фуражку и галстухъ, и чванно прохаживался, грозясь "содрать шкуру съ Стаунтона живьемъ". Оба мальчика были сильны и развиты болѣе своихъ лѣтъ. Альфредъ казался двумя годами старѣе, нежели былъ на самомъ дѣлѣ, а Бэйнисъ былъ почти такъ же высокъ и гораздо-крѣпче Кэвендиша, которому было уже шестнадцать лѣтъ.

-- Помните, Стаунтонъ, что вамъ только двѣнадцать, а Бэйнису пятнадцать лѣтъ, не забывайте того, что я вамъ говорилъ, уговаривалъ Кэвендишъ, снимая сюртукъ, шапку и галстухъ съ Альфреда.