Романъ

Глава I.

Надъ журчащимъ ручейкомъ.

Тихая ночь. Бѣлый свѣтъ луны озаряетъ заснувшую землю. Атлантическій океанъ безмятежно разстилается у подножія маленькаго портоваго города Айнишина, дремлющаго въ живописномъ безпорядкѣ своихъ бухтъ и набережныхъ. А здѣсь, въ этой высокой, отдаленной отъ моря долинѣ, откуда оно кажется лишь рѣзкой серебрянной полосой на горизонтѣ,-- здѣсь, среди срубленныхъ деревьевъ и хвороста, не слышно никакого звука, кромѣ немолчнаго журчанья ручейка. Никакого признака жизни не замѣтно въ этой открытой просѣкѣ, ни кролика на увлаженной росою травѣ, ни птицы, парящей въ ясной глубинѣ сѣровато-синяго неба. Всюду одинъ только лунный свѣтъ тихо и безмятежно разливается надъ дикою зарослью терновниковъ и папоротника, озаряя бѣлые стволы срубленныхъ буковъ и ясеней, а гдѣ-то далеко внизу вѣчно шепчетъ невидимый ручеекъ, прокладывающій себѣ путь къ Черной рѣкѣ и морю. Но вотъ на дорогѣ, пересѣкаемой тѣнями высокихъ вязовъ, показались два человѣка; веселые звуки ихъ разговора ясно раздаются въ ночной тишинѣ.

-- Чѣмъ долѣе я думаю объ этомъ,-- говорилъ одинъ голосъ, принадлежавшій очень хорошенькой и стройной молодой дѣвушкѣ, съ глубокими черными глазами, лукавымъ выраженіемъ губъ и мягкою, музыкальною рѣчью,-- чѣмъ долѣе я думаю объ этомъ, тѣмъ страннѣе кажется мнѣ все наше похожденіе. Что это мы такое дѣлаемъ? Вѣдь, теперь весь Айнишинъ давно ужь спитъ крѣпкимъ сномъ; всѣ думаютъ, конечно, что миссъ Ромайнъ тоже почиваетъ, и что ей снится консерваторія и дебютъ въ Ковентъ-Гарденѣ, а объ мистерѣ Вилли, если только объ немъ кто-нибудь вспоминаетъ, навѣрное, думаютъ, что онъ опять отправился за дикими утками. Мнѣ кажется,-- робко прибавила она слегка измѣнившимся голосомъ и съ ирландскимъ акцентомъ,-- что я -- та дикая птица, которую преслѣдуетъ мистеръ Вилли.

-- Знаешь ли, Китти,-- возразилъ ея собесѣдникъ, молодой человѣкъ лѣтъ двадцати двухъ, съ свѣтло-каштановыми воляистыми волосами, проницательными голубыми глазами и красивой, стройной фигурой,-- знаешь ли, что, когда ты говоришь нашимъ ирландскимъ акцентомъ, сердце мое переполняется любовью къ тебѣ.

-- Неужели?-- сказала она удивленнымъ тономъ.-- А въ остальное время чѣмъ же оно наполнено?

-- Въ остальное время...-- отвѣчалъ онъ,-- въ остальное время оно также полно любви къ тебѣ, Китти. Но не въ томъ дѣло. Когда я отправлюсь въ Англію, я скоро отдѣлаюсь отъ коркскаго говора, а какъ вернусь къ тебѣ...

-- Если такъ, лучше и не хлопочи объ этомъ,-- быстро возразила она.-- Я не хочу, чтобы ко мнѣ вернулся какой-то незнакомецъ. Я желаю видѣть одного только своего ирландскаго дикаря, съ какимъ бы акцентомъ онъ ни говорилъ, и несмотря на всю его... какъ бы это сказать?... на всю его... дерзость. Право, такой дерзости никто, навѣрное, не видалъ во всю свою жизнь, Вилли. Да знаете ли вы, сударь, что я пѣла въ Хрустальномъ дворцѣ съ первыми пѣвцами?

-- Ты довольно часто мнѣ объ этомъ напоминаешь,-- послышался кроткій отвѣтъ.

