Предисловие

Автор этих мемуаров, герцог Лозен родился в 1747 году, умер в 1794 году. Первые годы своей жизни он провел в гостиной маркизы Помпадур, а кончил ее на плахе от руки палача, и в мемуарах его мы видим перед собой целый калейдоскоп женских лиц, наряду с описанием множества битв и сражений, в которых он участвовал.

Благодаря своему происхождению, богатству, уму и приятной внешности, он сразу занял выдающееся место при Версальском дворе и обратил на себя внимание королевы, но в скором времени его сумели очернить в ее глазах, и он немедленно перешел на сторону ее врагов и добился огромной популярности среди них.

В продолжение всей своей жизни Лозен встретил только одну вполне честную и благородную женщину, которую он, однако, ненавидел и презирал -- это была его жена. Их обвенчали, когда им не было еще и двадцати лет, и они прожили вместе еще двадцать пять лет, почти не встречаясь у себя дома. Ж. Ж. Руссо с восторгом отзывается о молодой герцогине Лозен, урожденной Буффлер. Своими идеальными воззрениями на жизнь, своей чистотой и непорочностью и бесконечной своей добротой, она завоевала себе симпатии всех своих современников. Подобная добродетель не могла, конечно, придтись по вкусу молодому герцогу, жаждавшему любовных приключений, и он тотчас же после свадьбы стал изменять жене, нисколько не стесняясь, проделывал это открыто у нее на глазах. Она безропотно и терпеливо переносила все унижения, но когда он начал безумно растрачивать ее приданое в 150 000 франков, ради которых, главным образом, и женился на ней, терпение ее истощилось и она приняла решительные меры, чтобы обеспечить себе свое состояние.

Лозен, оскорбленный поступком жены, впавший как раз в это время в немилость королевы, решил искать других развлечений на поле битвы, и, благодаря своим связям добился разрешения отправиться в Америку сражаться под знаменами Вашингтона, но там военные его лавры, добытые им раньше на Корсике и на африканском берегу, сильно поблекли и он вернулся во Францию после заключения мира, на чем собственно и оканчиваются его мемуары.

В этот период жизни, в самом расцвете лет и сил, в своем блестящем гусарском мундире, аристократ с головы до ног, красивый, изящный, остроумный, одинаково хорошо владеющий шпагой и искусством красноречия, Лозен выделялся среди своих современников и пользовался огромной популярностью, благодаря также своей беззаветной храбрости, которую он не раз проявлял на поле битвы. Несмотря на это, при дворе его приняли очень холодно и так как материальное положение его было тоже далеко не блестяще, он на время совершенно удалился от света и посвятил себя всецело своим мемуарам, в которых не щадил себя и не старался казаться лучше, чем он был на самом деле. Какой-нибудь системы или предвзятого плана в его мемуарах нет, он записывал все события в таком порядке, как они ему вспоминались, и главную роль, конечно, в них играли женщины, которыми полна была его жизнь. В этих мемуарах отражается вся современная жизнь, развратная и бесстыдная, невольно вызывающая порицание всему французскому обществу, находившемуся накануне революции.

Все это относится, однако, только к первым трем четвертям мемуаров; последняя четверть является полной противоположностью первым: здесь и речи нет о любовных приключениях, о которых только и говорилось раньше.

В жизни Лозена происходит переворот: он встречается с мадам де Коаньи, перед которой потом благоговел всю жизнь, и под ее влиянием он совершенно изменяется и превращается в человека серьезного, помышляющего только о том, как бы загладить грехи своего прошлого и принести посильную помощь в деле спасения своей родины.

Как раз в этот период своей жизни, Лозен получил в наследство титул своего деда, маршала Бирона, и с этого времени начинается его активная деятельность, направленная против царствующего дома. Он близко сошелся с герцогом Орлеанским и стал его правой рукой, он принимал деятельное участие во всех происшествиях знаменитой ночи 4 августа и, по словам своих современников, 6 октября, вместе с герцогом Орлеанским и Мирабо, много содействовал возбуждению народа против обитателей Тюльери. Но, в противоположность своему другу, герцогу Орлеанскому, отправившемуся ради своей безопасности на время в Англию, Бирон до конца оставался на своем посту. Несмотря на то, что ему даже предложили теперь место коменданта острова Корсики, которого он раньше так добивался, он предпочел принести свое честолюбие в жертву дружбе и остался в Париже, где, однако, одно время держался выжидательной политики, которая многими истолковывалась не в его пользу. Тогда он, по поручению национального собрания отправился сначала в Мец, где ознакомился с настроением войска, а потом в Лондон, куда поехал вместе с Талейраном. Вернувшись обратно, во Францию, он получил в командование северную армию, после того как члены национального собрания убедились в том, что он будет беспрекословно исполнять все предписания собрания. И действительно, преданный исключительно своей идее, он старался только о том, чтобы доблестно исполнить свой долг до конца, не помышляя о собственной славе и почестях; так, например, по первому приказанию национального собрания, он беспрекословно поступил со всем своим войском в распоряжение генерала Жюстина, служившего перед тем под его начальством. Поступок этот вызвал общее одобрение со стороны его современников. Вскоре, вслед за этим, его отправили на южную границу командовать войсками, расположенными в Альпах. Он искал здесь случая отличиться, но ошибся, -- враги его, боясь возрастающей его популярности, добились его перевода в Вандейский округ, где под его начальством очутились совершенно недисциплинированные войска, командование которыми являлось крайне ответственным и тяжелым делом. И тут впервые в Бироне проснулось недоверие к собственным силам и он начал разочаровываться в своих надеждах относительно блестящего будущего своего народа. Он видел вокруг себя борьбу партий, борьбу страстей, со всех сторон он был окружен шпионами; агитаторы самых различных направлений возбуждали солдат против офицеров и восстанавливали офицеров против высших властей. Каждый день почти он посылал отчаянные депеши в военное ведомство с требованием выслать ему еще солдат, доставить нужный провиант, снабдить войско оружием; ему отвечали на это постоянным отказом, ссылаясь на то, что и так уже Вандейский округ стоит очень дорого правительству. Он поспевал объезжать всегда лично весь свой округ, следил положительно за всем и выказал себя прекрасным администратором и великолепным стратегом и оставался на своем посту до конца, хотя вера его в дело была уже подорвана и жертва, принесенная им республике казалась ему напрасной, так как она не достигла своей цели. Он считал, что настало время стране успокоиться и не мог примириться с тем, что инсургенты продолжали свое разрушительное дело, которое должно было привести к гибели всю страну. Чтобы спасти ее, он предложил воспользоваться военной силой и положить конец этой междуусобной войне, но прежде надо было организовать армию и дисциплинировать войско, чтобы можно было рассчитывать на его поддержку в этом последнем решительном акте кровавой революции. Враги Бирона, преследовавшие личные цели и стремившиеся к полной анархии, воспользовались первым попавшимся предлогом, чтобы обвинить его в измене и немедленно предать суду. А между тем, трудно было найти человека, более преданного своему делу, более ненавидевшего монархический образ правления и более демократа, -- чем, он. В июле месяце 1790 г. он, один из первых добровольно отказался от всех своих титулов и стал называться просто -- Арман Гонто.

Явившись перед революционным трибуналом, он совершенно спокойно, даже с улыбкой, выслушал свой смертный приговор. Весь день он был тоже спокоен и ровен, так же как и на следующее утро; он спал и ел хорошо, как всегда. Лицо его нисколько не изменилось и оставалось бесстрастным и холодным до самого конца. Когда к нему вошел палач, он только что начал дюжину устриц. "Гражданин, -- сказал он, -- позвольте мне докончить эту дюжину, -- и, подавая ему стакан вина, добавил: -- выпейте этого вина, так как вам необходимо запастись мужеством при вашем ремесле", -- и затем совершенно спокойно пошел на казнь. Он умер 1 января 1794 г. от руки палача, все таким же республиканцем, каким был всю свою жизнь, не осуждая ни единым словом ту новую, созидающую силу, жертвой которой он пал и не выражая никакого сожаления по поводу гибели царствующего дома, хотя некоторые современники и приписывали ему громкую фразу, будто сказанную им в защиту последнего.

В последние годы своей жизни Бирон не раз выказывал поползновение помириться со своей женой, достоинства которой он оценил только после того, как остепенился сам, но их разделяли теперь уже не только личные счеты, но и политические воззрения, так как жена его была до конца своей жизни ярой монархисткой и не могла примириться с образом мыслей своего мужа. Она окончила свою жизнь тоже на эшафоте, шесть месяцев спустя после смерти мужа, причем, говорят, произошла роковая ошибка, благодаря которой ее имя было случайно внесено в обвинительный акт, составленный уже заранее для многих.

I. 1744-1777

Личные воспоминания. -- Герцог Гонто. -- Отец Лозена и маркиза Помпадур. -- Детство Лозена. -- Его семья. -- Шоазели. -- Увлечения молодости. -- Мадам д'Эспарбель и графиня де Стэнвиль. -- Женитьба Лозена. -- Разные приключения. -- Леди Бенбюро.

В жизни моей было так много странных приключений, с самого детства я был свидетелем стольких важных событий, что считаю себя вправе оставить после себя мемуары для близких мне людей. Написаны они мною исключительно для них, так как потребовалась бы еще самая тщательная обработка, раньше чем они могли бы сделаться достоянием читающей публики. Я буду придерживаться только одной правды и в моем повествовании я часто буду возвращаться к одному и тому же предмету, не соблюдая постепенности, как я никогда не соблюдал ее и в моем поведении; я попеременно буду являться в них фатом, игроком, человеком политики, военным, охотником, философом, а часто -- и тем, и другим -- вместе.

Прежде всего, я должен сказать несколько слов своим читателям о моем отце, герцоге де Гонто. Это был в высшей степени честный, добрый и сострадательный человек, на которого вполне можно было положиться. Он не отличался большим умом или образованием, но обладал здравым смыслом, неподкупностью и в совершенстве знал все правила светских приличий и придворного этикета. Благодаря его выдержанности, его благородной и приятной манере говорить, его природной веселости и отвращению к интригам -- его все любили и уважали. Довольно серьезная рана, полученная им в сражении при Эттингене, дала ему возможность выйти в отставку. В чине генерал-лейтенанта он пристроился ко двору и сделался близким другом мадам де Шатору, а следовательно, находился в постоянном общении с королем. Многочисленные услуги, оказанные им своему другу в болезни, от которой она потом и умерла, еще более расположили к нему короля. С мадам де Помпадур он сумел войти в такие же дружеские отношения, как и с ее предшественницей. Своим положением при дворе, он, однако, пользовался только для того, чтобы делать добро другим, и я положительно не встречал никогда людей, у которых было бы так мало врагов, как у моего отца.

Первые годы моей жизни протекли, таким образом, при дворе -- я вырос почти на руках мадам де Помпадур. Не зная, где бы найти мне подходящего гувернера, отец мой решил взять для этой цели лакея моей покойной матери, умевшего читать и писать довольно прилично; чтобы придать ему более важности, его стали величать после этого камердинером. Впрочем, кроме того, ко мне пригласили еще всевозможных учителей, бывших тогда в моде, но мой воспитатель -- его звали мосье Рох, -- не был в состоянии руководить их занятиями или дать возможность извлечь пользу из их уроков.

Он ограничился тем, что выучил меня писать и научил меня читать громко и бегло, что в те времена считалось еще редкостью во Франции. Эти таланты способствовали потом тому, что я сделался почти необходим мадам де Помпадур, которая постоянно заставляла меня читать ей или писать за нее, а также иногда за короля. Мы стали после этого посещать чаще Версаль и я еще более забросил свои занятия. Впрочем, детство мое проходило так же, как у всех моих сверстников одного со мной положения -- в свете нас одевали роскошно напоказ, а дома мы голодали и ходили чуть не голыми. Двенадцати лет отроду я уже поступил в гвардейский полк, причем король обещал мне скорое повышение и я уже знал, что обладаю огромным состоянием и мне предстоит самая блестящая карьера, без всякого старания с моей стороны.

Граф де Стэнвиль и мой отец женились на двух родных сестрах (моя мать была старшая и умерла при моем рождении) и это способствовало их сближению между собой. Дружеские отношения моего отца к мадам де Помпадур дали ему возможность выхлопотать своему свояку место посланника сначала в Риме, потом в Вене, затем он добился для него титула герцога Шоазеля и сделал его министром иностранных дел; благодаря своему уму и многочисленным талантам, он быстро завоевал себе симпатии маркиза, а вслед затем и расположение короля. У герцога Шоазеля была сестра в Ремиремонте; состояния у нее никакого не было и она пользовалась доходами с церковного имущества. Она обладала чисто мужским складом характера и была способна совершить великие подвиги или затевать великие интриги; брат взял ее к себе. Она была некрасива, но это не мешало ей нравиться всем и ее смело можно было назвать обаятельной женщиной. Она в скором времени приобрела огромное влияние на брата, но, чтобы придать себе еще больше веса и отклонить какие бы то ни было подозрения на свой счет, она решила выйти замуж, но так, чтобы ни в чем не стеснять себя и не зависеть от мужа. Выбор ее пал на герцога Граммона, человека бесхарактерного и жившего уже несколько лет вдали от света, в небольшом домике, близ Парижа, где он и проводил свое время среди музыкантов и девиц легкого поведения. Все это как нельзя более подходило в данном случае, так при первом признаке неповиновения со стороны герцога Граммона, его легко можно было выслать опять на прежнее место; отец мой принял горячее участие в этом деле, способствовал тому, что Граммону разрешили жить в Париже, что ему было раньше запрещено, и свадьба эта состоялась.

Мне тогда было четырнадцать лет и я был довольно красивый ребенок. Герцогиня де Граммон приняла меня под свое особое покровительство, с намерением, как я думаю, со временем подготовить себе будущего любовника, который всецело принадлежал бы ей и ни в чем бы не стеснял ее: ее влияние или, вернее, ее власть над герцогом де Шоазелем усиливалась с каждым днем; герцогиня де Шоазель, страстно любившая своего мужа, стала ревновать его, и несколько месяцев спустя, обе женщины ненавидели уже друг друга. Мой отец, со свойственной ему корректностью сумел себя поставить так, что не принял сторону ни той, ни другой, и был дружен с обеими. Я был настолько счастлив, что в этом случае последовал его примеру, но, к стыду своему, должен признаться, что в душе, следуя влечению своего сердца, я был всецело на стороне герцогини Граммон, которая была мне за это очень благодарна. Как раз в это время она отвезла меня в Меннар, к мадам де Помпадур, проводившей много времени в своем любимом замке, отличавшемся необыкновенной архитектурой и великолепными садами. У герцогини де Граммон была камеристка, мадемуазель Жюли, пользовавшаяся неограниченным доверием своей госпожи, и решившая, по-видимому, что то, что госпожа ее бережет для себя, может пригодиться и ей; она осыпала меня ласками и была очень предупредительна со мной, но не достигла своей цели, так как я был еще слишком невинен в то время, хотя, несмотря на это, охотно проводил у нее целые часы и наслаждался бессознательно ее обществом; но мосье Рох очень быстро сообразил, в чем дело, и очень решительно, хотя и спокойно, запретил мне всякое сношение с Жюли, что меня крайне огорчило. Но в скором времени случилось событие, заставившее меня если не забыть ее, то, по крайней мере, сильно развлекшее меня в моем горе. Герцог де Шоазель, получивший в это время как раз пост военного министра, выхлопотал своему младшему брату, графу Стэнвилю, чин генерал-лейтенанта и пристроил его при дворе. Состояния у него не было, но положение его брата и милостивое расположение к нему короля обеспечивали ему хорошую партию; выбор пал на м-ль де Клермон-Рейнель, обладавшую прелестным личиком и огромным состоянием, которой в то время исполнилось только что пятнадцать лет. Все это было устроено и налажено, пока де Стэнвиль находился еще в армии, где служил до этого времени, и когда настала зима, ему послан был приказ явиться ко двору и шесть часов спустя после приезда его в Париж, состоялась его свадьба. Я увидел мадам де Стэнвиль в первый раз в день ее свадьбы и она произвела на меня впечатление, которое никогда потом не могло уже изгладиться -- я сразу влюбился в нее. На мой счет, конечна, стали подсмеиваться, и весть об этом дошла до нее. Она была очень этим польщена, но герцогиня де Шоазель зорко следила за тем, чтобы ее молодая невестка не увлеклась бы никем. Мадам де Граммон, не любившая своего младшего брата и опасавшаяся, чтобы молодая женщина не слишком понравилась герцогу де Шоазелю, который уже стал засматриваться на нее, ничего не имела против того, чтобы та завела себе любовника. Она в этом не видела никаких препятствий, угрожающих ее собственным планам, так как рассчитывала на то, что всегда сумеет заставить меня вернуться к ней, когда ей это будет удобно. Вследствие этого, она заметно покровительствовала нашей зарождающейся любви и часто приглашала меня к себе вместе.

Мадам де Стэнвиль объявила мне как-то, за обедом у де Шоазель, что на следующий день мы приглашены с ней оба обедать к герцогине Граммон и можем провести у нее целый день. Я был, конечно, вне себя от радости, но г. Рох, пронюхавший как-то об этом и строго следивший за моей нравственностью, захотел на другое утро непременно вести меня в церковь, так как это было воскресенье. Я стал возражать ему и мы поспорили; он пригрозил мне пожаловаться отцу, которого я очень боялся, и мне пришлось уступить, несмотря на все мое отчаяние. Он повел меня к обедне, и я от ярости и горя лишился вдруг чувств и очнулся только на паперти, окруженный какими-то старухами. Меня отвели домой и я чувствовал себя так плохо, что меня уложили в постель. Тогда меня приехала навестить герцогиня де Граммон и привезла с собой мадам де Стэнвиль. Я рассказал ей все, что произошло со мной; она рассмеялась, поехала к отцу, добилась того, что тот выбранил моего воспитателя, и получила от него разрешение увезти меня обедать к себе, чтобы окончательно способствовать моему выздоровлению. Этот день остался одним из лучших дней в моем воспоминании -- я провел его почти весь наедине с избранницей своего сердца; она ясно дала мне понять, как ее трогает мое чувство к ней и охотно допускала те небольшие фамильярности, которые я, по своей невинности, позволял себе с ней. Я целовал ее руки, она клялась мне, что будет любить меня всю жизнь, и я больше ни о чем не мечтал в эту минуту.

Затем, в продолжение шести месяцев, ей пришлось высидеть дома, так как у нее сделался коклюш. Меня к ней, конечно, не пускали и мы только изредка, урывками, виделись с ней и то всегда в присутствии мадам де Шоазель. Доктора послали ее на воды в Коттере; ее отвезли туда весною, а зимой она вернулась обратно совершенно здоровая. Она стала очень много выезжать с герцогиней де Шоазель. танцевала она великолепно. Она имела огромный успех на балах, ее окружали, за ней ухаживали и ей стало неловко, что выбор ее пал на такого ребенка, как я. Она немедленно стала третировать меня свысока и увлеклась мосье де Хокур. Я ревновал, возмущался, приходил в отчаяние -- ничто не помогло, она осталась безжалостной ко мне.

Мой отец в это время устроил мою свадьбу с м-ль де Буффлер, внучкой и наследницей вдовы маршала де Люксембург -- а следовательно, великолепной партией.

Я был очень огорчен этим выбором отца, так как находился под влиянием герцогини Граммон, ненавидевшей, и не без причины, бабушку моей невесты и наговорившей мне много худого про нее. Решено было, что я должен познакомиться со своей будущей женой и мне приказано было явиться на бал к жене маршала де Мирпо. Я должен был придти заранее, так как м-ль де Буффлер должна была обедать у нее, и действительно, ровно в четыре часа я был уже там и увидел очаровательную особу, которая мне чрезвычайно понравилась и которую я и принял за свою невесту. Но, к несчастью, я ошибся, это была м-ль де Рот. Меня эта ошибка огорчила еще более, когда, наконец, из будуара хозяйки дома вышла м-ль де Буффлер, которая очень теряла в сравнении с очаровавшей меня девушкой.

На этом балу были также мадам и м-ль де Бово; трудно было бы найти в ком-нибудь больше грации, природного ума и прелести, чем в этой красавице. Я встречался с м-ль де Бово на всех балах, я часто видел ее также у герцогини де Граммон, которая была очень дружна с ее матерью. Я старался ей понравиться, она относилась к моему ухаживанию очень благосклонно и во всех отношениях гораздо больше подходила мне, чем м-ль Буффлер. Я решил жениться на ней и сказал об этом герцогине де Граммон, которая одобрила мое решение. Но когда я сказал об этом отцу, он отнесся ко мне очень сурово и заявил, что им уже дано слово и он сдержит его во что бы то ни стало. Я решил в глубине души, что, несмотря на это, все же не позволю женить себя насильно. Моя привязанность к м-ль де Бово очень нравилась ее матери, и, уезжая на долгое время в Лоррен, она выразила мне желание, чтобы мечты мои сбылись, и она, с своей стороны, готова способствовать браку моему с ее дочерью. М-ль де Бово даже обещала, время от времени, вспоминать обо мне. Но путешествие их длилось очень долго, а потом перед самым приездом в Париж, мадам де Бово заболела ветряной оспой и умерла. М-ль де Бово вернулась в Париж, несколько месяцев спустя и ее поместили в монастырь Пор Руаяль. Я искренно сожалел о кончине мадам де Бова и нисколько не переменил своих намерений по отношению к ее дочери, но мне хотелось узнать, как она теперь относится ко мне. Я написал ей письмо и отправил его тайком в монастырь. Привожу его здесь целиком:

"Я не хотел, мадемуазель, увеличивать ваше горе своим, но вы отдадите мне должную справедливость, допуская мысль, что я утратил столько же, как и вы. Мой отец хочет меня женить, но чем больше я думаю о той чести, которую оказывает мне м-ль де Буффлер, тем больше я сознаю, что недостоин ее, тем больше я убеждаюсь в том, что мы не подходим друг к другу. Для меня возможно только одно счастье -- способствовать вашему счастью, которым вы осчастливите и меня. Я не смею просить своего отца сделать предложение от моего имени вашему отцу, пока не узнаю, не имеете ли вы чего-нибудь против этого. Дело идет о вечном союзе и мне кажется, что вы, не стесняясь, можете принять или отказать мне в моем предложении.

Я ожидаю вашего ответа с большим нетерпением и тревогой, чем если бы дело шло только о моей жизни.

С глубоким уважением и почтением остаюсь вашим преданным и скромным слугой.

Граф де Бирон ".

Воспитательница м-ль де Бово прочла мое письмо, раньше чем отдать его своей воспитаннице. "По настоящему, мне не следовало бы отдавать вам этого письма, -- сказала она, -- но оно содержит настолько важные для вас вещи, что я не только отдаю его, но и разрешаю вам ответить на него".

М-ль де Бово прочла мое письмо, вложила его в конверт, запечатала и вернула мне обратно, не приписав ни единого слова; я был оскорблен этим поступком, которого не заслужил, и решил исполнить желание своего отца, но с тем условием, чтобы свадьба состоялась еще через два года, и до тех пор я буду пользоваться неограниченной свободой.

Я в это время увлекался актрисой в Версальском театре; ей было только пятнадцать лет, звали ее Евгения Бобур и она была еще более невинна, чем я, так как я уже прочел несколько дурных книг и искал только случая применить на практике прочитанное. Я решил просветить свою маленькую подругу, которая настолько любила меня и доверяла мне, что готова была исполнить все мои желания. Одна из подруг уступила нам свою комнату или, вернее, крошечную коморку, где она спала, так как там была только постель и два стула. Но в первое же наше свидание мы увидели огромного паука, которого мы смертельно испугались -- ни она, ни я не решились убить его. Мы решили расстаться на этот раз, чтобы свидеться при более подходящих обстоятельствах, где уже не будет пауков. Мой отец узнал как-то об этой связи, испугался ее почему-то и, неделю спустя, дочь и мать были уже высланы из Парижа.

Вскоре после этого я обратил на себя внимание графини д'Эспарбес, кузины маркиза де Помпадур, хорошенькой и миловидной женщины. Она всячески выделяла меня и, наконец, мне так польстило ее внимание, что я сам влюбился в нее. Однажды, когда король ужинал в Фонтенебла с мадам де Помпадур и несколькими приближенными, я ужинал в городе с мадам д'Эспарбес и мадам д'Амблимон, другой кузиной маркизы Помпадур. После ужина, последняя удалилась к себе под предлогом, что ей надо написать письмо, а мадам д'Эспарбес, ссылаясь на сильную мигрень, прилегла. Я хотел удалиться, но она попросила меня остаться и прочесть ей небольшую комедию, под заглавием "К счастью", которую мы играли с ней как-то вместе и после которой она всегда называла меня "Мой маленький кузен".

-- Послушайте, мой маленький кузен, -- сказала она, несколько минут спустя, -- мне надоела эта книга; садитесь ко мне на постель и мы немного поболтаем, это меня развлечет. -- Она уверяла, что ей очень жарко и старалась раскрыться, как можно больше. Голова моя кружилась, я был весь как в огне, но я боялся ее оскорбить, я не решался отважиться на что-нибудь большее и целовал только ее руки, не спуская глаз с ее белой, прелестной шейки, что, казалось, очень нравилось ей. Она несколько раз уговаривала меня быть умником, чтобы подчеркнуть, что я слишком скромен, но я в точности исполнял ее советы, я покрывал ее всю поцелуями, но не решался на большее. Когда, наконец, она убедилась, что я действительно так наивен, как кажусь, она довольно холодно приказала мне удалиться. Я повиновался ей беспрекословно, но только что я вышел, я стал упрекать себя за свою скромность и обещал вознаградить себя в следующий раз, если представится подходящий случай.

Я увиделся с мадам д'Эспарбес опять в Версале, после ужина, бывшего у мадам Помпадур, я предложил ей руку, чтобы провести ее в ее апартаменты, и как только мы очутились в комнате, она хотела меня выслать вон, но я сказал ей:

-- Подождите минутку, моя милая кузина; теперь еще не поздно, и если я вам не слишком наскучу, мы опять можем почитать немного.

Глаза мои блестели страстью, которой она еще не видела во мне.

-- Хорошо, -- ответила она, -- но с тем условием, что вы будете так же скромно вести себя, как в тот раз. Пройдите в ту комнату, я разденусь, и как только лягу, я позову вас.

И действительно, несколько минут спустя, я вернулся опять к ней. Я уселся у нее на постели, не спрашивая позволения; она не противилась этому.

-- Читайте же, -- сказала она.

-- Нет, мне так приятно вас видеть, что я не могу читать, я не разберу ни одного слова.

Я пожирал ее глазами, книга упала из моих рук и, без всякого сопротивления с ее стороны, я снял с ее шеи платочек, закрывавший ее. Она хотела что-то сказать, но я закрыл ей рот поцелуем. Рано утром она, с большими предосторожностями, проводила меня из своих комнат. Несколько часов спустя я получил от нее следующую записку:

"Как вы спали, мой маленький кузен? Видали меня во сне? Хотите снова повидаться со мной? Мне надо отправляться в Париж по поручению маркизы Помпадур; приходите ко мне пить шоколад до моего отъезда, и повторите мне снова, что любите меня".

Подобное внимание тронуло меня; мне казалось, что только я один мог вызвать к себе такое чувство, мне стало стыдно, что мадам д'Эспарбес предупредила меня, я быстро оделся и побежал к ней. Я в восторге от нее. Она сама по себе мне очень нравится, и к тому же, я чувствую себя польщенным, обладая такой женщиной. Я, конечно, был настолько честен, что никому не рассказывал об этом, но очень радовался, если кто-нибудь догадывался об этом.

В этом отношении, впрочем, она точно предугадывала мое желание и нисколько не скрывала своих отношений ко мне. Она вышила свое имя на кокарде, которую я одевал на смотр короля, и этим ясно дала понять о моей победе, которая, к сожалению, однако длилась не долго, так как, еще летом, она занялась принцем Конде. Я сердился, грозил, обижался, ничего не помогло. Она прислала мне мою отставку в следующих выражениях:

"Мне очень жаль, граф, что мое поведение приводит вас в дурное настроение духа. Но, к сожалению, я ничего не могу изменить в нем, а тем более жертвовать, ради вашей фантазии, людьми, которые мне нравятся. Надеюсь, что общественное мнение будет судить обо мне не так строго, как вы. Надеюсь также, что вы простите мне за мою откровенность то горе, которое я причиняю вам, по вашим словам. Множество причин, которые не стоит здесь перечислять, заставляют меня просить вас посещать меня не так часто, как прежде. Я слишком хорошего о вас мнения, чтобы бояться чего-нибудь со стороны такого честного человека, как вы.

Честь имею оставаться и т.д.".

Я попросил у нее еще одно последнее свидание, она согласилась на него без всякого колебания и встретила меня так спокойно, что я смутился.

-- Вы хотели меня видеть, -- сказала она, -- в подобном случае, всякая другая на моем месте не согласилась бы на такое свидание, но я считаю себя обязанной дать вам несколько советов, так как интересуюсь вами, как своим прежним знакомым. Вы действительно, редкий ребенок! Ваши взгляды, ваши принципы совершенно не соответствуют духу времени. Верьте мне, мой маленький кузен, что недостаточно быть сентиментальным, это только смешно и больше ничего. Вы мне очень понравились, мой милый, но, право, я не виновата, что вы вообразили, что, с моей стороны это глубокая и вечная любовь. Что вам за дело до того, люблю ли я вас еще, люблю ли другого или вовсе никого не люблю? У вас много данных, благодаря которым вы всегда будете нравиться женщинам; будьте уверены в том, что, потеряв одну, вы всегда найдете другую -- это лучшее средство быть всегда счастливым и довольным. Вы слишком благородны для того, чтобы стараться мне делать неприятности, и, кроме того, они ведь скорее повредят вам, чем мне. У вас нет никаких доказательств того, что произошло между нами, и вам никто и не поверит, а если и поверят, так вряд ли это заинтересует кого-либо. Если кто и знал, что я взяла вас себе в любовники, то ведь никто не стал бы думать, что я вас всегда оставлю при себе. А рано или поздно мы разойдемся, не все ли равно. Впрочем, дурное мнение о вас и недоверие к вам повредило бы вам в глазах других женщин, если бы вы вздумали мстить мне. Советы, которые я вам даю, доказывают вам, мой друг, что мое расположение к вам оказалось прочнее моей любви.

Я совершенно смутился и представлял из себя довольно глупую фигуру; начал было оправдываться, уверял в своей преданности; она вывела меня из этого глупого положения, позвонив своей горничной, чтобы одеваться. Я постоял еще минуту, потом вышел.

В скором времени, я утешился в своей неудаче и несколько времени оставался совершенно свободным. Потом я нашел себе очень милую красивую молодую девушку, у одной из тех дам, ремеслом которых служит добывание таких девушек. Эта была особенно мила, еще очень неопытна и наивна. Она согласилась поступить ко мне на содержание, не смущаясь тем, что я, по скудости своих средств, мог ей предложить только маленькое помещение в третьем этаже, очень плохо обставленное. Наша связь продолжалась, однако, всего несколько месяцев. Она казалась совершенно довольной своим положением и не спрашивала у меня больше денег, чем я мог ей давать. Но, когда однажды я уезжал на неделю в деревню, я вернулся затем опять к ней, прислуга ее дала мне записочку следующего содержания:

"Мне очень жаль расстаться с вами, милый друг, и мне очень неприятно, что я огорчу вас своим поведением, но я уверена, что вы не будете сердиться, узнав, что я предпочла перейти на более выгодные условия, которые вы никогда не будете в состоянии предложить мне. Я открыто сознаюсь в том, что боялась остаться на улице, в случае, если бы вы перестали содержать меня. Прощайте, мой дорогой друг; уверяю вас, что, несмотря на свой поступок, я вас люблю и жалею вас от всего сердца. Помните, что Розалия ваша никогда не забудет вас".

Розалия была прелестная девушка, и я очень жалел, что потерял ее, но сердиться на нее, конечно, не мог, так как она поступила благоразумно, выбрав более обеспеченное существование. Мне только было обидно, что она скрыла это от меня и не имела мужества сознаться мне в этом раньше. Несколько времени я, как и все молодые люди моих лет, развлекался многими, не останавливаясь ни на одной. Смерть мадам де Помпадур составляет первое важное событие в моей жизни: моя привязанность к ней и ее дружеское отношение ко мне заставляли меня глубоко скорбеть об ее утрате. Во время ее болезни я близко сошелся с принцем Гемене и я уверен, что эта дружба будет длиться всю нашу жизнь. Затем, в продолжение целого года я был исключительно занят своей болезнью, легкие мои сильно пострадали, и я думал только о том, чтобы опять выздороветь.

Принц Тингри-Монморанси женился в 1765 году на м-ль де Лоранс, высокой, сильной и здоровой девушке, лет двадцати, хотя на вид ей можно было дать целых тридцать. Это была добрая, веселая женщина, любившая повеселиться и неравнодушная к племяннику своего мужа, мсье Люксембургу.

Я очень часто посещал ее родителей и там постоянно встречался с мадам де Тингри. Я ей, видимо, нравился, -- это я сразу заметил, -- она тоже подходила мне и я не имел ничего против того, чтобы водвориться в качестве близкого друга в этом доме. Мадам Тингри не отличалась особенным умом или знанием света, понять ее было иногда довольно нетрудно, и ее увлечение мной было вскоре всеми замечено. Я последовал за ней в ее имение, где мы должны были играть комедию, в которой я старался выставить на вид ее таланты, и, благодаря этому, заслужил глубокую благодарность; она в это время явилась инициаторшей шутки, которая наделала столько шуму, что о ней стоит упомянуть здесь.

Маркиз де Жезвр обладал прелестным летним помещением близ Фонтенебло, и он отвел в нем самую плохую комнату герцогине д'Аврэ. Мадам Тингри напрасно уговаривала его уступить гостье свою комнату, он ни за что не соглашался на это. Тогда она решила, что его вовсе не следует пускать в его комнату; вечером мы все устроили засаду около дома, где он как раз ужинал, и когда он вышел из него и сел в свой экипаж, мы остановили его и заставили пересесть в наш кабриолет, а затем повезли его в лес в Фонтенебло и все время уговаривали подчиниться обстоятельствам и добровольно уступить свою комнату. Он не хотел исполнить нашей просьбы и мы поехали дальше с угрозой, что будем ездить до тех пор, пока он не сделает так, как мы хотим; мы переменили лошадей на постоялом дворе за две мили от Фонтенебло, он хотел было начать сопротивляться, но мы уверили всех, что это наш родственник душевнобольной, которого мы везем в его замок, где он и будет подвергнут одиночному заключению. Наш рассказ произвел такое впечатление, что, полчаса спустя, ямщики уже уверяли, что видели его бегающим без толку по конюшне. Не успели мы проехать и четверти мили от постоялого двора, как он уже обещал нам исполнить все, что мы хотим, и мы повезли его обратно. В шутке этой принимали участие герцог д'Аврэ, маркиз Руаян, отец молодого Люксембурга, принц де Гамене и я; двое ехали в кабриолете с вашим пленником, остальные следовали за ними верхом. Мы хохотали страшно, когда расстались, наконец, с ним, и он даже не особенно сердился, но потом его камердинер уверил его, что он должен чувствовать себя, глубоко оскорбленным, и он просил своего отца, герцога де Трэма, донести обо всем королю.

В продолжение целых двух часов меня бранил за эту выходку каждый, кто имел на это право, так что я, наконец, решил ехать в Париж и там выжидать последствий нашей шутки. Несколько часов спустя после моего прибытия в Париж, я получил записку от отца, который писал мне, что решено всех нас посадить в Бастилию и что, вероятно, это произойдет еще в продолжение этой же ночи. Я решил закончить это происшествие как можно эффектнее и пригласил к себе несколько хорошеньких хористок из оперы, чтобы в их обществе ждать рокового часа. Видя, однако, что ареста не последовало, я набрался храбрости и отправился во Фонтенебло, чтобы охотиться с королем, но, в продолжение всей охоты, он не сказал с нами ни слова, так что, при виде такой немилости, с нами даже перестали кланяться. Но я нисколько не смущался этим. Вечером мне пришлось стоять на карауле. Король подошел ко мне и сказал: "Все вы довольно пустые головы, но все же вы меня насмешили; приходите ужинать и приведите с собой де Гемене и Люксембурга". С этой минуты, все как бы преобразились и нам стали оказывать опять то же уважение, которым мы пользовались за три дня до этого.

Мадам де Граммон в это время решила опять заняться мною и не выпускала меня из виду. Мадам де Стэнвиль становилась красивее решительно с каждым днем. Герцог Шоазель, конечно это заметил. Мои отношения с нею были довольно натянуты, я не мог забыть презрения, с которым она когда-то третировала меня, она не могла не заметить, что я вовсе не заслужил его, и что я сам по себе очень недурен. В то время как раз ее муж нанял дом в Сен-Жерменском предместье и отправил ее туда совершенно одну.

Интерес, который выказывала ко мне герцогиня Граммон, конечно, не мог ускользнуть от мадам де Стэнвиль и она стала выказывать мне больше внимания. Однажды она прислала мне сказать, что у нее болит голова и она не может ехать обедать к герцогу Шоазелю, а просит меня придти посидеть с нею. Я зашел к ней из вежливости, думая, что визит мой ограничится несколькими минутами, но она встретила меня очень радостно и мы некоторое время говорили о посторонних предметах.

-- Вам предстоит играть впоследствии большую роль, -- сказала она вдруг совершенно неожиданно, -- ведь те, на кого обратила внимание герцогиня Граммон, имеют всегда огромный успех в свете.

-- Я не знаю, что вы хотите этим сказать, -- ответил я, немного смущенный, -- вам должно быть известно, что герцогиня всегда была очень расположена ко мне, но этим все дело и ограничивается.

-- Простите за мою нескромность, -- сказала она, -- но, право же, я это заметила, и я бы себе никогда не простила, если бы знала, что вы попали в подобную переделку, только благодаря тому, что я когда-то оттолкнула вас от себя.

-- Да, я никогда не забуду этого и очень рад, что вы вспомнили об этом, так как думал, что вы забыли уже прошлое.

-- Да, я должна теперь сознаться перед вами, что была тогда неправа, но, в оправдание мне может служить моя молодость. Вы знаете, что в такие годы всегда существуют разные предрассудки, и, кроме того, меня приводили в ужас все те препятствия, которые в те времена становились между нами; но теперь я откровенно сознаюсь в том, что была неправа, что я смотрела на вас иными глазами и думала, что вы не достойны моей любви.

Несмотря на то, что я был глубоко равнодушен в то время к мадам де Стэнвиль и что она потеряла всякие права на мою любовь, я невольно был смущен ее словами.

-- Послушайте, -- сказал я ей, -- разве вам не все равно, что со мной будет? Разве вас касается то обстоятельство, что другая женщина хочет обладать тем, которого вы оттолкнули от себя? Ведь у вас есть любовник? Разве вы забыли те муки, которые причинили мне когда-то, приблизив к себе Жокура?

-- Я, конечно, не буду отрицать своей связи с Жокуром, но я должна сказать вам, что между нами все кончено, так как он слишком проигрывал от сравнения с вами. Я много раз сожалела уже о происшедшем и не раз собиралась вам сказать это, но каждый раз меня останавливала мысль, что вы и так имеете большой успех у женщин. Я прекрасно видела, однако, что ни одна из них не сумела вас привязать к себе, как следует, и я всегда надеялась на то, что, со временем, вы опять вернетесь ко мне, но я должна сознаться, что моя золовка внушает мне серьезное опасение. Вы видите, как я откровенна с вами, будьте же так же откровенны со мной. Вы влюблены в мадам де Граммон? Или вы только имеете в виду карьеру, которую можете сделать благодаря ей?

Я не мог ответить ей сразу -- во мне происходило что-то непонятное. Я не мог отрицать того, что очень гордился тем, что понравился мадам де Граммон и буду обладать этой женщиной, у ног которой пресмыкался весь двор; с другой стороны, никогда мадам де Стэнвиль не казалась мне такой привлекательной и красивой. Ответить -- значило выбрать одну из них. Я долго молчал, наконец, сказал:

-- Я слишком вас любил и не в состоянии запретить вам читать в моей душе. Мадам де Граммон имеет полное право рассчитывать на мою благодарность; час тому назад я готов был на все, чтобы доказать ей эту благодарность с моей стороны, но теперь я опять почувствовал, что во мне раскрылась старая рана; я не хотел бы оказаться неблагодарным, но, в то же время, я готов на все, чтобы доказать вам, как я вас люблю.

-- Я не хочу, чтобы вы оказались неблагодарным, -- ответила она, протягивая мне самую хорошенькую ручку в мире, -- но я готова взять на себя обязанность руководить изъявлениями вашей благодарности. Вы можете выказать ей дружбу, уважение и почтение, но все остальное принадлежит мне. Я буду осторожна и скрытна, но я хочу, чтобы вы показывали мне все, что она будет писать вам, и я должна знать все, что она будет говорить вам. Я не была бы так требовательна к вам, если бы меньше любила вас.

Все, что вообще может дать молодость и красота, казалось, обещали мне в эту минуту глаза мадам де Стэнвиль, и мадам де Граммон пала жертвой этих глаз. Но мы были так влюблены друг в друга, что не могли скрыть нашу любовь от других, как мы на это рассчитывали. Мадам де Граммон сразу поняла, в чем дело. Она была настолько умна, что ничего не говорила мне, но обращалась со мной очень холодно, и возненавидела свою бедную невестку так жестоко, что не переставала преследовать ее до конца. По возвращении в Париж, мадам де Стэнвиль сказала мне как-то:

-- Мы с вами квиты, мой друг; у вас есть очень могущественный соперник, который, однако, не в состоянии затмить вас своей особой. Герцог Шоазель сегодня утром предлагал мне свою любовь и свое покровительство. Несмотря на мои холодные и недружелюбные ответы, он не переставал заклинать меня полюбить его. Я сделала все, что могла, чтобы разрушить в нем всякие надежды, и, кажется, в конце концов мне это удалось.

Но она ошиблась. Вместо того, чтобы прекратить свои преследования, он только усилил их. Он стал ревновать ее ко мне и потребовал, чтобы она больше не принимала меня. Она ответила ему решительно, что он может считать меня ее любовником или нет, -- это все равно, но, во всяком случае, она не перестанет принимать меня. Ее муж, наконец, тоже стал ревновать и запретил мне показываться в его доме. Маленькая ложа в итальянской комедии была теперь единственным местом, где мы могли встречаться с ней, но и это было далеко небезопасно. Надо сказать правду, все люди в доме боготворили ее, а так как я тоже всегда бывал очень щедр и ласков с ними, то и они все были расположены ко мне. Ее швейцар велел ей передать через ее камеристку, что он всегда готов пропустить меня ночью, через маленькую боковую дверь, где меня никто не увидит. Предложение это было, конечно, принято с нашей стороны с большой радостью и несколько раз все обошлось благополучно. Но один раз мы чуть было не попались. Случилось это так: мадам де Стэнвиль объявила, что я могу ночью пробраться к ней; я, конечно, не замедлил воспользоваться этим приглашением и явился в назначенный день на свидание. Раздеться мне было недолго и скоро я уже очутился в объятиях своей возлюбленной, как вдруг кто-то стал стучать в наружную дверь. В ту же минуту вбежала ее камеристка и воскликнула:

-- Все потеряно, это сам граф; теперь вам уже нельзя выйти отсюда через дверь, скорее прыгайте в сад, оттуда вас уже выпустят как-нибудь. -- Я выпрыгнул из постели в одной рубашке и бросился по лестнице, ведущей в гардеробную. Как раз в эту минуту граф поднимался по ней, я, однако, не потерял присутствия духа и погасил единственную свечку, освещавшую ее. Он прошел так близко от меня, что задел меня краем своей одежды, и я почувствовал, что она вышита золотом. Без всяких приключений я добрался до сада, но мне казалось, что я замерзну в нем, так как я был в одной рубашке, и до самого рассвета никто не приходил ко мне на помощь. Наконец, я решился перелезть через стену, которая была довольно высока, но тут на улице меня поймал конный жандарм, принявший меня за вора. За сто луидоров мне удалось добиться разрешения послать за моими вещами и деньгами, и меня выпустили опять на свободу, после того, как мне дано было честное слово, что секрет мой не будет никому выдан. Несколько недель спустя, нас накрыл один из лакеев самым недвусмысленным образом, и на этот раз еще пришлось прибегнуть к просьбам, к угрозам, а главным образом, к деньгам. На другой же день он отказался от места, и я принял все нужные меры, чтобы удалить его из города.

Но вот настало время моей свадьбы. Это было 4 февраля 1766 года, и мой отец радовался, что ему удалось соединить нас, как будто он соединял два любящих сердца. После скучной брачной церемонии, мы обедали у мадам де Шоазель; на этом обеде присутствовала также мадам де Стэнвиль, мы оба с трудом скрывали свою печаль. Она уехала довольно рано, и я пошел проводить ее до коляски, хотя это было очень неосторожно с моей стороны.

-- Мой друг, -- сказала она, -- я положительно не в силах переносить была злорадную радость этого противного Шоазеля; он надеялся сильно на то, что вы привяжетесь к этой нелюбезной особе, которая сделалась вашей женой, а я отдамся ему, но он ошибается, я предпочту в таком случае смерть. Обещайте мне, что вы не переменитесь ко мне, он так напугал меня сегодня.

Я не успел ей ничего ответить, но мой взор лучше чем слова, открыл ей все, что у меня было на сердце. Я был внимателен к своей жене, но она третировала меня всегда свысока, а другой на моем месте не переносил бы это так легко. Я же не считал себя вправе требовать чувства там, где сам ничего ровно не чувствовал.

Меня интересовала только одна мадам де Стэнвиль, которая, казалось, с каждым днем привязывалась ко мне все больше. Нам было очень трудно видеться с ней, так как днем я не имел к ней доступа. Однажды утром она вдруг послала за мной нарочного и велела придти к ней через маленькую садовую калитку. Когда я пришел, она сказала мне:

-- Герцог Шоазель просил у меня сегодня утром свидания. Я хочу, чтобы вы присутствовали при этом; тогда, по крайней мере вы можете убедиться в том, как я отношусь к вам. Спрячьтесь в этот шкаф, где висят мои платья, и сидите там неподвижно.

Не успел я спрятаться в шкаф, как уже в комнату вошел Шоазель.

-- Мне давно хотелось повидаться с вами наедине, милая сестрица, -- сказал он, -- мне надо сообщить вам много важных вещей, касающихся вас и меня. Никто не может вас любить так, как я вас люблю, милое дитя, и я готов доказать это на деле; поэтому подумайте сами, как должно меня огорчать ваше поведение по отношению ко мне.

-- Я не знаю, братец, на что вы жалуетесь, -- отвечала она, -- мне очень жалко, что мое поведение вам не нравится, но, право же, я не могу себя упрекнуть в недостатке чувств, которые я должна испытывать к своему близкому родственнику.

-- Дело не в том, дело в том, что я вас люблю и если бы вы захотели, мы могли бы быть бесконечно счастливы вдвоем.

-- Но что сказал бы ваш брат, если бы услышал эти слова? -- спросила она, улыбаясь.

-- Я прекрасно знаю, что в данном случае вы заботитесь вовсе не о моем брате. Я уверен в том, что не будь у вас уже любовника, вы не отказались бы разделить ложе со мной, моя милая сестрица, -- и он хотел обнять ее.

-- У меня нет любовника и я вовсе не желаю обзаводиться им.

-- Я уверен, что вы еще одумаетесь, -- сказал он и хотел поцеловать ее в шейку.

-- Я прошу вас верить тому, что если бы хотела отдаться кому-нибудь, так сделала бы это только по любви, -- ответила она сердито.

-- Пожалуйста, не разыгрывайте недотрогу, сударыня. Раньше у вас был Жокур, теперь при вас состоит Бирон; смотрите, берегитесь, я не позволю вам смеяться над собой; ваш любовник -- молокосос и к тому же фат. Вам придется горько раскаяться за сегодняшний день, вы пострадаете оба.

-- Постарайтесь немного успокоиться, -- ответила она, -- я надеюсь, что вы не способны сделать какую-нибудь подлость.

-- Не делайте себе врага из человека, безумно вас любящего, сестрица; я готов сделать все, что вы пожелаете; не забудьте, что мне ничего не стоит погубить такого жалкого соперника, как этот мальчишка. (Он хотел опять приблизиться к ней с более решительными намерениями на этот раз, но она встала, вне себя от гнева).

-- Я знаю, что вы всемогущи, милостивый государь, но я вас не люблю и не могу любить. Я должна вам сказать, что, действительно, де Бирон -- мой любовник. Вы сами вынудили у меня это признание; он мне дороже жизни и нас не разлучат ни ваша любовь, ни ваши никакие угрозы! (Он тоже вскочил в ярости).

-- Помните, сударыня, что вы не избегнете моего мщения, если кому-либо передадите сегодняшний наш разговор.

Мадам де Стэнвиль высвободила меня потом из моей темницы, и, обнимая меня, сказала:

-- Я не знаю, мой друг, каковы будут последствия всего этого, но все же мы, в конце концов, избавились от него, а это уже само по себе счастье.

Любя друг друга и вооружившись мужеством, можно пренебречь положительно всем. Шоазель каким-то образом узнал, что я был свидетелем их разговора и ничего не сказал по этому поводу, но зато выказал свою ярость иным образом.

Однажды ночью, выходя пешком из ворот дома мадам де Стэнвиль, я был оглушен ударом, который нанес мне огромной дубиной человек, спрятавшийся за камень и поджидавший меня около Бурбонского дворца. К счастью, удар пришелся по полям моей шляпы и только скользнул слегка по плечу. Я схватил шпагу и нанес этому человеку удар, который, кажется, можно было назвать довольно метким; из-за угла выскочили еще двое и бросились на помощь своему товарищу. Но в эту минуту показалась карета, сопровождаемая несколькими лакеями с факелами; это спасло меня и обратило в бегство моих преследователей. Я говорил об этом на следующий день с начальником полиции Сартином; он выказал мнение, что это были обыкновенные пьяницы и посоветовал мне лучше молчать об этом. Все эти препятствия и постоянная опасность, в которой мы находились, наконец, повлияли на мадам де Стэнвиль, и мы стали видеться реже. Ее влечение ко мне прошло, и несколько месяцев спустя мы с ней были только приятелями -- я был искренним и преданным ее другом, любившим ее от всей души, но примирившийся со своим положением, так как я уже давно предвидел, чем все это должно было кончиться.

Король в это время дал мне герцогский титул, но, чтобы не назваться именем отца или моих дядей, я стал называться Лозеном.

Я не переставал, однако, видеться с мадам де Стэнвиль. Она провела довольно много времени вне Парижа, так как уезжала в Лоррен со своим мужем, который тоже перестал меня ревновать, так как я посещал их уже не так часто, и к тому же, мы оба были теперь осторожнее, хотя, несмотря на это, я не переставал принимать искреннее участие в судьбе этой женщины. Однажды, я нашел ее всю в слезах и в таком горе, что я пристал к ней с расспросами, и она откровенно мне созналась, что любит Клэрваля и взаимно любима им. Она уже тысячу раз говорила сама себе все, что сказал я теперь ей по поводу ее позорной любви, которая могла повлечь за собой ужасные последствия. Я решил обратить ее опять на путь истинный, уговаривал и усовещивал, но она давала мне обещания исправиться и сама не держала этих обещаний. Я не мог примириться с тем, что эта особа, столь близкая моему сердцу, губит себя. Я позвал к себе Клэрваля и растолковал ему всю опасность, которая грозит ему и мадам де Стэнвиль; ответы его на мои вопросы вполне меня удовлетворили. Он отвечал с большим достоинством и очень благородно:

-- Милостивый государь, -- сказал он мне, -- если бы дело шло только обо мне, я рисковал бы, чем угодно, так как одно ласковое слово мадам де Стэнвиль вознаградило бы меня за потерю жизни -- нет такой жертвы, которой бы я не принес ради нее, но если дело идет о ней самой и о ее безопасности, я готов последовать всякому совету, который вы дадите мне, благодаря которому я могу устранить с ее пути все неприятности.

К сожалению, он также не исполнил свои обещания. Вскоре возникли различные подозрения о их связи. Герцог Шоазель и мадам де Граммон сделали все возможное, чтобы добиться от меня каких-либо сведений по этому поводу, но, конечно, все напрасно, так как я оставался верен ей до конца. Я старался запугать ее той грозной тучей, которая надвигалась над ее головой, но она нисколько не испугалась этого и только отдала мне все свои бумаги на хранение.

Таково было положение вещей, как вдруг в Париж приехала леди Бенбюри со своим мужем. Я как раз находился в это время в Версале и увидел ее не сразу. Мне кажется, что я должен сообщить своим читателям несколько подробностей, касающихся этой прелестной женщины.

Леди Сарра Ленокс была сестрой герцога Ричмондского. Большого роста, крупная немного, с прекрасными черными, как смоль волосами, она отличалась необыкновенной белизной кожи и свежестью напоминала розу. Глаза ее, полные огня и страсти, ясно выказывали пылкость ее темперамента. Король английский был безумно влюблен в нее и хотел на ней жениться, но он не нашел в себе достаточно мужества, чтобы преодолеть все препятствия к этому браку, и она вышла за обыкновенного баронета Сюффолькского округа. Леди Сарра была добрая, чувствительная, нежная женщина, склонная к откровенности и даже немного вспыльчивая, но, к несчастью, большая кокетка и очень легкомысленная. Я находился как раз по службе в Версале в продолжение первых дней ее приезда и меня представил ей принц Конде. Он подвел меня к ней и со свойственной ему любезностью сказал: -- Позвольте вам представить, сударыня, моего друга, Лозена. Это немного сумасшедший и эксцентричный, но в то же время милейший малый. Никто лучше его не сумеет ознакомить вас с Парижем. Надеюсь, что он произведет на вас должное приятное впечатление. -- На это леди Сарра ответила обычным низким поклоном и процедила сквозь зубы несколько слов.

В то время доложили, что ужин подан. Принц Конде усадил меня между леди Саррой и мадам де Комбис. Но я не обращал на последнюю никакого внимания, так как всецело был поглощен красотой англичанки; я положительно не мог думать ни о чем другом. Я постарался подружиться с ее мужем, оказал ему несколько услуг, которых он не мог не оценить и сумел сделаться другом дома. Вскоре, вслед затем, я объяснился ей в любви, но она сделала вид, будто даже не слышала меня. Я изложил письменно обуревавшую меня страсть, письмо мне вернули и при первом удобном случае, мне было сказано равнодушным тоном, без всякого гнева: -- Я не желаю обзаводиться любовником, особенно французом; ведь вы все болтаете так много и доставляете столько неприятностей и волнений, что удовольствия не получается никакого; особенно вы, герцог, в этом отношении пользуетесь дурною славою и поэтому не тратьте напрасно своего дорогого времени и не говорите мне о своей любви, если желаете быть еще принятым у меня в доме. -- Я был настолько влюблен, что вовсе не пришел в отчаяние, а решил пока молчать и выжидать более удобного случая.

II. 1767-1768

Любовная драма; действующие лица: Клэрваль и мадам де Стэнвиль. Вечер у маркизы Деффан. -- Лозен, любимый мадам де Брэнбюри. -- Путешествие в Лондон и на воды. -- Разрыв. -- Ужин с ла-дю-Барри.

Мои любовные похождения были прерваны ужасным событием, последствия которого обещали стать гораздо ужаснее, чем они потом были на самом деле. Я уже говорил выше о несчастной страсти мадам де Стэнвиль к Клервалю и о том, что она из предосторожности отдала мне все свои бумаги на хранение. Они лежали у меня в кабинете, куда никто не входил, кроме меня, и ключ от которого всегда находился у меня в кармане. Кабинет этот соприкасался с домом Шоазеля, так как мы жили с ним рядом. Однажды утром ко мне явился один из старых лакеев, служивший еще у отца и спросил, не хранятся ли у меня какие-нибудь деньги в этом кабинете. Так как я играл очень крупно в те времена, я сказал, что действительно у меня там большие суммы. -- Смотрите, будьте осторожнее, -- сказал он мне, -- по-видимому, вас хотят обокрасть; вчера вечером я видел, как какой-то человек старался раскрыть двери, ведущие из нашего дома в соседний. -- Я поблагодарил его за добрый совет и больше ничего не сказал по этому поводу. Отправляясь на ночь к своей жене, я приказал камердинеру, слепо преданному мне, сделать вид, что он идет к себе наверх, а потом незаметно спуститься опять вниз и лечь около самых дверей кабинета, и в случае, если он услышит что-нибудь подозрительное, тотчас же сообщить мне об этом, так как я оставлю дверь гардеробной открытой. Приблизительно час спустя, после того как я лег в постель, мой человек явился ко мне и доложил, что кто-то ходит в кабинете. Я вооружился пистолетами и сейчас же направился туда. Действительно, дверь оказалась полуоткрытой, но было так темно, что я ничего не мог различить. Я два раза спросил: -- кто здесь? -- но не получил никакого ответа. Чуть слышный шорох, раздавшийся около меня, заставил меня быстро решиться и я хотел выстрелить прямо во что-то темное, казавшееся мне силуэтом человека, но в это время я ясно расслышал шелест шелкового халата и рука моя невольно замерла в воздухе; мне пришло в голову, не отец ли это, хотя мысль эта была очень маловероятна. Человек этот вдруг оттолкнул меня и бросился бежать в соседний дом, захлопывая за собой все встречавшиеся ему двери. Я все время следовал за ним и, наконец, ясно расслышал, как с шумом захлопнулась дверь, ведущая в комнату моего отца. Можно себе представить, какие грустные мысли волновали меня в эту минуту. Я провел эту ночь в своем кабинете и на другое утро узнал, что мадам де Стэнвиль уехала с мужем в Нанси, где ее, по приказанию короля, должны были поместить в монастырь.

В это время за мной прислал отец. Я пошел к нему и застал у него герцога Шоазеля, который стал меня упрекать за то, что я пользовался доверием мадам де Стэнвиль. Я стал объяснять ему, что большая разница между тем, чтобы поощрять дурное поведение своих ближних или только свято хранить их секреты. Он спросил у меня ее письма, я отказал ему наотрез; отец мой попробовал пустить в ход свой авторитет, но и это не помогло. Мне наговорили множество неприятных вещей, я, конечно, тоже не остался в долгу и кончилось тем, что я вышел от них, поссорившись с ними обоими.

Глубоко потрясенный несчастьем, случившимся с мадам де Стэнвиль, которую я очень любил, я несколько дней не выходил из дому. Потом я опять принялся за прежний образ жизни, но все же не мог отделаться от чувства тоски, охватившей меня после этого печального случая. Леди Бенбюри вскоре заметила это и с большим сочувствием осведомилась, в чем дело.

-- Я только что потерял женщину, которую когда-то горячо любил, -- сказал я ей, -- и я чувствую, что никогда не обрету сердца той, которую люблю теперь безумно.

Я рассказал ей печальную повесть моей дорогой подруги, и она была глубоко тронута ею; я по глазам ее видел, что она действительно сочувствовала мне, но кто-то явился как раз в это время с визитом к ней и она только успеха сказать: "Сегодня вечером я буду ужинать у мадам де Деффан".

Несмотря на то, что я уже лет пять или шесть не бывал у этой мадам де Деффан, я все же добился того, что мой друг де Люксембург повел меня в этот вечер к ней. Отношение леди Сарры ко мне совершенно изменилось. Глаза ее, устремленные на меня, говорили мне о многом, о чем я не смел даже мечтать, и мне все казалось, что только сожалению обо мне обязан я этим взглядам. Ее обычная живость казалась смягченной какой-то необыкновенной томностью. Она была очень рассеяна в этот вечер, что я конечно объяснил самым лестным для себя образом. Когда все разошлись, она написала мне несколько слов на клочке бумаги и сказала мне: "Прочтите это, ложась спать". Можно себе представить, как я спешил вернуться к себе поскорее, чтобы прочесть эти три слова: "I love You". Но я не знал ни одного слова по-английски, мне казалось, что это непременно значит: "я люблю вас" -- но мне так хотелось, чтобы я не ошибся, что я даже боялся верить своему счастью. Я не спал всю ночь и предавался самым различным размышлениям. В шесть часов утра я побежал купить себе английский словарь и тогда только убедился в том, что я не ошибся и что любим ею. Надо быть влюбленным до такой степени, как я был влюблен тогда, чтобы понять охватившую меня радость. Я полетел к леди Сарре, как только мог предположить, что она уже встала. "Я встала сегодня очень рано, -- сказала она с своей милой улыбкой, -- так как думала, что вы не замедлите придти ко мне. Пойдемте же пока завтракать вместе, велите вашей карете уехать, чтобы не знали, что вы у меня, а я прикажу никого не принимать сегодня. Мой муж, а также милорд Карлейль, приедут только к обеду и нам никто не помешает поболтать по душе. -- Мы сели завтракать, она велела закрыть двери и между нами произошел приблизительно следующий разговор:

-- Я вас люблю, Лозен, -- сказала она, -- и видя вас таким несчастным и грустным, я не могла отказать себе в удовольствии утешить вас своим признанием. В жизни француженки любовник -- почти самое обыденное явление, У нас, англичанок, это целое событие; с этой минуты все меняется в ее жизни: она мучается и страдает от того, что француженке доставляет только одно удовольствие, но, несмотря на это, и мы далеко не безгрешны. При выборе наших мужей, требуют с нашей стороны любви, и обмануть их значит совершить преступление. К этому надо еще прибавить искреннее раскаяние с моей стороны при мысли о доброте ко мне моего мужа, который только и заботится о моем счастье. Мне приятно сказать вам: "я вас люблю", но, несмотря на это, я все же уверена в том, что эта любовь принесет нам только одно несчастье. Наши нации разделены морем и еще чаще войнами. Три четверти нашей жизни пройдет в разлуке и судьба наша всегда будет висеть на волоске, благодаря пустой случайности, какому-нибудь затерявшемуся письму или неосторожному слову. Кроме того, мы должны еще опасаться и милорда Карлейля: он уже давно влюблен в меня, но пока еще очень благоразумен, так как думает, что у меня нет любовника; если же он уверится в противном, что легко может случиться, он тогда будет способен не все решительно. Кроме того, я должна вас предупредить о своем характере. Я должна вам признаться, что, по природе своей, я большая кокетка, я готова пожертвовать этой страстью ради вас, если вы этого захотите, но, если вы будете ревновать, предупреждаю, вам придется невесело, так же как и мне, конечно. Не буду здесь говорить о том, что я рискую своей честью и своим именем, отдаваясь вам; в этом, мне кажется, я могу положиться на вас. Ну, вот, теперь судите сами, смею ли и могу ли я обзаводиться любовником?

-- Я хочу, чтобы вы были счастливы, -- ответил я, -- и нет такой силы в мире, которая могла бы мне помешать боготворить вас.

Мы дали друг другу обещание быть как можно осторожнее и ничем не нарушать придворного этикета. Леди Сарра, однако, очень любила меня, но положительно не хотела доказать этого на деле. В обществе мы появлялись с ней всегда вместе, оба веселые и оживленные, лорд Карлейль смотрел на нас подозрительно, но утешался мыслью, что леди Сарра скоро позабудет меня, как только вернется в Англию. Наступило время ее отъезда и, наконец, настал роковой вечер. Бенбюри предложил нам сопровождать его и жену часть дороги. Лорд Карлейль и я, конечно, приняли это предложение и в первый вечер нашего путешествия нам пришлось ночевать близ Шантильи. Никогда не забуду я этого вечера: одна свеча освещала довольно темную и грязную залу, столь обычную в французских гостиницах. Сэр Чарли что-то писал, лорд Карлейль сидел, опустив голову на руки и казался погруженным в глубокое раздумье, старая англичанка, всегда сопровождавшая его и воспитавшая его, кажется, с самого раннего детства, следила за мною глазами, полными ненависти и злобы. Леди Сарра плакала и я также, несмотря на все усилия, не мог удержать нескольких слез, тихо скатившихся по моим щекам. Я спал в одной комнате с лордом Карлейлем. Он больше не мог уже сдерживаться и предложил мне драться с ним на дуэли, как только мы вернемся в Париж. Я знал, что любим, следовательно, я был совершенно спокоен и очень холодно изъявил ему согласие, но с тем, чтобы ни малейшая тень подозрения не пала на леди Сарру. Мы расстались в Аррасе. Лорд Карлейль не нашел в себе силы воли расстаться с любимой женщиной и поехал в Англию, вместо того, чтобы вернуться с нами в Париж и ехать потом в Италию, как он сначала предполагал сделать. Мне кажется, что я должен здесь привести письмо, которое леди Сарра поручила мне передать принцу Конде, и другое письмо, которое она написала мне из Калэ.

"Вы были так добры ко мне, монсиньор, -- писала она принцу, -- что я не могу покинуть вашу страну, не поблагодарив вас еще раз за все. Я никогда не думала, что мне будет так трудно покинуть Францию, где я оставляю кусочек себя самой. Да, сердце мое разбито при мысли, что я должна вернуться на родину и оставить единственного человека, которого я могла бы любить. Лозен меня любит больше всего на свете и, не будучи в состоянии следовать за мной в Англию, он готов, кажется, принести величайшую жертву, чтобы свидеться со мной. Я дрожу при мысли, что он может без разрешения приехать вдруг в Англию и этот поступок повлечет за собой большие неприятности для него. Будьте же снисходительны к нему, монсиньор, и дайте ему это разрешение, которое осчастливит также и меня. Никто не может чувствовать к вам больше преданности и расположения, чем ваша покорная слуга.

Сарра Бенбюри".

Аррас, 4 февраля 1767 года.

"Вы совершенно разбили мне сердце, мой друг, -- писала она мне, -- я грустна и печальна, и несмотря на то, что я испытываю столько горя, я только и делаю, что думаю о своей любви к вам. Я никогда не допускала мысли, что мое счастье может зависеть от другого человека и особенно от француза, но что же делать -- судьба судила иначе. Я много плачу. Сэру Чарли я объявила, что у меня болит голова и он удовольствовался этим ответом... О, Боже мой, какая я дурная! Ведь до сих пор я считала себя честной и прямой женщиной, а теперь я должна представляться и обманывать сразу двух людей, которых я так уважаю. Оба они ушли и я осталась одна и могу теперь писать тому, кто мне дороже моего покоя, который он унес с собой. Я не смею послать это письмо на почту через своих слуг, и поэтому я передаю его одному из лакеев этой гостиницы -- у него такой симпатичный вид и он клятвенно обещал мне, что письмо будет доставлено по назначению и он ничего никому не скажет о нем; я совершенно не знаю, что я буду делать, если он вдруг предаст меня. Мне все так надоело, все меня раздражает и так будет до тех пор, пока не увижу тебя. Приезжай, как только это можно будет сделать, не рискуя слишком многим, так как я запрещаю тебе совершать поступки, в которых ты потом будешь раскаиваться. Постарайся получить отпуск. Принц де Конде так добр к тебе, наверное, он поможет тебе в этом. Приезжай и доставь мне радость, которой не может быть на земле. Я не боюсь того, что ты можешь не понять моего ужасного французского языка, сердца наши поймут друг друга. Прощай, я боюсь, что меня застанут врасплох. Помни о том, что твоя Сарра живет только для тебя".

Калэ. 6 февраля 1767.

Я возвращался в Париж верхом, в самом ужасном настроении духа. Самая злокачественная лихорадка не могла бы изменить меня более, чем любовь. Принц де Конде был так польщен доверием леди Сарры, что через две недели уже я получил отпуск и разрешение ехать в Лондон. Меня там встретили так, что любовь моя еще увеличилась, если это вообще было возможно.

После целого ряда представлений и визитов, которые я должен был сделать по настоянию графа де Герши, нашего посланника в Англии, я наконец очутился опять на свободе и мог ехать в деревню вместе с леди Саррой и ее мужем.

Время, проведенное мною у них, можно считать самым счастливым периодом всей моей жизни. Через несколько дней после моего приезда, хозяин дома должен был отлучиться на целых три недели и я провел их наедине с его женой. Она выказывала мне самую нежную любовь, но не хотела осчастливить меня совсем. Наконец, как-то вечером, она сказала мне, что я могу придти к ней, когда все лягут спать. Я с нетерпением ждал этого давно желанного момента. Я нашел ее в постели и решил, что могу себе позволить некоторую вольность по отношению к ней, но она так обиделась на это, что мне пришлось отказаться от всяких попыток в этом отношении. Она позволила мне лечь рядом с ней, но с условием, что я буду держать себя скромно и тихо; подобные сладостные муки продолжались несколько ночей. Я уже перестал надеяться на что-либо, как вдруг, однажды ночью она крепка обняла меня обеими руками и самое пылкое желание мое, наконец, исполнилось -- я обладал ею. -- Я не хотела, чтобы мой любовник думал, что я отдалась ему в минуту слабости, -- сказала она мне, -- и не хотела, чтобы он терял уважение ко мне. Я хотела, чтобы он оценил мою любовь, во имя которой я дала ему все, что могла. Теперь я вся твоя, навеки! -- На следующий день мы ехали оба верхом, и она вдруг спросила меня: -- Скажи, пожалуйста, любишь ли ты меня настолько, что согласился бы ради меня пожертвовать всем? -- Да, конечно, -- ответил я без раздумья, так как думал то, что говорил. -- Хорошо, -- сказала она, -- в таком случае бросай все, расстанься со всем на свете и поедем со мной на Ямайку; там ты будешь жить только для меня одной. Там у меня живет один родственник, человек очень богатый и любящий меня без ума, он нам даст все, что нам надо. -- Я хотел возразить ей, но она прервала меня, говоря: -- Подожди, я хочу знать твой ответ не раньше недели; через восемь дней ты мне скажешь его. То, что предлагала мне леди Сарра, казалось мне высшим счастьем на земле. Я не пожалел бы ни о чем и готов был на всякую жертву ради нее, хотя знал, что она очень легкомысленна и большая кокетка. Мне казалось, что она непременно в один прекрасный день разлюбит меня и раскается в своем поступке. Меня пугала возможность, что она потеряет ради меня все, возненавидит меня и будет несчастна со мной.

Прошла неделя, я сообщил ей о своих опасениях.

-- Прекрасно, мой друг, -- сказала она холодно, -- вы гораздо рассудительнее и осторожнее меня; вы, по всей вероятности, правы, не будем больше говорить об этом. -- Она относилась ко мне, по-видимому, по-прежнему, но я замечал в ней какую-то неуловимую перемену. Вскоре приехал ее муж и мы вернулись опять в город. По совету врачей, сэр Чарли, отличавшийся очень слабым здоровьем, должен был ехать на воды, что он и сделал, оставив жену свою в Лондоне. Мне показалось, что следует для приличия поехать к нему на несколько дней. Леди Сарра одобрила мое решение и, казалось, была даже благодарна мне за это. Я поехал в понедельник, рассчитывая в пятницу утром вернуться в Лондон. Она обещала ждать меня и сказала, что проведет со мной целый день. Я вернулся в Лондон еще более влюбленный, чем всегда, и вдруг, к своему удивлению, я не нашел там леди Бенбюри и узнал, что она поехала с милордом Карлейлем в Гудвуд, к герцогу Ричмондскому, его брату.

В сердце моем кипела жгучая ревность и ярость. Я написал леди Сарре письмо, вне себя от гнева и отчаяния, и послал его в Гудвуд с одним из своих людей. Я писал ей, что если она не вернется сейчас же в Лондон, я буду считать ее самой злой, самой коварной и бесчестной женщиной в целом мире. Я ожидал возвращения своего гонца с страшным нетерпением. Он вернулся и привез мне ответ, писанный ласково и даже нежно; она упрекала меня за то, что я отравляю нашу любовь своим необузданным характером и обещала приехать в Лондон через два дня. Я ждал ее в ее доме до полуночи. В продолжение всего времени, назначенного ею для своего приезда, я с замиранием сердца следил за каждым экипажем, приближавшимся к дому, -- никогда еще я не проводил такого длинного и ужасного дня. Я, наконец, вынужден был вернуться к себе и целую ночь шагал по комнате, предаваясь грустным размышлениям.

В шесть часов утра постучались в мою комнату и доложили мне, что леди Сарра приехала и желает меня видеть. Я побежал, или скорее, я полетел к ней. Я нашел ее в очень серьезном и сосредоточенном настроении духа; перед ней был накрыт стол к завтраку и в комнате находилось несколько лакеев. Прошло более часа, пока, наконец, мы остались с ней одни. -- Теперь, когда мне нечего опасаться, что нам помешают, я могу говорить о вещах, интересных для нас обоих. Вы знаете, благодаря какие вашим достоинствам я полюбила вас, и знаете также, что никогда еще никто не был так любим, как вы. Мне даже понравилась вспышка ревности с вашей стороны, я всегда охотно переносила все ваши замечания относительно своего кокетства и также охотно просила у вас прощения и старалась исправиться от своих недостатков. Я хотела отдаться вам совсем и навсегда, но вы этого не захотели, слишком мало вы имели доверия к себе и ко мне. Вы решили, что можете обойтись и без меня, и не пожелали себя связывать неразрывными цепями со мной. Вы разбили мое сердце, и ваш образ побледнел в нем, но вы не переставали ревновать после того, как вы утратили к этому всякое право. Я этого никогда не забуду. Что было бы, если бы мой брат вздумал потребовать у меня ваше последнее письмо или его прочел бы герцог Ричмондский? Тогда все было бы потеряно и из-за чего? Вы сами убили во мне чувство, которое влекло меня к вам, я вас больше не люблю, но оно было настолько сильно, что еще до сих пор я не могу отделаться от известного отголоска, который оно оставило в моем сердце и поэтому я попрошу вас немедленно же покинуть Англию и довольствоваться той нежной дружбой, которую я буду чувствовать к вам до конца своей жизни.

Ошеломленный этим неожиданным жестоким ударом, я лишился чувств. Леди Сарра почувствовала ко мне великую жалость; она опустилась на колени рядом со мной и поддерживала мне голову, обливаясь слезами. В это время в комнату вошла мадам Джонс, сестра самого Бенбюри. Она очень удивилась при виде зрелища, представившегося ее глазам. "Подойдите, Джонс, -- сказала леди Бенбюри, -- это мой любовник, поручаю его вашим заботам", и, говоря это, она поспешно вышла, села в экипаж и поехала на воды, к своему мужу. Я скоро пришел в себя, оправился совершенно и вернулся к себе домой. Я хотел ехать верхом за леди Саррой, мне хотелось сказать ей так много, я был уверен, что если бы она выслушала меня, дело мое было бы выиграно. Но не проехал и нескольких миль, как почувствовал себя опять дурно, у меня пошла кровь горлом и я принужден был остановиться и не мог ехать дальше.

Только с большим трудом удалось мне опять добраться до Лондона, где я опасно заболел и поправился, только благодаря нежным заботам обо мне мадам Джонс.

Леди Сарра написала мне письмо и просила приехать проститься с ней на воды, раньше чем я покину навсегда Англию. Я не мог противиться желанию увидеть ее и поговорить с ней в последний раз. Она встретила меня очень радостно и приветливо, но обращение ее со мной так переменилось, в сравнении с прежним, что я первый поспешил теперь уехать от нее. Я вернулся во Францию совершенно другим человеком, чем уезжал оттуда; я не мог отделаться от охватившей меня глубокой грусти. Леди Сарра писала мне, однако, очень аккуратно. Я знал, что после меня у нее не было любовников, но я не мог забыть, что я любил ее еще, а она уже больше не любила меня. Вдруг я узнал, что леди Сарра заболела в Лондоне. Я немедленно поехал туда, не взяв отпуска, не запасшись даже паспортом. Она была мне очень благодарна за это доказательство моей любви к ней. "Уезжайте завтра же, -- говорила она мне, -- не забудьте, что я для вас теперь только друг. Ради этого одного не стоит рисковать последствиями, которые может иметь ваш необдуманный поступок". По возвращении во Францию, я стал получать от нее письма уже значительно реже и, наконец, они совершенно прекратились. Я испробовал все средства, чтобы забыть ее и не мог разлюбить ее, несмотря ни на что. Я хотел вести тот же образ жизни, который вел до знакомства с нею, но я не мог привязаться ни к одной женщине; все они теряли всякую прелесть в сравнении с нею. Меня как будто подменили и я стал совершенно другим человеком. Я потерял всю свою прежнюю веселость, за которую меня все так любили и не чувствовал ни малейшего наслаждения от тех удовольствий, которыми пользовался раньше.

Несмотря на это, я перепробовал все средства, чтобы развлечься, но ничего не помогало.

В это время как раз герцог Шоазель решил завладеть Корсикой и отправил туда маркиза де Шовелин с шестнадцатью батальонами. При мысли о том, что я могу, наконец, попасть в дело, я не выдержал и стал хлопотать, чтобы послали и меня, тем более, что мои родственники относились ко мне так холодно, что нисколько не дорожили моею жизнью. Меня сделали адъютантом де Шовелина.

Экспедиция эта была снаряжена с целью закрепить окончательно за Францией остров Корсику, который, по трактату от 1768 года был продан ей за деньги, но часть жителей не признавала над собой власти французов и продолжала вести ожесточенную борьбу с ними за свой родной остров. Начальником этой экспедиции был назначен де Шовелин.

III. 1768-1772

Война с Корсикой; битва при Барбаджио. -- Возвращение в Версаль; прием со стороны короля и ла-де Барри. -- Герцог Шоазель в изгнании. -- М-ль Одино -- из оперы. -- Бал у супруги дофина.

Я отправился в Корсику в июне месяце, в 1768 году. В Тулоне я встретился с г. Шардоном, управителем Корсики, который вез с собой свою жену, восемнадцатилетнюю женщину, очень красивую, которая сразу же показалась посланной мне с неба. Я сейчас же, конечно, стал оказывать ей всяческие услуги, однако, она принимала их очень холодно.

Мне отдан был приказ не ехать в Корсику без де Шовелина, которого я еще оставил в Париже. Но я слышал, что он останется там еще несколько времени и поэтому, недолго думая, сел на королевское судно и хотел отправиться в Сен-Флоран. Но г. Бомбюэ, командующий эскадрой, приказал мне немедленно высадиться на берег. Я, конечно, должен был исполнить это приказание и только одной мадам де Шардон открыл тайну, что провел ту ночь в рыбачьей лодке. Де-Шовелин приехал три недели после меня и первым долгом посадил меня под арест на несколько дней.

Я принимал самое деятельное и живое участие в этой войне, как человек, желающий отличиться на поле брани. Мои дела с мадам Шардон не подвинулись ни на одну йоту -- она была со мной очень вежлива, но и только. Для моего полного счастья не доставало только любовницы, но я еще не терял надежды найти ее. Первые успехи де Шовелина были не вечны; пехота королевских легионов, гренадеры Лангедока и т.д. были все заперты в Борго, плохо укрепленном и осажденном, в продолжение уже тридцати пяти дней самыми опасными силами всей Корсики. Де-Шовелин решил придти на помощь осажденным, но с такими незначительными силами, что можно было предвидеть заранее ужасное поражение, которое нам пришлось испытать в этот день, и мне никогда в жизни не приходилось видеть такое смятение, такой ужас, какие царили в Бастии, когда мы покинули его; каждый считал, что настал его последний день и все только и думали об этом. Мадам Шардон подарила мне на память белое перо, которое я прикрепил к моему головному убору и, по всей вероятности, оно действительно принесло мне счастье, так как я не был убит, хотя благодаря этому перу, я служил прекрасной мишенью для выстрелов, направлявшихся в меня в огромном количестве. Все знают, конечно, как грустно окончился этот день при Борго для нашей маленькой армии. Сражение было потеряно. Де-Шовелин, теснимый со всех сторон, принужден был отступать с такой поспешностью, что снаряды попадали даже в полевой лазарет.

Тут только заметили, что Марбеф, который был командирован в Корсику, во главе первой экспедиции, уже в 1755 году, с третьей частью своего войска оказался вдруг отрезанным от всякого общения с нами по ту сторону Голо и только вдоль берега моря оставалась узкая полоса земли, которую он мог занять своими гренадерами, чтобы поддерживать отношение с нами, но прежде надо было найти его, чтобы сообщить ему об этом, а для этого требовалось очень точное и подробное знакомство с краем, в котором мы находились. Кроме меня, никто не мог похвастать этим, я же уже был раз в Корсике, под командой Марбефа. Я предложил взять на себя эту миссию и выехал один, в сопровождении одного только гусара. Не проехали мы и пятидесяти шагов, как в меня уже несколько раз выстрелили, но я, конечно, не останавливался и погнал лошадь изо всех сил, но в скором времени меня встретили таким сильным ружейным огнем, что я догадался, что наткнулся на главные силы корсиканцев, и немедленно повернул назад с тем, чтобы добраться окольными путями до берега моря, но отряд де Шовелина, привлеченный выстрелами, выстроился в боевом порядке и тоже начал стрелять, так что я очутился между двумя огнями, в полном смысле этого слова. Невольно я подумал, что настал мой конец; однако мне удалось как-то добраться до своих, и как только они узнали меня, то немедленно прекратили огонь, а я счастливо и невредимо, как и хотел, окольными путями добрался до берега моря и там по утесам пробрался дальше к Марбефу, которого яростно преследовали корсиканцы; в ту минуту, как я говорил с ним, ранили его и двух его адъютантов, стоявших рядом. Я показал ему ближайшую дорогу, по которой он мог идти, чтобы соединиться с де Шовелином, что он и сделал, причем на этот раз все обошлось без всяких приключений. Де-Шовелин встретил меня с распростертыми объятиями и сказал, что собственные несчастья не мешают ему чувствовать ту важную услугу, которую я оказал ему, и что как только он очутится опять в Париже, он непременно выхлопочет мне орден Святого Людовика. Надо, однако, сказать правду, -- потом он больше никогда не заикался об этом.

В главной квартире я нашел записочку от мадам Шардон. Она уже слышала о нашем поражении и писала мне с просьбой беречь меня для той, которая сумеет меня осчастливить, когда я вернусь к ней жив и невредим. Армия подвигалась медленно по направлению к Бастии, и я опередил ее на два часа, двигаясь одному мне известными окольными путями. Мадам Шардон отдалась мне, как и обещала, и при этом выказала столько нежности, что я никогда не мог забыть этого потом. Ее муж, уже давно ревновавший ее ко мне, захотел испытать ее и так как воображал, что я еду в арьергарде, сказал ей, тотчас же по своему приезду, что все потеряно, что армия разбита, что много знакомых убито и я между ними.

"В таком случае, я воскресила его из мертвых, -- ответила, смеясь, молодая женщина, -- так как он находится в соседней комнате, очень утомленный и усталый, но совершенно здоровый".

После несчастной битвы при Борго, мы испытали еще несколько неудач. Ружейные выстрелы раздавались даже под самыми стенами Бастии и подобный образ жизни приводил меня в восхищение: мне нравилось проводить дни на поле битвы, а вечера в обществе своей любовницы. Ревность ее мужа отравляла, однако, наше счастье. Мне от души было жаль бедную молодую женщину, которой приходилось многое терпеть от него, но ведь за каждую минуту счастья всегда приходится расплачиваться!

Когда уехал де Шовелин, меня взял к себе Марбеф, который выказывал мне всегда особенное внимание и дружбу. Был январь месяц, все кругом как бы утихло, я отпросился у него на два дня в лагерь корсиканцев, он дал свое разрешение. В мое отсутствие он вдруг узнал, что Клемент Паоли, главный предводитель мятежных корсиканцев, собирается пробраться сквозь его редуты и внезапно напасть на него со всех сторон. В ту минуту, как Марбеф узнал об этом, он тотчас же должен был приступить к действию: важно было занять Монтебелло, находившийся впереди Бастии. Он хотел послать меня туда с отрядом гренадер, но меня не было, а они должны были выступить в тот же день. Он спрашивал несколько раз мадам Шардон, не вернусь ли я в этот день. Она бросилась со слезами на глазах на шею Марбефа, который очень любил ее. "Вы ведь хорошо знаете Лозена, -- говорила она, -- и знаете, почему он мне так дорог, он никогда не простил бы мне, если бы, благодаря моей небрежности, он пропустил случай отличиться, хотя бы и рисковал при этом своей жизнью. Я пошлю к нему гонца, не говоря в чем дело, и по моей просьбе он немедленно вернется назад и будет здесь раньше, чем выступит отряд". Я, конечно, приехал, как только получил ее записку. "Не теряй времени, -- сказала она мне, -- отправляйся к Марбефу, он хочет поговорить с тобой. Он докажет тебе, что я люблю твою славу так же сильно, как самого тебя". Мне удалось, действительно, овладеть Монтебелло раньше, чем подошли корсиканцы. Я провел бы там целую ночь, дрожа от холода, если бы нам не пришлось отогреваться, отражая все время бешеные атаки. Рано утром в долине показался Марбеф; мы, с пиками наперевес, пробились сквозь толпу осаждавших нас корсиканцев и соединились с ним. Корсиканцы заперлись в небольшом городке Барбаджио, который мы и подвергли канонаде со всех сторон, в продолжении целого дня, но довольно безуспешно.

На следующий день многие приезжали из Бастии, чтобы посмотреть на эту осаду. Мы стояли так, что приезжающие находились в полной безопасности и могли оставаться простыми зрителями. Приехала также и мадам де Шардон, она не отходила все время от Марбефа; ее муж вернулся в город, чтобы устроить второй полевой лазарет, так как число раненых все увеличивалось. Довольно большой корсиканский отряд занял маленькую долину, откуда они могли прекрасно обстреливать нашу батарею и, действительно, много наших канониров было перебито в тот день. Марбеф приказал мне взять драгунов и очистить эту долину от корсиканцев. Мадам Шардон выразила желание ехать со мной, я хотел остановить ее силой, но она вырвалась из моих рук и понеслась вперед, говоря: "Неужели вы воображаете, что женщина может рисковать жизнью только в родах и неужели она не имеет права следовать за своим любовником?" Она спокойно встретила ружейный огонь, направленный прямо на нас и поспешно раздала все находившиеся у нее в кармане деньги окружавшим ее солдатам. Никто из присутствующих не выдал потом ее безумной выходки ее мужу; все, как бы сговорясь, хранили по этому поводу глубокое молчание, которое решительно никто не нарушил, зная, что может навлечь на нее большие неприятности.

Всем, конечно, известны последствия этой битвы при Барбаджио, когда скромность Марбефа, не хотевшего послать офицера со спешным донесением о своей победе, испортила все дело и из-за нее он лишился чести командовать армией. Почтовый пароход, везший его депешу, застрял у итальянских берегов, и когда весть о победе дошла до Парижа, командующим армией был уже назначен граф де Во.

Чтобы несколько успокоить ревность Шардона, я отправился на целых шесть недель в Роскану. Когда я вернулся в Корсику, я узнал там о женитьбе де Барри на м-ль Воберньи, за которой я раньше когда-то ухаживал. Я продолжал потом еще служить под начальством де Во, в качестве его старшего адъютанта, причем за это время не случилось ни одного выдающегося события. 24 июня он приказал мне отправляться в Париж с известием о том, что Корсика окончательно покорилась и де Паоли навсегда покидает ее. Я уезжал из Корсики с глубоким сожалением, так как провел здесь один из самых счастливых годов своей жизни. Я ехал день и ночь, и наконец, почти умирая от голода, прибыл в С.-Губер 29 июня 1769 года, ровно в пять часов дня.

Король находился как раз в совете. Я велел доложить о себе герцогу де Шоазелю и передал ему привезенные мною депеши. Король велел мне немедленно явиться к нему, принял меня отменно ласково и приказал остаться тут же, несмотря на то, что я был в высоких сапогах и дорожном костюме. Мне очень хотелось посмотреть скорее молодую де Барри, которую я знал девушкой, под названием "ангела": ее прозвали так за ее необыкновенную фигуру. Я стал ждать в салоне окончания заседания; она вышла ко мне ласковая и приветливая, как всегда, и сказала мне, обнимая меня со смехом: "Думали ли мы, что встретимся когда-либо здесь? Ведь я никогда не могла помышлять о том, чтобы быть представленной ко двору". Король, видя, что она обращается со мной запросто, спросил, был ли я раньше знаком с ней. Она, нисколько не смущаясь, ответила, что знает меня уже давно. Герцог де Шоазель захотел вдруг помириться со мной и сделался очень внимателен и предупредителен, так что я привязался к нему и всегда остался бы его искренним другом, если бы он этого захотел. Меня наградили орденом Св. Людовика за привезенное мною известие, и так как честь эта выпадает весьма редко на долю таких молодых людей, как я, то я, конечно, не мог не чувствовать себя очень польщенным этим отличием.

Я последовал за королем в Компьен и он относился ко мне очень хорошо, так же как и мадам де Барри. Король предложил маршалу Бирону предоставить мне первую вакансию в французский гвардейский полк, но тот не пожелал этого и, сославшись на мою молодость, отклонил это предложение. Герцог де Шоазель хотел сделать меня командиром корсиканского полка, который он формировал как раз. Предложение это было крайне лестно, так как у меня был бы целый полк, состоящий из четырех батальонов. Но я отказался от этого предложения и решил остаться в своем полку под начальством своего отца, из уважения к нему.

Возвращаясь из Компьена, де Барри вдруг объявил мне, что желает говорить со мной по секрету и назначил мне свидание в лесу, на которое я, конечно, и отправился. Он стал жаловаться на то, что герцог де Шоазен недолюбливает его жену и его самого; он говорил, что она преклоняется перед ним, как перед мудрым министром, и желает жить с ним в мире и согласии, а поэтому будет лучше, если он не будет вооружать ее против себя, что она имеет большее влияние на короля, чем даже сама маркиза Помпадур, и что ей будет очень неприятно, если он принудит ее употребить это влияние во вред ему. Он просил меня передать этот разговор де Шоазелю и постараться при этом уверить его в своем расположении к нему. Герцог выслушал меня с видом человека, которому женщины не дают покоя и которому бояться нечего. Таким образом, загорелась вражда насмерть между ним и любовницей короля, и мадам Граммон при этом своими резкими нападками на всех, даже на самого короля, портила еще больше все дело.

В конце 1769 года очень хорошенькая балерина из оперы, под именем м-ль Одино, стала меня вдруг упрекать в том, что я ее не узнаю. Оказалось, что я видел ее раньше в другом театре, когда она была еще совсем ребенком. Трудно было найти более очаровательное создание. Мы очень понравились друг другу, но долгое время дело и ограничивалось только этим. Она жила на содержании у маршала Субиза, и ее охраняла всегда мать и еще несколько лиц. Она жила во втором этаже на улице Ришелье, в старом доме, который трясся весь до основания от каждого мимо проезжавшего экипажа. Мне пришла в голову счастливая мысль воспользоваться обстоятельством этим; я подкупил ее горничную и добыл себе ключ от квартиры балерины; потом я нанял старую английскую коляску, которая производила страшный шум, с тем, чтобы в определенные часы, когда я входил и уходил из квартиры, коляска эта проезжала мимо дома. Она действительно шумела до такой степени, что мать, спавшая рядом в комнате, ничего не слышала. Так продолжалось почти целую зиму. Наконец, хитрость наша была открыта, но уже дело нельзя было поправить, и нам не мешали видеться. Эта девушка очень любила меня, она собиралась даже бросить маршала, но я отговорил ее. Он узнал как-то об этом, был мне очень за это благодарен и даже разрешил видеться с ней. Он даже принял на себя все заботы по воспитанию ребенка, который скоро родился у нее, но ребенок этот прожил недолго и умер.

Война между герцогом де Шоазель и близкими ему женщинами с мадам де Барри достигла своего апогея.

Они всячески старались повредить де Барри, которой были обязаны так многим, что, конечно, очень вредило им в глазах всех других. Мой отец и с этой любовницей короля был в таких же хороших отношениях, как и с предыдущими, хотя относился к ней несколько холоднее, из-за герцога де Шоазеля. Я посещал ее довольно редко и сильно рассердил ее тем, что сказал как-то, что никогда не позволю своей жене навещать ее. Против герцога де Шоазеля еще очень сильно интриговали также Ришелье и герцог д'Эгильон, а когда к ним присоединился еще и принц Конде, отставка его была решена и он подвергся изгнанию в Шантелу, в 1776 году. Никогда не могла бы никакая милость сделать этого министра столь популярным, как его сделала эта немилость. Его отставка вызвала общее смятение и каждый старался выразить, как мог, опальному министру свою привязанность и свое уважение.

Я, конечно, не задумываясь, решил разделить его участь. Я запасся деньгами и чеками во все банки Европы и приготовился сопровождать его в изгнании. Все были убеждены в том, что смерть его -- только вопрос времени и поэтому все думали, что он покинет навсегда Францию. Перед отъездом мне пришлось быть свидетелем двух в высшей степени самоотверженных поступков: м-ль Одино прислала мне все свое состояние -- 4000 франков, чтобы я употребил их на дело спасения де Шоазеля и была в отчаянии, что я отказался принять ее дар. Я пробыл три недели в Шантелу и собирался затем вернуться в Версаль, но, по дороге в Париж, получил письмо и нашел лошадей, ожидавших меня. То и другое было мне прислано де Геменэ. Он сообщал мне, что на совете было предложено заключить меня в Бастилию и только один маршал Субиз был против этого. Особенно мадам де Барри настаивала на том, что меня надо проучить за то, что я без позволения поехал в Шантелу и передал герцогу де Шоазелю письма от его друзей. Я прекрасно знал, что в самом Париже меня не посмеют остановить, но боялся, что меня задержат у заставы и поэтому я уже решил в душе, что если в Варенне увижу что-нибудь подозрительное, я брошусь бежать изо всех сил и потом проплыву большой кусок по Сене, но я проехал заставу без всяких приключений и очутился у себя дома, где меня уже ждали все друзья герцога де Шоазеля.

Вечером я был на балу у супруги дофина и произвел своим появлением сенсацию. Все меня расспрашивали, что нового в Шантелу, и, по-видимому, всем очень понравилась моя храбрость. Никогда в жизни я не играл более благодарной и благородной роли. Супруга дофина подошла ко мне со свойственной ей одной грацией и милой улыбкой, и спросила меня: "Как поживает герцог де Шоазель? Когда увидите его, скажите, что я никогда не забуду, чем я обязана ему и всегда буду относиться к нему тепло и сердечно". Отбыв свое дежурство по полку, ради которого я приехал, я опять вернулся в Шантелу и оставался там все свободное от службы время. Впрочем, я в это время впал уже в немилость: король совершенно перестал говорить со мной.

IV. 1772-1774

Путешествие в Лондон. Французский посланник. -- Затворничество леди Сарры. Мисс Харланд. Любовные письма. -- Скачки в Англии. Встреча с княгиней Чарторыжской.

Я прибыл в Лондон 22 декабря 1772 г., и в тот вечер граф де Гвин, французский посланник, повел меня на бал к милэди Гаррингтон. Там я встретил нескольких старых знакомых. В это время в зал вдруг вошла дама, причесанная и одетая лучше, чем это обыкновенно бывает у англичанок. Я спросил, кто это; мне ответили, что это полька, княгиня Чарторыжская. Небольшого роста, но с замечательной фигурой и Красивыми волосами, красивыми зубами, красивыми глазами и замечательной ножкой, -- она производила чарующее впечатление, благодаря также своей бесконечной доброте, несмотря на то, что лицо ее было испорчено ветряной оспой и не отличалось особенной свежестью. Она доказывала только на деле, что, не будучи красивой, можно быть очаровательной. Я узнал также, что любовником ее был князь Репнин, русский человек выдающихся достоинств, бывший посланник в Варшаве, бросивший все, чтобы следовать за той, которую он любил безумно. Она показалась мне веселой, кокетливой и очень любезной, но тот, кто сказал мне бы, что она будет иметь такое огромное влияние в моей жизни, очень удивил бы меня. Грустный, при мысли о том, с чем мне пришлось расстаться во Франции, я был очень не прочь развлечься немного теперь.

Граф де Гвин в то время находился в связи, которую он афишировал, насколько мог, с одной прелестной, красивой женщиной, славившейся своим тщеславием на всю Англию. Но она была так проста и мила, эта леди Крэвен, что трудно было не заинтересоваться ею.

Я не мог отказать себе в удовольствии снова увидеть леди Сарру. Я узнал, что она живет на небольшой ферме, под названием Эникер, находящейся в парке герцога Ричмондского, в Гутвуде, и что живет она в полном уединении, не принимая никого. Я поехал один из Лондона верхом и, наконец, в девять часов вечера, зимой, очутился у ее дверей. Я несколько раз постучал в нее, но мне не отворяли. Наконец, пришла какая-то маленькая девочка и спросила, что мне угодно. Я сказал ей, что я лакей милэди Холланд и должен передать записку ее госпоже.

-- Войдите, -- сказала она.

Я поднялся по темной лестнице, очутился в большой, тоже темной комнате и направился в другую комнату, где виднелся свет. Я открыл в нее дверь и увидел леди Сарру: она стояла ко мне спиной, так как в это время кормила ужином маленькую, очень хорошенькую девочку. Леди Сарра увидела меня, взяла ребенка на руки, поднесла его ко мне и сказала:

-- Поцелуйте мою дочь, Лозен; прошу вас, не презирайте ее мать и подумайте о том, что если я потеряю ее, у меня никого не останется на свете, кроме вас.

Леди Сарра, вдали от света, одетая в простое синее платье с короткими, не пудреными волосами, казалась еще более прекрасной и привлекательной, чем когда-либо. После шести лет разлуки, мы, конечно, не могли не волноваться, глядя друг на друга. Я обещал ей, что всегда буду заботиться о ее дочери и, конечно, ни единым словом не попрекнул ее. Она меня поблагодарила за мое отношение к ней, и мы расстались, проболтав часа два.

У меня не было никаких занятий в Лондоне, но в скором времени мне пришлось принять серьезное участие в интриге, завязавшейся между нашим посланником и леди Крэвен. Он так гордился ею и так мало скрывал эту связь, что скоро дело кончилось огромным скандалом. Он старался уговорить ее развестись с мужем и присоединиться к его победоносной колеснице; он давал ей такие нелепые советы по этому поводу, что милорд Крэвен подал на него жалобу в суд и его присудили заплатить 10 000 фунтов стерлингов. Все это, в связи с ужасным процессом, который он, кроме того, имел еще с своим секретарем, окончательно испортило ему карьеру, как посланнику. Я старался помочь ему, насколько мог, и добился даже известного успеха, но все зависело от ответов леди Крэвен, которую муж запер у себя в деревне, и к которой никого не допускали.

Княгиня Чарторыжская сумела добиться, однако, свидания с нею и научила ее, как действовать, чтобы спасти себя и своего любовника. Этот случай впервые познакомил меня с доброй и отзывчивой душой княгини. Случай также открыл ей мою историю с леди Саррой и познакомил ее со всеми последствиями, какие он имел для нее. Я незаметно сам для себя очень привязался к княгине и понял это только тогда, когда наступил срок ее отъезда. За несколько дней до ее отъезда в Спа, посланник устроил в честь ее обед, на котором присутствовали еще и другие дамы из ее знакомых. Она мне сказала, что отправит детей и своих слуг вперед, а сама догонит их потом уже в Калэ, и созналась мне, что немного боится путешествовать одна. Я, конечно, с большою готовностью предложил ее проводить. Она поблагодарила меня и с радостью приняла мое предложение, хотя заметила, что, пожалуй, это будет дурно истолковано светом. Все присутствующие стали уверять ее, что никто в этом не видит ничего худого, и только один посланник как бы слегка был недоволен этим.

На следующий день я отправился к княгине. Мы говорили с ней о предстоящем путешествии. Она высказала мне свою благодарность за мою услужливость, но, в конце концов, заявила, что не может воспользоваться ею по многим соображениям. Я с такой горячностью убеждал и уговаривал ее, что она, наконец, согласилась и, по-видимому, была очень польщена тем жаром, с которым я защищал свое дело. Мы решили выехать вместе. Но после меня у нее побывал еще де Гвин, и, когда я снова пришел к ней, как раз в то время он выходил от нее, я сразу угадал, что он отговаривал ее от этой совместной поездки.

-- Я не настаиваю ни на чем, -- сказал я, -- так как вы боитесь последствий нашей поездки вдвоем, но я очень сожалею, что не могу доказать вам на деле, что моя репутация гораздо хуже меня самого.

Я увидел по ее глазам, что в ней вдруг заговорило любопытство, желание ближе узнать меня и даже как будто отблеск более глубокого чувства.

-- В таком случае, -- заметила она, -- можете быть спокойны: я не лишу вас удовольствия, о котором вы просите, тем более, что не хочу лишать этого удовольствия и себя; это мое последнее слово, мы поедем с вами вместе.

Она протянула мне руку, которую я поцеловал, и в эту минуту она должна была чувствовать, что я готов полюбить ее, если она этого захочет. Наш отъезд был назначен на следующий день в двенадцать часов дня.

Я в назначенное время был, конечно, уже у княгини, но она сказала мне: "Мои дела задержат меня еще до пяти часов, пойдемте со мной к мадам де Пускен, она уезжает в Бристоль". Прощание между дамами оказалось очень трогательным, было пролито немало слез. Я наклонился тихонько к княгине и сказал ей на ухо: "Я был бы еще несчастливее вас обеих, если бы не мог ехать с вами". В пять часов я опять поехал к ней, но мне сказали, что ей нездоровится. К зашел в ближайший ресторан и написал ей записку, в которой просил меня уведомить, не раздумала ли она ехать со мной. В ответ я сейчас же получил письмо, в котором она писала мне, что отъезд отложен до утра и она уведомит меня заблаговременно о часе, когда мы должны выехать.

Трудно передать, сколько мыслей пронеслось при этом у меня в голове. Я, к своему огорчению, убедился теперь в том, что де Гвин, еще оплакивавший потерю леди Крэвен, уже задумал новую победу, причем совершенно забыл, насколько обязан княгине и мне, помогавшим ему в трудную минуту. Я сразу понял, что самолюбие его значительно превышает всякое другое чувство, и что человек этот может оказаться крайне неблагодарным. Но я настолько любил княгиню, что решил быть терпеливым и не компрометировать ее напрасно. Я поехал к посланнику, где должен был ужинать вместе с милордом Сэндвичей, но не вытерпел и сел там писать княгине. Я писал ей, что уверен в том, что де Гвин сумел опять отговорить ее от поездки со мной и что я этим крайне огорчен, что я вполне сочувствую ему в том, что он не может жить, не видя ее, и что нельзя не боготворить ее, познакомившись с ней ближе, что я не хочу говорить ничего дурного про де Гвина, но я должен сказать про себя, что готов посвятить ей всю свою жизнь, и что я вполне независим и могу располагать своей судьбой по своему усмотрению. Я привожу тут в полности ответ княгини, так как ее короткая записка так же хорошо характеризует ее, как это сделало бы и более длинное письмо:

"Ничто в мире не удивило бы меня так, как то, что вы мне писали, но что меня нисколько не удивило и никогда не удивит, это необыкновенная откровенность, свойственная вашей чувствительной душе. Но нас разделяют непреоборимые препятствия, в которых де Гвин не играет никакой роли, клянусь вам в этом. Я не могу и не смею иметь любовников, но вы мне внушили к себе чувство, которое будет вечно жить во мне, где бы мы с вами не находились; какова бы ни была ваша судьба, я требую, чтобы вы мне всегда сообщали о ней, моя нежная дружба к вам дает мне на это право. Мы не можем ехать вместе в Дувр, но приходите повидать меня до моего отъезда".

Посланник предложил мне тогда вместе с ним проводить княгиню до Дувра; я отказался с самым равнодушным видом. Всю ночь я провел в такой ярости, в таком отчаянии, что сам удивлялся себе; я положительно боялся себя: мне кажется, я не мог бы отвечать за себя, если бы встретил де Гвина у княгини. Я решил принять меры предосторожности в данном случае, и заперся у себя, причем поручил одному из своих слуг караулить отъезд княгини из дому и тотчас доложить мне о нем, чтобы я мог догнать ее на дороге и иметь с ней объяснение, которое было так важно для нас обоих.

В таком состоянии я пробыл целых пять часов. Де-Гвин пришел сам ко мне и постучал в дверь, чтобы спросить, не хочу ли я обедать. Я открыл дверь; он сообщил мне, что княгиня уехала уже в полдень и была очень удивлена, что я не пришел проститься с ней. Я был поражен этим известием, как громом. Я ответил де Гвину, что не могу обедать у него; я понял, что человек, посланный следить за княгиней, был подкуплен им. Я побежал в конюшню, собственноручно оседлал первую попавшуюся лошадь и стремглав полетел по направлению к Дувру. Я узнал, что княгиня опередила меня всего на шесть миль и что она уже нагнала своих детей и своих слуг; я побоялся скомпрометировать ее. Я написал ей письмо, полное отчаяния и любви. Потом я поспешил вернуться в Лондон. Я вернулся так рано, что успел еще зайти в клуб и там затеял настолько крупную игру, что присутствие мое не могло остаться незамеченным, и никому не могло придти в голову, что я в этот день уезжал из Лондона. На следующий день я получил грустное и трогательное письмо от княгини -- она писала, что очень расположена ко мне и, по-видимому, ее огорчало то чувство, которое привязывало меня к ней.

V. 1774-март 1775

Спа: триумф конюшен Лозена. -- Связь Лозена с княгиней Чарторыжской. -- Путешествие в Голландию. -- Ревность князя Репнина. Отъезд в Польшу. -- Таинственный дом. -- Лозен, официальный посланник; русский союз. -- Костюмированный бал в Варшаве.

Несколько дней спустя я получил письмо от шевалье д'Орэзон. Он видел, проездом в Брюссель, княгиню; она была больна и, по-видимому, страдала от какого-то тайного горя. Я оставался еще более месяца в Англии и побывал в Портсмуте вместе с королем. Наконец, я решил, что могу теперь ехать спокойно в Спа. Мы простились довольно холодно с нашим посланником; я прекрасно понял этого человека и сознавал, что только мешаю ему теперь.

Наконец я прибыл в Спа. Княгиня встретила меня очень холодно и казалась больше чем когда-либо привязанной к князю Репнину. Де-Гвин, со своей стороны, после ее отъезда сделал все, что мог, чтобы убедить меня в том, что он любим ею: он показывал портрет ее, который она ему дала, и я решил теперь покончить с ней навсегда, а потому относился к ней с напускным равнодушием. Я находился в прекрасных отношениях с Репниным, который и не подозревал, что я влюблен в княгиню. Князь говорил о посланнике нашем в Лондоне с таким пренебрежением, что мне захотелось заставить княгиню думать, что я интересуюсь кем-то другим, но, к несчастью, никто не мог заставить меня разлюбить ее.

На вечерах и собраниях мне в это время пришлось познакомиться с мадам и м-ль де Сен-Леже. Обе они были ирландки. Матери было лет от сорока до сорока пяти, она была когда-то очень красива, и, по-видимому, была и теперь еще не прочь, при сохранении внешних приличий, заняться немного флиртом. Дочь ее, восемнадцати лет, была очень красива и мила; я танцевал с ней, катался верхом. Обе -- мать и дочь -- привязались ко мне. Мать, хотя и ревновала дочь и стала даже придираться к ней за последнее время, все же понимала, что навсегда потеряет меня, если запретит мне видеться с ней, и поэтому меня принимали охотно, и я очень часто бывал у них в доме.

Княгиня смеялась надо мной по этому поводу, но я нисколько не смущался и продолжал ухаживать за м-ль де Сен-Леже, хотя в то же время чуть не имел из-за нее дуэль с неким Браницким что должно было доказать княгине, что я в действительности не перестал интересоваться ею.

Браницкий был уже очень давно влюблен в княгиню, но так как она относилась очень сухо к его ухаживаниям, то он позволил себе непочтительно отозваться о ней в обществе. Этого я, конечно, не стерпел и мы с ним поговорили довольно горячо. Если бы не леди Спенсер, дело зашло бы, конечно, и дальше. Княгиня узнала, с какой горячностью я ее защищал и была мне за это очень благодарна. Вскоре были назначены скачки и одна из моих лошадей выиграла первый приз, который я поднес м-ль де Сен-Леже публично при всех. В ту же минуту княгине сделалось дурно и, она уехала домой. Я не обратил на этот инцидент особенного внимания и, конечно, не подумал, что я -- причина этого обморока. Княгиня однако, опасно заболела и я не отходил от нее во все время болезни, причем оказывал ей всевозможные услуги. Когда ей стало лучше, я снова отдалился от нее.

Все уезжали уже из Спа; я тоже собирался ехать с мадам и м-ль де Сен-Леже, но князь Репнин, который нисколько не ревновал меня, сказал мне, что он вынужден остаться в Спа еще две недели, чтобы отвезти потом мадам Чернышеву, и просил меня вернуться вместе с княгиней Чарторыжской в Париж. Я, конечно, не заставил себя просить, так как княгиня была мне гораздо дороже, чем он думал. Мы поехали с ней вместе, а князь Репнин проводил нас часть дороги. Мы ехали очень медленно и все время на моих собственных лошадях. Княгиня была еще слаба и чувствовала себя очень усталой; когда мы приехали в Брюссель, она не захотела даже ужинать и легла спать. Я остался около нее, чтобы ей не было скучно. Мы заговорили об Англии и разговор вскоре перешел на Гвина и леди Крэвен. Я рассказал ей подробно все, что перенес тогда из-за ее отъезда; она слушала меня со слезами на глазах. "Кончим этот опасный для нас разговор, -- сказала она, -- и никогда больше не будем возвращаться к нему". Но было уже поздно, судьба судила иначе: княгиня не выдержала и сказала мне, что любит меня. Но счастье ее отравлялось мыслью, какие ужасные последствия могла иметь наша любовь. Она хотела остаться верной своему долгу, и мы расстались с ней, скрепя сердце, и провели оба тревожную ночь.

Будучи уже в Париже, князь Репнин предложил нам всем поехать в Анвер, чтобы посмотреть там коллекцию картин, которую он намеревался купить. Решено было, что княгиня поедет со мной в маленьком фаэтончике, который я взял с собой из Англии, и которым она нередко правила в Спа. Как только мы очутились с ней вдвоем, между нами произошел следующий разговор:

-- Я вовсе не хочу скрывать от вас, Лозен, что я вас люблю, -- сказала она, -- но в то же время я должна вам сказать, что эта любовь, которая для меня дороже жизни, должна повлечь за собой ужасные последствия для нас обоих, если мы не найдем в себе силы расстаться немедленно. Слушайте меня внимательно и вы убедитесь в том, что признание, которое я вам сейчас сделаю, действительно доказывает, насколько я вас люблю. Обладая известной способностью нравиться и очаровывать людей, я уже с ранних лет привыкла к поклонению со стороны мужчин; оно всегда льстило моему самолюбию, и с тех пор как я себя помню, я всегда была склонна к кокетству. Я вышла замуж не по любви, но зато я всегда уважала своего мужа и уважаю его с каждым днем все больше. Из всех моих поклонников самым ревностным был польский король. Мне очень льстило, что он предпочел меня самой красивой женщине в Варшаве, но, тем не менее, я не желала стать его любовницей. Князь Репнин, русский посланник в Варшаве, тоже влюбился в меня, но я относилась к нему очень сухо. Смуты, раздиравшие мою несчастную родину, дали ему возможность показать в скором времени на деле свою любовь ко мне. Мои родители и мой муж очень рассердили императрицу своим постоянным неповиновением ее воле. Князь Репнин получил приказ поступить с нами как можно строже. Но князья Чарторыжские продолжали себя вести по-прежнему и все оставалось для них безнаказанным. Императрица, раздраженная этим, приказала князю Репнину арестовать их и конфисковать все их имущество. Она писала ему, что его жизнь находится в зависимости от его послушания. И мои родные погибли бы, если бы у Репнина не нашлось мужества противиться воле государыни. Я считала, что должна принести себя в жертву из благодарности и, скажу больше, в то время мне казалось, что благодарность моя даже перешла уже в любовь. В скором времени оказалось, что князю Репнину не оставалось ничего на свете кроме меня. Он потерял пост посланника, потерял все свое состояние и впал в немилость у императрицы; благодаря тому, что он любил меня, этот человек, поражавший всю Польшу роскошью своей жизни, принужден был довольствоваться ежегодным доходом, не превышавшим и тысячи дукатов. Он не мог вернуться уже а Россию, и просил меня ехать путешествовать с ним по Европе. Я, конечно, не задумалась бросить все, чтобы следовать за ним. Один из его родственников постарался примирить его с государыней и она позволила ему опять вступить в должность командира полка в армии Румянцева. Но он отказался и от этой чести и этим окончательно восстановил против себя государыню. Мы жили с ним очень хорошо и никогда не ссорились до тех пор, пока он не приревновал меня к де Гвину. Тут он начал делать мне такие жестокие сцены, что часто страшно оскорблял меня; мне казалось, что я заслуживаю больше доверия со стороны человека, которому пожертвовала всем. Но я переносила его выходки с большим терпением, хотя должна сознаться, что де Гвин нравился мне гораздо более его, и мне очень льстило внимание, которое он оказывал мне; мне кажется, я в состоянии была бы даже полюбить его, если бы он только сам не был так влюблен в себя. Я сделала над собой усилие и подавила всякое чувство к нему. Этому много помогло и то обстоятельство, что я познакомилась тогда с вами. Я слишком скоро почувствовала разницу между вами. Но все же я должна сказать вам, что хотя мне предстоит жить и умереть несчастной от неудовлетворенной любви, я останусь верна своему князю, который потерял все на свете из-за меня.

-- Бегите же от меня, оставьте бедную женщину, которая не могла бы вас осчастливить, даже при всем своем желании. Верьте мне, что любовь, не основанная на доверии, является только источником вечных страданий, а какое вы имеете основание верить в меня? Можете ли вы питать доверие к той, которая обманула князя Репнина и чуть не полюбила де Гвина? Всякое доказательство в моей любви только еще более убедит меня и вас в том, что женщина может любить несколько раз, и поэтому доверять ей нельзя. Уж если я могла разлюбить и обмануть князя, которому обязана решительно всем, какая же у вас гарантия быть любимым мною вечно, когда я решительно ничем не обязана вам? К тому же вы и не подозреваете, как я буду мучиться моей любовью к вам, как я буду несчастна при мысли, что изменяю князю?! Ведь каждый день я буду упрекать себя в том, что отношусь нечестно к своим детям, к своим родным, к мужу, к князю... Одним словом, это будет не жизнь, а ад, и долго продолжаться она не может.

-- Вы слишком многим обязаны князю Репнину, -- сказал я, -- и я считаю, что из нас двоих вы должны, конечно, отдать предпочтение ему, но позвольте мне еще несколько дней побыть вблизи вас, чтобы в последний раз насладиться вашей близостью, а затем я уеду и мы расстанемся с вами навеки. Помните, что я любил вас безумно, любил настолько искренно и горячо, что нашел даже в себе силы бежать от вас, когда вы стали мне так дороги; может быть, я совершу ради вас подвиг, который будет не меньше, чем сделал для вас князь. О, самая благородная, самая честная женщина в мире, помни, что только благодаря твоей любви, я не сделался чудовищем, забывшим все человеческие чувства; только благодаря твоему великодушию, я остался честным человеком; это, по крайней мере, будет служить утешением для нас обоих.

Мы говорили это оба вполне искренно и честно, но мы и не подозревали о том, как мы на самом деле любим друг друга. Когда мы приехали в Анвер, мы не нашли там коллекции картин, которую князь хотел купить; она была уже продана, но ему сказали, что он может найти в Амстердаме другую коллекцию, которая понравится ему наверно еще больше. Это навело его на мысль совершить путешествие в Голландию. Я отказался наотрез участвовать в этой поездке и до самого кануна их отъезда крепился, но один взгляд княгини заставил меня забыть все и я принял предложение князя ехать туда втроем.

Счастье, и в то же время опасность постоянного общения друг с другом положительно совершенно вскружило нам головы. Все наши спутники спали ночью, и тогда мы оба, наконец, давали волю своему чувству: я видел, что по щекам княгини катились слезы и невольно плакал сам. Ведь впереди нас ждали только страдания, и надеяться на счастье мы не могли. В одиннадцать часов вечера мы остановились наконец для ночлега в маленькой гостинице; княгиня и ее камеристка, Богданович, старая полька, всегда сопровождавшая ее, легли спать в одной комнате, а мы, мужчины, -- в другой.

Несколько минут спустя, я вдруг услышал крики Богданович. Все вокруг меня спали, я же быстро вскочил и бросился в ту комнату, чтобы узнать, в чем дело. Оказалось, что под кроватью Богданович сидел человек, забравшийся туда уже с вечера. Мне стоило много усилий выпроводить его из комнаты. Княгиня тоже проснулась и позвала меня, я бросился к ней, встал на колени перед ее постелью и смотрел на нее глазами, полными слез и мольбы. Она поняла то, что они так красноречиво говорили ей, и сказала:

-- Ваши страдания, мой друг, разбивают мне сердце, но все же они мне бесконечно дороги: мне так приятно, что мы страдаем вместе, если мы не можем быть счастливы, будем, по крайней мере, постоянны и безупречны.

Мы опять обещали друг другу быть осторожными и не терять мужества.

Мы выехали из гостиницы успокоенные и в гораздо более веселом настроении духа. Затем мы приехали в Мэрдик и я оставался все время в кают-кампании с княгиней, в то время как все остальные вышли на палубу, чтобы подышать свежим воздухом. Я читал княгине вслух роман Дора "Жертвы любви"; некоторые страницы этого романа описывали, казалось, наше положение и поэтому мы не могли читать его без глубокого волнения и огромного интереса. Потом мы остановились на ночь в Роттердаме и на другой день прибыли в Гаагу, где князя и княгиню встретил с распростертыми объятиями испанский посланник с своей женой, которая, видимо очень заинтересовалась мною; через несколько минут знакомства она болтала со мной непринужденно и весело, как будто мы были знакомы с ней уже много лет. Она то и дело расспрашивала княгиню обо мне или прямо обращалась с расспросами ко мне, что, конечно, немало смущало нас обоих.

Мы уже два дня жили в Гааге, как вдруг, в два часа ночи, ко мне в комнату вбежала Богданович и сообщила, что княгиня умирает, чтобы я скорее шел к ней, так как князя не было в Гааге, -- он уехал к герцогу Оранскому. Я, конечно, быстро спустился к княгине и нашел ее лежащей без чувств. Только несколько минут спустя мне удалось привести ее в чувство. Она протянула мне руку и сказала: "Я рада, что могу умереть на руках любимого человека, чувствуя при этом, что мне не за что упрекать себя". В продолжение всего следующего дня она еще несколько раз падала в обморок. Я знал, что в Лейде живет старый профессор, славившийся по своей специальности, немедленно отправился к нему и рассказал ему подробно всю болезнь княгини, начиная со Спа и кончая настоящим временем, не называя ее, конечно, по имени. Он спросил меня, не жена ли это моя; я ответил ему, что это моя сестра. Он спросил меня, не доктор ли я. И на отрицательный ответ, покачал головой и заметил: "В таком случае вы самый внимательный и любящий брат в целом мире". Он успокоил меня насчет княгини, сказал, что опасности никакой нет и очень сожалел, что из-за своей подагры не может сам навестить ее; он подробно рассказал мне режим, которому она должна следовать, чтобы быть здоровой, и просил сообщить об успехах лечения, причем выразил надежду, что, когда она оправится настолько, чтобы выезжать, она приедет к нему и он осмотрит ее лично. Я вернулся в Гаагу и передал весь наш разговор княгине. Она была мне очень благодарна за мои заботы о ней.

Мы решили с ней, что я провожу их обратно до Брюсселя, причем постараемся как можно дольше затянуть свое пребывание в Голландии, а затем я уеду в Италию. Любящие в этом отношении напоминают детей: им кажется, что если они выгадали несколько часов счастья, то потом ничего не стоит расплачиваться за них ценою жизни, и им представляется, что часы эти будут тянуться вечно. Княгиня мало-помалу успокоилась и поправилась, я ничего не требовал от нее, что могло бы опять взволновать и огорчить ее, и довольствовался сознанием, что я любим ею. Но в это время я вдруг совершенно несознательно испытал такой острый пароксизм ревности, что должен упомянуть о нем здесь.

Я видел как-то в Лондоне молодого князя Понятовского, племянника короля и двоюродного брата князя Чарторыжского. Он воспитывался в Англии и я никогда не обращал на него особенного внимания. Княгиня сообщила мне, между прочим, что его ждут в Гаагу, и я ничего не имел против этого, разве только, что он мог помешать своим присутствием нашим свиданиям наедине. Однажды вечером, когда мы сидели в театре вместе с Репниным и княгиней, вошел лакей и доложил князю, что приехал молодой Понятовский и желает его видеть. Трудно передать чувства, волновавшие меня в эту минуту: мне казалось, что молодой князь, благодаря своим родственным отношениям к княгине, будет часто видеться с ней и непременно овладеет ее сердцем. Не помня себя от горя, я выскочил из ложи и уехал домой.

Я решил, что княгиня все равно уже потеряна для меня и, не медля ни минуты, велел приготовить лошадей и подать коляску, чтобы сейчас же ехать отсюда и отправиться затем в Италию. Княгиня, которая должна была ужинать у испанского посла, очень удивилась, не застав меня там; под первым попавшимся предлогом она вышла на улицу, села в пролетку и приехала обратно в нашу гостиницу, где мы все жили. Она очень удивилась, увидев дорожный дормез, стоявший уже у ворот дома. Она спросила, где я, и вошла прямо ко мне в комнату.

-- Что это значит? -- воскликнула она, -- куда вы уезжаете?

-- Я хочу умереть вдали от вас, -- ответил я, -- так как не в силах больше переносить подобных страданий.

-- Я вас не понимаю, -- сказала она, -- но прежде всего успокойтесь; я еще никогда не видела вас в таком состоянии... Что с вами?

Глаза княгини смотрели прямо на меня и они сразу успокоили все мои подозрения: я понял, что тревога моя была напрасна. Мне было стыдно за свой поступок и я не знал, как признаться в нем. В конце концов, конечно, пришлось, однако покаяться во всем. Княгиня не стала упрекать меня или шутить надо мной, она обняла меня и сказала: "Никогда не бойся того, что сердце мое может перестать принадлежать тебе; мне неприятно, что ты так страдал, но зато я тем больше ценю твою любовь. А теперь не будем терять больше времени и отправимся к испанскому посланнику, там мы объясним как-нибудь свое долгое отсутствие".

И, выходя из комнаты, она сказала моему камердинеру: "Он не поедет, он никуда больше не поедет". Мы отправились вслед затем в Амстердам и оттуда заехали в Лейд, где княгиня поехала к профессору, у которого я был незадолго перед тем. Он долго разговаривал с ней.

-- Есть болезни, сударыня, -- сказал он, -- очень опасные для женщин, которые, однако, доктора не могут излечить. Ваш брат, -- прибавил он, смеясь, -- знает об этом, вероятно, более меня. Будьте осторожны и постоянны и вы наверно будете счастливы. Я никогда не видел, чтобы можно было так любить женщину, как он вас любит.

В Амстердам мы ехали водою, я сидел в глубине темной лодки. Была уже ночь, я держал в своих руках ручку княгини и даже украдкой обнимал ее, чему она не противилась. Она легла на этот раз тоже без ужина, и, по обыкновению, я остался сидеть у ее постели. Как только мы остались одни, мы нежно стали обнимать друг друга; я не мог подавить в себе страстное желание, охватившее меня и разделяемое, казалось, и ею, и осмелился позволить себе немного более обыкновенного, но тотчас был наказан.

-- Я никогда не думала, -- сказала она с горечью и грустью, -- что любимый мною человек так быстро забудет все свои обещания и что он готов ради минутного удовольствия пожертвовать счастьем моей жизни.

В это время вошла ее камеристка, и она отослала меня.

Нет более неприятного чувства, как возбудить гнев той, которую любишь. Я провел почти всю ночь без сна, горько раскаиваясь в своем поступке. На следующий день, в восемь часов утра, за мной зашел один господин, с которым мы и отправились осматривать достопримечательности Амстердама и его окрестностей, и я вернулся домой только в восемь часов вечера. Княгиня обращалась со мной очень холодно, но она настолько любила меня, что не могла долго выдержать характера и сказала мне как-то шепотом: "Я, право, не в состоянии тебя наказывать, я уверена в том, что ты не захочешь больше огорчать меня". Эти слова вернули мне опять жизнь. Ужин прошел очень весело, а на другой день мы должны были уехать из Амстердама. Кем-то было предложено ехать в маленьких кабриолетах, попарно с тем, чтобы править самим. Мне предоставили везти княгиню, как лучшему кучеру; она сначала стала отказываться ехать со мной, но, видя, сколько отчаяния было в моих глазах, согласилась, наконец, на это. Мы поехали; она была очень серьезна; я спросил, что с ней. "Я не могу тебя бранить, -- сказала она, -- но подобное впечатление не скоро изглаживается, я сердита не на тебя, а на себя, и должна упрекать только себя за то, что имела слишком много доверия к тебе". Я, насколько мог, рассеял ее грустные мысли. Мы прожили затем еще целую неделю в Гааге.

Наконец, настало время возвращаться в Брюссель, где мы рассчитывали расстаться с нею. Мне казалось, что мы оба умрем с горя -- я харкал кровью, княгиня чувствовала себя не лучше меня: она чуть не умерла в тот день, когда мы проезжали через Мэрдик. Я провел целую ночь у нее: "Мне кажется, -- говорила она, -- мы приняли решение, которое выше моих сил. Может быть, сила твоей любви такова, что спасет нас обоих. Может быть, ты будешь в состоянии жить поблизости от меня и предоставить тело мое князю, в то время, как вся душа моя будет принадлежать тебе безраздельно". Мы составили себе новый план жизни, с твердым намерением привести его в исполнение, но он потерпел фиаско, как и все остальное. Мы остановились только на один день в Брюсселе и вернулись затем в Париж.

Я расстался с княгиней в Санли и провел целые сутки в Хот-Фонтэн, совершенно другим человеком, чем я выехал оттуда. На другой день, в девять часов вечера, я приехал в Париж и остановился в том же отеле, где княгиня. Там я встретился с князем Репниным; он встретил меня спокойно, но был заметно холоден и сух. Княгиня лежала в постели, она жаловалась на здоровье и скоро отпустила нас обоих. Она успела мне передать однако, маленький сверток, в котором я нашел нежную записочку от нее и прядь волос, о которой я давно уже мечтал.

В одиннадцать часов вечера в комнату ко мне вошел д'Орэзон.

-- Я только что расстался с сумасшедшим, -- сказал он, -- которому я обещал придти завтра рано утром, чтобы успокоить его. Вот из-за чего, собственно, я явился к вам, несмотря на поздний час. Князь Репнин вбил себе в голову, что вы влюблены в княгиню, а она в вас. Я говорил ему, что уверен в том, что это неправда и что у вас есть другая привязанность, но, для большей уверенности в этом, я еще пришел к вам, чтобы переговорить с вами".

Мое смущение и испуг ясно доказали ему, что он ошибается. Тогда он сказал: "Вы самый странный и легкомысленный из людей. А разве вы не любите уже больше хорошенькую Марианну?"

Я рассказал ему все, что произошло с тех пор, как я покинул Лондон. Он стал бранить меня и, кажется, сожалел даже, но утешить, конечно, ничем не мог.

Целую ночь я не мог спать, под наплывом самых разнообразных мыслей. На другой день я отправился к княгине, чтобы узнать о ее здоровье, она чувствовала себя не лучше, чем накануне. Князь Репнин, с которым я встретился там, показался мне в довольно спокойном настроении духа, княгиня же отнеслась ко мне очень холодно. Я, конечно, не смел на это жаловаться и терпеливо переносил все. Несколько дней прошло таким образом. Репнин ни на одну минуту не оставлял нас одних; сам он казался довольным и спокойным. Я не мог ни спать, ни есть. Кровь шла у меня постоянно горлом и часто носовой платок мой был в крови; однажды он таким образом выдал меня.

-- Что я вижу? -- воскликнула княгиня тихо, -- приходите сегодня в семь часов вечера, я буду одна, нам надо поговорить.

Я, конечно, был точен, как всегда.

-- Друг мой, -- сказала она, входя в комнату, -- неужели дело дошло уже до этого? Неужели один из двух дорогих мне людей должен умереть, чтобы дать дорогу другому? Что с вами? Откройте мне вашу душу. Я хочу, я требую этого, я прошу вас об этом на коленях!

-- Я совершенно здоров, -- говорил я, сжимая ее в своих объятиях, -- но мне надо запастись опять мужеством, которое только вы одна можете вселить в меня. Скажите мне, что вы меня любите, я так страстно хочу опять услышать это из ваших уст.

-- Да, мой друг, я люблю вас, я вас боготворю, и нет такой силы, которая могла бы запретить мне говорить это вам. Имейте терпение и ведите себя и дальше с таким достоинством, которое заставляет так уважать вас. Вы умеете ладить с князем и вас при этом нельзя обвинить ни в фальши, ни в излишней сухости. Я горько упрекаю себя за страдания, которые причиняю вам. Но зато мне и самой нелегко обращаться с вами в его присутствии, как с посторонним мне лицом. Но, только благодаря этому, мы можем еще скрывать от него нашу любовь, иначе все было бы потеряно и нам пришлось бы нести страшные последствия нашей неосторожности. Не сердись, мой друг, и главное, береги свое здоровье; не забудь, что каждая капля крови в тебе принадлежит мне и я готова купить ее ценою собственной жизни.

-- О, мой друг, -- воскликнул я, -- ваши слова действуют на мою душу, как бальзам, я чувствую, что становлюсь достойным вас и заслуживаю теперь вашу любовь! Я отдаю князю полную справедливость во всем и не дай Бог, чтобы он сделался когда-нибудь несчастным из-за меня. Будем оберегать его от лишнего горя. Один взгляд ваш успокоит и вознаградит меня за все лишения, так как он напомнит мне, что душа ваша всецело принадлежит мне и я никогда не заставлю вас упрекать себя в чем-либо.

Князь Репнин вернулся домой, когда мы его менее всего ожидали, и, несмотря на все старания, мы заметно смутились, что, конечно, не могло ускользнуть от него. Он не мог справиться с ревностью, охватившей его, но так как знал, что всякая сцена вредна здоровью княгини, и видя, что не может справиться с собой, немедленно вышел из комнаты. Однажды вечером он отправился к мадам л'Юлье и сказал ей:

-- Я положительно не могу больше выносить подобной муки; я должен, наконец, открыться кому-либо. Лозен влюблен в княгиню, и она, кажется, боготворит его. Он также горд и ревнив, как я, и должно быть, ненавидит меня; его честное и благородное поведение доказывает, какое влияние на него имеет ваша подруга, княгиня Чарторыжская. Мы не можем, конечно, вступить с ним в какое-либо соглашение, остается только, чтобы один из нас умер. Так как он отнимает у меня единственное сокровище, оставшееся мне на земле, то, конечно, я буду защищать его до последней капли крови.

Напрасно мадам л'Юлье старалась успокоить и уговорить его; на другой день я получил от него записку следующего содержания:

"Вы знаете мое уважение и мою ненависть к вам; будем же драться из-за той, которую мы не можем разделить между собою; один из нас должен погибнуть от руки другого. Я предоставляю вам выбор места, времени и оружия.

Николай Васильевич Репнин".

Я ответил ему так:

"Князь Репнин не может подозревать меня в трусости. Я уважаю его настолько, что отказываюсь от той чести, которую он готов оказать мне. Я не могу согласиться на поединок, который должен компрометировать лицо, которое я глубоко уважаю, и благодаря которому, это лицо лишится одного из своих друзей. Если князь и сделает мне честь напасть на меня первым, я докажу ему, что не согласен проливать кровь человека, которому княгиня обязана всем.

Лозен ".

Получив мой ответ, он велел передать мне, что будет у меня утром на следующий день. Он, действительно, приехал в назначенный час ко мне на квартиру и между нами произошел следующий разговор.

Князь Репнин:

-- Выслушайте меня, и я уверен в том, что вы не откажете мне в моей просьбе. Я беру в свидетели своего соперника, своего врага, чтобы он мог судить о том, что мне остается делать в моем отчаянном положении. Меня назначили послом в Варшаву, там я познакомился с княгиней и сразу же влюбился в нее. Я пожертвовал ради нее всем своим состоянием, чтобы доказать ей мою любовь. Ее семья часто оскорбляла русскую императрицу, я получил приказ поступить как можно строже с ее родителями, но я не трогал их и пальцем. Меня, конечно, за это не погладили по головке и даже объявили, что жизнь моя в опасности. Но князья Чарторыжские продолжали себя вести по-прежнему и оставались все же безнаказанными. Я потерял доверие государыни, меня вызвали в столицу, чтобы судить, и только влияние моего дяди, графа Панина, спасло мне, если не мое состояние, то, по крайней мере, мою жизнь. Меня, конечно, отставили от должности и я продолжал жить в Варшаве, как частное лицо. Княгиня Чарторыжская считала себя обязанной мне за столько оказанных ей услуг... и я был осчастливлен ее вниманием. В это время государыня приказала мне поступить в армию Румянцева, но я отказался повиноваться ей. Мне осталась только крошечная пенсия, на которую я с трудом могу существовать, после того как одно время приводил всю Варшаву в удивление роскошью своего образа жизни. Княгиня согласилась покинуть со мной Варшаву, где я не мог больше оставаться, так как жизнь моя была в опасности. Она поехала путешествовать, я, конечно, последовал за ней. Она повсюду встречала поклонение и не знала счета своих поклонников, но зато она хорошо знала им цену. Она прекрасно видела тщеславие, честолюбие и эгоизм окружавших ее мужчин. Она поехала в Лондон, несколькими неделями позже меня, я встретил ее в Калэ и мы вместе с ней переехали канал. Шевалье д'Орезон, которого я уже давно знал, часто говорил мне о вас: ваша привязанность к леди Сарре была известна во всей Англии и придавала вам особый интерес. И я с первой же минуты стал опасаться вас. Но вскоре я немного успокоился, так как увидел, что вы начали ухаживать за хорошенькой и достойной особой. Тщеславная личность вашего посланника в Лондоне не внушала мне особых опасений. Я поехал в Спа и вы вскоре приехали туда же. Княгиня в это время была всегда печальна и бледна, но вы ухаживали за м-ль де Сен-Леже и я не понимал, в чем дело. Обстоятельства сложились так, что я должен был непременно проводить мадам Чернышеву в Париж, и я до того преисполнился доверия к вам, что даже был рад, что вы поехали с княгиней. Внимание, с которым вы всегда относились ко мне, наша совместная жизнь в Спа, заставили меня полюбить вас, если бы судьба не судила мне вас возненавидеть. Я не получал никаких известий о княгине в продолжение всего ее путешествия в Голландию, и ужас объял меня: я почувствовал, что мне грозит какое-то ужасное несчастие. Когда мы вернулись в Париж, я узнал, наконец, истину -- княгиня любит вас. Я знаю ее настолько, что прекрасно понимаю, как ее мучают угрызения совести, она не может видеть меня без раскаяния, без отвращения. Она будет страдать и впредь невыносимо; а без вас я ведь был для нее всем на свете. Если же ей нельзя будет расстаться ни с одним из нас, она потеряет нас обоих. Я не могу вернуться к себе на родину, которую я бросил ради нее. Пока я буду жив, вы не можете спокойно обладать сердцем, цену которому вы узнали, и пока вы будете живы, это сердце будет скорее принадлежать вам, чем мне, и каждую минуту мы можем ожидать новых страданий и новых припадков мучительной ревности.

Лозен:

-- Ваша ненависть ко мне вполне справедлива и, хотя я навлек ее на себя помимо своей воли, я сознаю, что вполне заслуживаю ее: но сердце мое достойно вас и того поклонения, которым оно полно по отношению к княгине. Я долго старался подавить в себе эту страсть, которая должна была только принести с собой одни страдания. И больше всего я беспокоился о том, что благодаря мне будет нарушен мир, царивший в вашей душе. Охваченный помимо своей воли этой ужасной страстью, я прекрасно знаю, что она может возбуждать только угрызения совести; я готов на все жертвы со своей стороны, но не могу требовать их от других; я знаю все ваши преимущества над собой и знаю, что только могу нарушить ваш покой, но зато вы можете совершенно уничтожить любовь ко мне в сердце княгини. Но, тем не менее, не могу согласиться драться с вами на дуэли, чтобы получить потом ценою вашей жизни приз, который не будет для меня уже тем, что он есть теперь. Я не хочу, чтобы княгиня могла меня упрекнуть в том, что я занес свою руку на того, кому она обязана всем. Если бы погиб я, то, конечно, моя смерть была бы гораздо более понятна, а если бы умерли вы, княгиня, наверное, вскоре последовала бы за вами. Я уеду, я поеду искать опасности, в которых найду свое забвение. Мне и жаль вас, я вас уважаю, но в то же время и ненавижу, но знайте, что выступать в поединке против вас я не могу и не стану, я вас предупреждаю, что, даже приняв ваш вызов, я не стану стрелять в вас.

Князь Репнин:

-- Довольно, милостивый государь! Я должен поблагодарить за откровенность своего благородного противника. Я постараюсь не компрометировать княгиню, но и постараюсь употребить все свое влияние на нее, чтобы она уехала из этой страны, где она уже не может быть счастлива. Я вас предупреждаю об этом и прошу вас дать мне честное слово, что вы не последуете за нею.

Лозен:

-- Я никогда не дам вам этого слова, так как настолько дорожу покоем княгини, что никогда ничем не нарушу его и не сделаю ничего такого, чего бы не мог оправдать в собственных глазах.

Князь Репнин ушел от меня и отправился к княгине, а я целый день не мог застать ее одну. Мне казалось, что она чем-то глубоко огорчена и опечалена. Она сказалась больной, заперлась у себя в комнате и не пожелала видеть ни князя, ни меня. Я на этот раз испытал истинную любовь, которая забывает совершенно о себе и только страдает за любимого человека. Мне казалось, что я сам готов перенести самые ужасные несчастья, только бы не заставлять страдать ее. Она читала в моих глазах все мои чувства и не могла не быть тронута ими -- в ее глазах я тоже читал любовь и отчаяние; она любила меня и не могла отделаться от этого чувства, несмотря на все усилия со своей стороны, но я настолько любил ее, что готов был ей даже помочь в этом, только бы она чувствовала себя счастливой. Я сумел вселить в нее такую уверенность в себя, что она уже не избегала меня, но ее спокойное отношение ко мне возбудило во мне ревность и недоверие к ней; я стал верить в то, что она стала благоразумнее, так как сердце ее перестает принадлежать мне; я стал выказывать ей чувство, волновавшее меня; она могла перенести все, но только не разлуку со мной. Я собирался в это время уехать на неделю, так как все еще служил в гвардии и должен был отбывать караул в Фонтенебло.

Княгиня почувствовала, что единственный способ успокоить меня, это отдаться мне совершенно. Я с ужасом вспоминаю об этом, я дрожу еще теперь, записывая эти строки, но я дал священную клятву и должен исполнить этот тяжелый долг.

Это было 5 ноября, я должен был через день ехать уже в Фонтенебло. Против своего обыкновения княгиня велела в этот день не принимать никого, даже князя Репнина. Я был совершенно один с нею и упрекал ее за то, что она грустна и молчалива.

-- Я решила отдаться вам, -- сказала она вдруг, -- можете пользоваться своими правами; это необходимо, я этого хочу.

Трудно себе представить мое положение в ту минуту, как я обладал любимой женщиной; я не чувствовал ни одной секунды удовольствия, слезы ее струились по моим щекам, она оттолкнула меня и сказала:

-- Теперь все кончено, я переступила последнюю границу, теперь начнутся страдания до конца. Уходите отсюда.

Я хотел остаться, она бросилась передо мной на колени и сказала: "Ради Бога, уходите, умоляю вас, уходите!" Пораженный, как громом, я, конечно, не мог больше оставаться и вернулся к себе. Проведя ночь в ужасных мучениях, о которых не хочется вспоминать, я пришел к ней рано утром. Полог кровати ее был еще задернут, я отдернул его. Она лежала без чувств, а изо рта ее прямо на грудь текла кровь. Маленькая открытая коробочка, лежавшая на постели, сразу навела меня на мысль, что она отравилась.

Я подумал, что она умерла и с жадностью проглотил порошок, еще остававшийся в коробке. В продолжение целого дня у меня были сильные нервные припадки. Я не помню, что со мной было в продолжение целых суток, помню только, что потерял очень много крови, и, вероятно, это только и спасло меня. В это время за мной заехала моя жена, которая и повезла меня в Фонтенебло, куда мы должны были явиться вместе с ней. Я находился в таком состоянии, что от слабости ничего не мог сообразить. Я попросил ее подождать немного, с большим трудом встал с постели и оделся. О княгине я еще ничего не знал, но вскоре мне доложили, что она еще при смерти, но, несмотря на это, мне пришлось ехать в Фонтенебло, где я вел себя, как сумасшедший. В свободное от дежурства время, я никого не принимал, так как я действительно был болен; наконец, я получил от княгини письмо, которое и привожу здесь целиком:

"О, мой друг, мой любовник, ты, которого я боготворю, ты, которому принадлежит все мое сердце, тебя больше нет со мной. Ты уехал, я этого хотела, но зачем ты послушался меня? Если бы ты знал, какая будущность предстоит мне; я потеряла всякую надежду на счастье. Я не смею больше ничего обещать, так как нарушила свои клятвы. Пусть же твоя любовь будет мне наградой за мои страдания, пусть она будет заменой всего, что я потеряла. Но, увы, я говорю о будущем, а между тем я умираю, и я не буду настолько жестока, чтобы приказывать тебе жить без меня. Я не знаю, что со мной происходит, я еще чувствую на губах твои поцелуи, а между тем я только умею вздыхать теперь. Приезжай и умрем в объятиях друг друга, чтобы в последнюю минуту испытать и горе, и радость. Нет, не слушай меня! Пусть мои угрызения совести искупят мою вину. Пусть снова вернется ко мне сознание собственного достоинства и уважения, которые я потеряла".

Это письмо, написанное дрожащей рукой и залитое слезами, окончательно смутило меня. Как только настала ночь, я уехал совершенно один в Париж. Я назначил княгине свидание в таком месте, где никто уже не мог помешать нам. Слабость ее была так велика, что она постоянно лишалась чувств.

Я, с своей стороны, чувствовал себя не лучше ее. Но я не буду утруждать своих читателей описанием наших страданий: если они сами не любили, они никогда не поймут их и они могут быть только скучны. Я скажу только, что этот разговор, с одной стороны, принес нам большую пользу, а с другой -- причинил огромный вред. Я вернулся в Фонтенебло, отдежурил необходимое число часов и опять вернулся в Париж. Наше поведение становилось, конечно, крайне подозрительным и так продолжалось несколько недель. Князь Репнин был очень снисходителен к нам обоим; он утешал себя тем, что княгиня скоро уедет, и сам успокаивался при этой мысли. Тем более, что он думал, что я никогда не вижу наедине княгиню; но он очень ошибался, я видал ее иногда наедине и не у нее дома. Моя осторожность, моя сдержанность устранили, по-видимому, опасность, которая так пугала ее. Но зато любовь и природа требовали свое. Как можно отказать любовнику тогда, когда он ничего не просит. Княгиня отдавалась мне, готовая перенести за это все на света. Нам казалось, что этим счастьем мы должны пользоваться, чтобы искупить ужасное будущее. Я ни о чем не думал и никого не видел, кроме княгини, -- я или сидел у нее, или ждал ее к себе, а в ту минуту, как я терял надежду увидеть ее до следующего дня, я ложился скорее спать, так как не мог перенести мысли, что в этот день больше не увижу ее. Князь Репнин опять начал ревновать. Княгиня заметила, что он устроил тайный надзор за ней; она решила, что нет ничего хуже, чем обманывать его, и поэтому лучше сказать ему все. Это признание, сделанное благородной душой, было принято так же благородно, как оно было сделано. Князь Репнин не позволил себе ни упрекнуть ее, ни пожаловаться на что-нибудь, он только сказал: "Будьте счастливы, но я чувствую, что я не в состоянии оставаться здесь свидетелем вашего счастья. Я уеду через две недели и поступлю опять в русскую армию". Мы решили, что не должны отравлять ему моим присутствием последние дни его пребывания в Париже и поэтому я сделал над собой усилие и поехал к герцогу де Шоазелю в Шантелу, чтобы пробыть у него до отъезда князя.

Я уехал... Каждый день я получал весточку от княгини, но я страдал, и не мог положительно жить без нее. Когда я приехал обратно, князя уже не было. Тот, кто испытал, что значит воздержание, может понять, что чувствуешь, когда обретешь наконец свободу. Мое счастье нарушалось только тем, что я знал, что оно не вечно и должно скоро кончиться. Мы все время думали только о том, нельзя ли устроиться так, чтобы никогда не расставаться. Иногда в сердца наши закрадывалась надежда, но судьба детей беспокоила нас. Любя их мать, я невольно привязывался и к ним и часто глаза мои наполнялись слезами, когда я ласкал их.

Я готов был скорее сам перенести все несчастия, чем лишить их матери, не сравненной ни с одной из других матерей. Она вполне понимала чувства, волновавшие меня, и только больше полюбила меня за это. Она знала, что я готов был бы отдать полжизни, чтобы мне остался хоть один из этих детей, к которым я испытывал отеческое чувство. Мы почти не расставались теперь с ней и два раза в день уезжали верхом, чтобы оставаться наедине и избавиться от визитов, от которых не было другого спасения. Наконец, настал день ее отъезда. Я решил проводить ее как можно дальше и по возможности так, чтобы никто не знал этого, и, действительно, я расстался с ней, только две мили не доезжая до Варшавы. Это путешествие было очаровательно и княгиня с каждым днем была все нежнее ко мне. Минута нашей разлуки была ужасна. "Мой друг, -- сказала она, -- пора, наконец, открыть тебе тайну, которую я с трудом скрывала от тебя. Так как желаю оставить у себя одного из моих детей... Я оставлю тебе одного, который будет частью меня самой, я беременна и не жила с своим мужем с тех пор, как сошлась с тобой. Я найду в себе мужество открыть все мужу и добьюсь того, что тебе перешлют это новое существо, которое свяжет меня навеки с тобой". Это известие так подействовало на меня, что я лишился чувств, а когда пришел в себя, княгини уже не было. Ее свекор, приехавший встречать ее, заставил ее покинуть меня. Она оставила при мне одного из своих слуг, чтобы он ухаживал за мной. Я находился в таком положении, что почти ничего не сознавал. Меня отвезли в Бреславль и все время я не ел, не пил, и не говорил ни слова. Но там я узнал кое-что о княгине, и это сразу восстановило немного мои силы, и я мог доехать до Франкфурта, где узнал, что король опасно болен ветряной оспой.

Когда я узнал а смерти короля, я почувствовал, что не в состоянии ехать представляться новому королю, и остался в Шампани, в городе Музон, где как раз стояли королевские легионы, полковником которых я считался. Я жил там в полном уединении и виделся только с офицерами своего полка. Все мое время было разделено между воинскими упражнениями и княгиней. Я знал, что она больна и грустит, но она писала мне с каждой почтой. Вдруг письма прекратились, и я немедленно послал туда курьера, который съездил взад и вперед очень быстро. Он привез мне известие, что княгиня была опасно больна и около нее не было ни одной особы, через которую она могла бы дать мне знать об этом. Силы ее надломились после ужасного признания, которое она сделала своему мужу. Правда, признание ее было встречено со стороны мужа с большой деликатностью и добротой, но все эти волнения, в связи с ее настоящим положением, так потрясли ее, что она слегла. Ей страшно хотелось увидеть меня, но на это не было никакой надежды. Я спросил у своего командира де Конфлан, не может ли он дать мне трехнедельный отпуск, который я собираюсь провести в деревне около Франкфурта. Я уехал один и в самом большом секрете от всех. Но в последний день я сбился с пути и заехал в первый попавшийся дом, чтобы спросить там, как проехать дальше. Я очень удивился, застав в этом доме целую английскую семью; оказалось, что это был садовник княгини. Я знал, что не трудно войти и в парк, но мне не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал меня, и я боялся, что патруль казаков поймает меня и начнет расспрашивать, так что мне уже не удастся тайком пробраться к княгине. Настал, наконец, вечер. В одиннадцать часов я решился войти в сад, но там на меня напали две огромные собаки, которых всегда спускали с цепи на ночь. Одна из них сразу признала меня, так как я подарил ее княгине еще в Англии, я назвал ее по имени, она сейчас же подошла и приласкалась ко мне. Вдали я увидел двух женщин, медленно прогуливавшихся по саду; одна из них затем вошла в дом, другая еще осталась. В последней я узнал мадам Паризо, камеристку княгини, которую я когда-то рекомендовал ей. "Идите скорее, -- сказала она, увидев меня, -- она ждала вас, сердце ей подсказало, что вы близко от нее". Княгиня немедленно заключила меня в свои объятия. "Сердце мое всегда подсказывает мне все твои действия, -- сказала она, -- я знала, что ты не будешь в состоянии не видеть меня так долго, что ты сжалишься над моим одиночеством и приедешь утешить меня". Я провел двое суток в ее замке, и все здесь интересовало меня, но пора было уезжать. Я принял все меры, чтобы быть опять у нее ко времени родов.

Я вернулся на этот раз в свой полк гораздо более спокойный, чем в первый раз. И сейчас же я занялся тем, что стал добывать себе все мемуары и записки относительно положения дел в Польше, России и Пруссии. После целого ряда прочтенных мною сочинений по этому вопросу, я, наконец, вынес определенный взгляд на политическое состояние этих трех стран. Я составил довольно длинную докладную записку по этому поводу, которую и послал князю Адаму. Он сообщил о ней Штакельбергу, русскому министру в Варшаве, а тот послал ее в Москву, о чем я даже и не знал. Надежда сделаться французским посланником или министром в Варшаве придавала мне рвение и делала меня неутомимым в этом отношении. Княгиня вполне одобрила мою мысль, и с каждой почтой приходили все более утешительные известия.

Но в сентябре месяце она написала мне, что муж ее начинает ее беспокоить. Он узнал про мой приезд и она боялась, что мне не придется приехать ко времени ее родов, так как меня ожидает там слишком много неприятностей и препятствий, но -- что она умрет, если я не приеду. В конце сентября я, наконец, выехал в Польшу, но в Страсбурге я получил эстафету от княгини: она умоляла меня отложить мой приезд. В Франкфурте я нашел другую эстафету, в которой уже ясно говорилось о нерасположении князя ко мне. Но я ни за что не согласился бы остаться вдали от княгини во время родов и послал к ней одного поляка, по имени Мусковский, которого я привез для этого нарочно с собой, а сам остался ждать в маленьком городке Торне, на Висле.

Наконец, я получил ответ княгини. Она писала мне, что не может быть так близко от меня и не видеть меня, но что чрезвычайно важно, чтобы другие не увидали меня; поэтому она предлагала мне остановиться у мадам д'Юлье, к которой она и хотела приехать, чтобы видеться со мной. Я, конечно, не медлил ни минуты и поехал туда. Усталость, волнение и беспокойство до такой степени изменили меня, что я стал неузнаваем.

-- Сегодня вы не увидите княгини, -- сказала мне добрая мадам д'Юлье, обнимая меня, -- у нее начались довольно сильные боли и ее уложили в постель, но за ночь это, вероятно, пройдет, и завтра она будет здесь.

Но на следующий день боли, наоборот, усилились, и я с трудом добился того, что меня провели в ее замок и там Паризо спрятала меня в ее шкаф с платьями, стоявший у ее изголовья. Она мучилась в продолжение трех суток. Я слышал ее крики и думал каждую минуту, что она кончается. Я не берусь описывать того, что происходило в моей душе... Мне казалось, что я только расплачиваюсь теперь за свой проступок, и что я должен буду принести в жертву ему то, что было для меня дороже всего на свете. Наконец, эти муки кончились, мне разрешили подойти к княгине. Я наклонился к ней, обливаясь слезами, и не мог сказать ни слова.

-- Ты мне спас жизнь, -- сказала она, -- я знала, что ты близко от меня и, только благодаря этому, нашла в себе силы и волю перенести эти ужасные страдания. Поцелуй этого ребенка -- он мне и теперь уже дороже всех остальных. Но для него было бы слишком опасно, если бы тебя нашли здесь... Уезжай отсюда, отправляйся на маленькую ферму, принадлежащую мне; вот эта записка откроет тебе ее двери, и хозяева тебя примут с распростертыми объятиями. Мы вскоре опять увидимся и каждый день я буду посылать тебе весточки о себе.

Я отправился в указанное мне место и нашел скромный, но уютный домик, где чистота была доведена до роскоши. Там меня встретил почтенный старик лет шестидесяти и его жена, немного моложе его, но очевидно, очень красивая в дни молодости. Кроме этого, в семье еще были две молодые женщины, из которых одна должна была скоро родить, и маленькая девочка. Я подал им письмо следующего содержания:

"Домбровский, я попрошу вас приютить у себя подателя этого письма. Я поручаю вам того, кто мне дороже всего на свете и этим доказываю, что мое доверие к вам безгранично.

Изабелла Чарторыжская ".

-- Вы здесь у себя дома, -- сказал мне Домбровский, -- вы можете располагать всеми нами, потому что мы привязаны все к княгине не столько за ее благодеяния, сколько из чувства благодарности к ней.

Я ушел к себе в комнату, даже не поужинав. На другой день я получил известие о том, что княгине лучше и она чувствует себя так хорошо, как этого можно было ожидать при подобных обстоятельствах.

Я прогуливался по довольно большому саду с самим Домбровским. Он рассказал мне историю своей жизни. Родился он довольно богатым человеком и женился потом на известной красавице, от которой имел нескольких детей.

Он пользовался прекрасным положением в свете и находился в весьма близких отношениях с князем Радзивиллом, который и уговорил его поступить в члены польской конфедерации. Два молодых поляка, которые безумно любили его двух дочерей, считали, что лучшим доказательством их любви будет, если они последуют примеру их отца. Но все они были ранены, взяты в плен и отправлены в Сибирь, их дома были сожжены, все имения конфискованы в пользу правительства. Мадам Домбровская, которая родилась в имении княгини Чарторыжской Каменце и в детстве видела ее у графа Флемминга, бросилась к ее ногам и просила ее сделать для них, что можно. Княгиня, конечно, не заставила себя долго просить и горячо занялась судьбой этой несчастной семьи. Она добилась того, что всех троих простили и вернули из Сибири, выдала замуж молодых девушек за любивших их юношей и дала последним довольно хорошие места, а всей семье Домбровского подарила прекрасный клочок земли, где они и жили все вместе, благословляя княгиню.

Каждый день я получал сведения о княгине, и хозяева мои старались, чтобы я чувствовал себя у них как можно лучше. Таким образом я провел почти целый месяц в этом тихом уголке. Однажды, когда я уже беспокоился о том, что не получаю писем от княгини, она явилась вдруг лично под большим секретом. Нас оставили одних.

-- Мой друг, -- сказала она, -- я должна многое рассказать вам. Я тогда нашла в себе достаточно мужества, чтобы рассказать все мужу; он сжалился над моим тогдашним состоянием и ни в чем не упрекнул меня. "Я готов оставить вам этого ребенка в полное ваше распоряжение, -- сказал он, -- но с тем, что вы дадите мне слово, что никогда больше не увидите его отца". Мои слезы были единственным ответом на эти слова. Разве я могла обещать не видеться больше с тобой? Ты знаешь моего мужа. Благодаря наговорам злых людей, он может быть вспыльчив, но на самом деле он добр и очень снисходителен. Он нисколько не ревнив, и в скором времени будет в состоянии встретиться с тобой без отвращения. Поезжай на время в Дрезден или в Берлин, так, чтобы не подумали, что ты приехал только специально в Варшаву; тогда, я надеюсь, мне можно будет снова открыто встретиться с тобой.

В то время, как происходил наш разговор, старшая дочь Домбровского как раз родила. Мы крестили ребенка с княгиней и назвали девочку Изабеллой-Армандой-Фортюнэ. Княгиня уехала затем в Варшаву, а я в Дрезден.

Весь город и курфюрст грустили настолько, насколько карфюрстина была весела. В скором времени она стала заметно отличать меня, но холодность, с которой я принимал знаки ее внимания, заслужили мне особое расположение со стороны курфюрста. Тогда курфюрстина решила высказать яснее. Однажды, во время приема при дворе, она взяла меня под руку и увела в амбразуру окна.

-- Для француза вы удивительно мало галантны и непонятливы (и так как я молчал). Неужели же надо ставить вам вопросы для того, чтобы заставить вас говорить? Неужели при вашем дворе нет ни одной женщины, за которой бы вы ухаживали?

-- Совершенно верно, ни одной.

-- Почему так, позвольте вас спросить?

-- Старухи меня не прельщают, а у молодых у всех уже есть любовники.

-- У всех?! Вы, в таком случае, ничего не знаете; есть такие, у которых их нет, и которые не прочь бы сделаться предметом вашего поклонения, если бы оно было искренно. Отгадайте, про кого я говорю? -- сказала она, глядя на меня весьма выразительно.

В это время подошел курфюрст и прервал разговор, который уже обратил на себя внимание окружающих. Я решил, что незачем доводить курфюрстину до повторения его и уехал из Дрездена.

Я получал очень аккуратно известия от княгини, но она не позволяла мне еще приезжать в Варшаву. Я занимался тем, что старался как можно ближе ознакомиться с военной и внутренней администрацией Пруссии, и послал несколько докладных записок маршалу де Мью и де Верженну, в отсутствии де Пари, посланнику короля в Берлине. Фрейлина королевы прусской де Гартфельд, которая только что перед тем была страстно влюблена в де Гвина и знала, что я женат на его племяннице, относилась ко мне очень хорошо. Между нами скоро завязалась тесная дружба; она рассказала мне откровенно о своей любви к де Гвину, и в конце концов влюбилась в меня. Письма княгини получались все так же аккуратно, но они становились заметно холоднее и в них говорилось о том, что еще надо отсрочить мой приезд в Варшаву.

Я в это время очень тесно сошелся с мистером Гаррисом, английским послом, и эта дружба сильно скрашивала мое пребывание в Берлине. Он водил меня повсюду, и скоро я был здесь у себя, как дома, в Париже. Король вернулся в Потсдам, и мне часто приходилось бывать при дворе; король относился ко мне с большой добротой и очень отличал меня, принц Генрих тоже привязался ко мне. Я проводил с ним почти все время и слышал, с каким восторгом он говорил о военной жизни и вообще о военных. Он был так добр, что сообщил мне, что отец его хочет, чтобы меня назначили французским посланником при прусском дворе и что он поручил мне передать, что сделает все нужное, чтобы выхлопотать мне этот пост.

Но так как мне этого вовсе не хотелось, то я поблагодарил и отказался под тем предлогом, что люблю военную карьеру и не чувствую себя способным быть дипломатом. Принц Генрих не раз настаивал на своем, но я остался тверд и не поддался на его просьбы.

В это время м-ль де Гартфельд, которую я видел очень часто, влюбилась в меня настолько, что я принужден был сказать ей, что люблю другую. Это, однако, нисколько не охладило ее пыла, и я невольно был тронут ее бескорыстной любовью и стал к ней внимательнее, чем к другим, хотя никогда не был ее любовником и оставался верен княгине. Последней, конечно, в скором времени донесли, однако о том, что я ухаживаю за другою, и я получил от нее очень холодное письмо, в котором она писала, что пора прекратить нашу связь, и просила меня не приезжать в Польшу.

Отвергнутый княгиней, я думал сначала, что умру. Я готов был бы отдать свою жизнь за четверть часа разговора с нею, тысячи сумасбродных идей и планов возникали в моей голове. Но княгиня была мне так дорога, что я не решался компрометировать ее и собирался уже ехать во Францию, но накануне моего отъезда ко мне пришел французский офицер, служивший в Польше, и от имени князя Адама передал мне письмо, в котором тот просил меня по весьма важному делу приехать в Варшаву, хотя бы на двадцать четыре часа, причем прибавлял, что если я не хочу, чтобы меня видели, я всегда могу скрыться от посторонних глаз. Я, конечно, ни одной минуты не медлил и поехал в тот же вечер; я отправил всех своих людей в Лейпциг и оставил при себе только одного поляка-лакея, которого я нанял в Берлине. Я поехал в легком открытом экипаже, чтобы скорее быть на месте и увидеть княгиню и при этом так был занят мыслью о ней, что даже не заметил ужасного холода, от которого в ту ночь погибло много людей. По приезде я остановился в Маривиле, у де Рюлькура, того самого французского офицера, который привез мне письмо князя Адама. Князь тотчас же пришел повидаться со мной. Он сообщил мне, что дал мою докладную записку о Польше и России Штакельбергу на просмотрение, а тот послал ее к своему двору, где она произвела такое впечатление, что он захотел переговорить со мной, так как убедился в том, что если Франция на это не согласится, то невозможно будет восстановить могущество царства Польского. Я сказал князю, что с удовольствием повидаюсь с бароном Штакельбергом, но что я сам лично не имею никаких полномочий, и что трудно было бы мне предугадать намерения министра, которого я почти совсем не знал. Штакельберг приехал ко мне в ту же ночь, и мы долго говорили с ним. Результатом нашего разговора были две докладные записки, которые мы послали: я -- в Версаль, он -- в Москву. Я, конечно, не мог скрываться до возвращения посланных нами курьеров, и поэтому просил, чтобы меня представили ко двору.

Княгиня Чарторыжская в это время как раз была в деревне, откуда и приехала через два дня после моего приезда. Я увидел ее в театре. Трудно передать мое волнение при виде ее. Я вошел к ней в ложу, она встретила меня очень холодно и мне с трудом удалось добиться у нее разрешения видеть ее без свидетелей. На другой день она была также холодна со мной и едва выслушала все мои оправдания, и затем потребовала от меня свои письма и свой портрет. Я исполнил ее требование и вернулся к себе домой, не помня себя от горя. На другой день она прислала за мной, я нашел ее уже более спокойной и не такой строгой. Она стала расспрашивать меня подробно о том, что произошло между мною и м-ль Гартфельд; я сжег при ней все письма этой особы и ее портрет и обещал сделать то же самое с теми, которые еще мог получить от нее. М-ль Гартфельд единственная женщина, по отношению к которой я поступил не совсем благородно, чего она, конечно, не заслужила и в чем я часто потом раскаивался.

Княгиня меня простила со свойственной ей очаровательной добротой. Но когда я хотел возобновить наши прежние отношения, она не согласилась на это и сказала, что это могло бы стоить ей жизни. Генерал Браницкий ухаживал в это время за ней больше, чем когда-либо, и каждый день доказывал свою любовь к ней разными сумасбродными выходками. Но она относилась к нему очень плохо и очень редко принимала его у себя дома. Из-за этого меня совершенно перестали принимать в некоторых домах и нам приходилось видеться гораздо реже, чем бы этого хотелось. Мне казалось, что княгиня сама в этом виновата, и я доверился ее подруге Люлли, которой и излил свое горе. "Она вас любит, -- сказала Люлли, -- но она дорожит вами и не хочет нарочно ни с кем делиться. Если вы возбудите немного ее ревность, она станет относиться к вам лучше и это придаст ей мужество устранить все то, что теперь мешает вам часто видеться. Выезжайте побольше и не показывайте так ясно, что все женщины в мире, кроме нее, вам глубоко безразличны". К несчастью, я последовал совету Люлли. Любовник княгини Чарторыжской уже и без того давно возбуждал общий интерес и участие, и многие стали оказывать мне особое внимание. Так, между прочим, графиня Потоцкая, племянница генерала Огинского, у которого я постоянно встречался с ней, стала особенно выделять меня.

Я сделал вид, что тоже заинтересовался ею; она стала кокетничать со мной еще больше. Однажды на костюмированном балу я вел ее под руку; она стала мне говорить, при каких обстоятельствах согласилась бы стать моей любовницей и даже ехать со мной во Францию. Мне вовсе не хотелось, чтобы дело заходило так далеко, и я ответил очень уклончиво. В это время маска, сидевшая рядом со мной, вдруг быстро поднялась с места и исчезла в толпе. Я тогда не обратил на это никакого внимания. На другой день, как всегда, я пошел прогуляться в парке. Вскоре туда же приехала и княгиня, но когда она увидела меня, то велела коляску повернуть и ехать обратно. Я все же попробовал приблизиться к ней, но она отдала приказание ехать как можно скорее, и я остался в полном недоумении в парке один. В тот же день я три раза побывал у нее, но она не приняла меня. Я написал ей, что ничего не понимаю и что голова моя кружится от горя и печали, на что она ответила:

-- Я все видела, все слышала, я никогда не поверила бы другому, что это возможно, теперь я убедилась в том, что вы изменяете мне -- из-за Потоцкой.

-- Вы погубили меня, -- сказал я тогда Люлли.

Когда я вернулся к себе, со мной сделалась сильная лихорадка и я потерял сознание. Люлли приехала к княгине и уведомила ее об этом.

-- Что вы сделали, -- сказала она: -- Лозен умирает, и вы одна -- причина его смерти.

Княгиня тотчас приехала ко мне и провела у меня целый день и ночь, но я не узнавал ее и, наконец, когда я очнулся, то увидел ее у своей постели, плачущей на коленях передо мной. Такой быстрый переход от полного отчаяния к счастью был так неожидан, что чуть не стоил мне жизни. Я поправлялся очень медленно, но не жаловался на это, так как все время княгиня ухаживала за мной с нежной заботливостью. Браницкий стал громко укорять ее за это, тогда она рассердилась и сказала:

-- Я вас не люблю, не заставляйте же меня возненавидеть вас!

-- Хорошо, сударыня, -- сказал он в ярости, -- я увижу, достоин ли Лозен счастья, которое я готов был бы купить ценою своей крови.

-- Да, -- с гордостью возразила на это княгиня, -- он знает, что моя жизнь связана с ним, и он сумеет защитить ее, большего я и не прошу у него.

Браницкий успокоился, и все пошло своим чередом. Но меня предупредили, что для него ничего нет святого и я легко могу пасть от руки головорезов, которыми он всегда был окружен, но я, конечно, не принимал никаких мер предосторожности, и все обошлось хорошо.

Я стал опять выезжать в свет, отношение княгини ко мне еще более усиливало общее любопытство. На смотру гусарского полка собрался почти весь варшавский бомонд, который затем и перешел в помещение, где давался блестящий банкет.

Там я увидел опять мадам Потоцкую, которую не видал с того, памятного для меня, вечера. Она вынула из своих волос перо цапли и сказала мне:

-- Поменяемтесь перьями.

-- Простите, -- ответил я довольно холодно, -- но я очень дорожу своим пером, хотя оно и сожжено слегка.

Княгиня Чарторыжская, слышавшая наш разговор, улыбнулась своей очаровательной улыбкой и сказала:

-- Дайте мне вашу фуражку, чтобы я могла приколоть вам свое перо, мне тоже теперь нравится ваше сожженное перо.

Браницкий был так взбешен этим происшествием, что встал и ушел.

Вечером на костюмированном балу в опере, он, по-видимому, искал предлога завязать со мной ссору.

-- Закончим, наконец, этот вопрос, генерал, -- сказал я, -- пять минут разговора и конец всему.

Он согласился и мы решили драться с ним на следующий день в восемь часов утра. Король, узнав об этом, очень рассердился, позвал к себе Браницкого и долго говорил с ним. На другой день тот явился ко мне с большой свитой и публично выразил сожаление в происшедших между нами недоразумениях. Пришлось, конечно, помириться с ним, князь Казимир Понятовский, брат короля, заставил нас даже обняться и поцеловаться. В то же утро княгиня прислала мне великолепного коня, пару пистолетов, и саблю, причем велела передать мне, что, наверное, они принесут мне счастье.