-- Да; и миссъ Китти Ромэйнъ, та самая, что своими ирландскими пѣснями свела съ ума весь Дублинъ, явилась въ Коркъ, для того только, видите ли, чтобы очутиться подъ милостивымъ покровительствомъ знаменитой Коркской Лѣтописи. Каково! И представьте: даже не самъ редакторъ, а только его помощникъ,-- скажите, кстати, не онъ ли подметаетъ иногда редакціонную квартиру?-- взялъ на себя трудъ воспѣвать миссъ Ромэйнъ и разъяснять всѣмъ и каждому, какое она чудо! И, Боже мой, какимъ прекраснымъ языкомъ онъ дѣлаетъ это! Англійской птицѣ суждено было показать ирландскому народу всю глубину паѳоса въ мелодіи "Шандонскихъ колоколовъ". Неужели? Что же публика думала, въ самомъ дѣлѣ, объ этой пѣснѣ? Ужь не казалась ли она ей, быть можетъ, комической?... Ну, а потомъ пошли, по заведенному порядку, букеты, любезныя записки, наконецъ, знакомство. И представьте себѣ, помощникъ коркскаго редактора оказался вовсе не блѣднолицымъ юношей, съ длинными волосами и пальцами, запачканными въ чернилахъ, а на половину охотникомъ, на половину сквайромъ,-- словомъ, чѣмъ-то вродѣ бѣлокураго Аполлона Бельведерскаго, съ восхитительнымъ акцентомъ и простодушнѣйшимъ смущеніемъ въ лицѣ. Какая невинность, какая скромность! Хороша, однако, скромность! "Не позволите ли мнѣ посѣтить васъ?" На другой день миссъ Ромэйнъ и ея преданная спутница сидятъ за завтракомъ; раздается стукъ въ дверь и входитъ мистеръ Вилли. Всякій разсудительный человѣкъ не рѣшился бы войти, но ты, вѣдь, совсѣмъ растерялся, сознайся-ка, Вилли?

-- А ты развѣ не растерялась, Китти, когда замѣтила, что твои чудные волосы разсыпались по плечамъ и что на столѣ стоитъ бутылка стоута? "Не желаетъ ли мистеръ Фицджеральдъ присѣсть и позавтракать? Или, быть можетъ, мистеръ Фицджеральдъ предпочтетъ стаканъ хереса?" Во всякомъ случаѣ ты была вѣжлива тогда, Китти!

Этотъ маневръ переносилъ военныя дѣйствія прямо на непріятельскую почву, но Китти не обратила на него ни малѣйшаго вниманія.

-- Мнѣ показалось, что у тебя отлегло отъ души, Вилли, когда я сѣла за фортепьяно и повернулась въ тебѣ спиной, а миссъ Пэшьенсъ отправилась съ газетою къ окну. По крайней мѣрѣ, твои льстивыя рѣчи стали смѣлѣе; когда я спѣла по твоей просьбѣ "Шандонскіе колокола" и случайно обернулась, мнѣ показалось, что ясные, голубые глаза господина редактора были не совсѣмъ такъ ясны, какъ обыкновенно. Правда это?

-- Какъ все это кажется мнѣ теперь далекимъ!-- сказалъ онъ задумчиво,-- а, между тѣмъ, это было такъ недавно. Не можешь ли ты мнѣ сказать, Китти, почему миссъ Пэшьенсъ, такая ласковая со мной сначала, вдругъ вздумала сердиться на меня?

-- Да, вѣдь, ты же съ нею поссорился!

-- Неправда; я ничего подобнаго не дѣлалъ,-- сказалъ онъ, усмѣхнувшись,-- но когда обращеніе ея со мной внезапно изнѣнилось, когда она стала каждымъ своимъ поступкомъ какъ бы отказывать мнѣ отъ дома, я, конечно, понялъ въ чемъ дѣло.

-- И въ хорошее же положеніе вы меня оба поставили! Но только знай, Вилли, что, поѣдешь ли ты въ Англію или нѣтъ, это будетъ нашимъ послѣднимъ тайнымъ свиданіемъ. Прогулки при лунномъ свѣтѣ очень пріятны, но... онѣ неудобны, по крайней мѣрѣ, для дѣвушки въ моемъ положеніи. Вѣдь, есть же, наконецъ, на свѣтѣ приличія, хоть ты, кажется, этого и не признаешь. А сегодня наше свиданіе, къ тому же, такое страшное; въ немъ все есть: и колдовство, и заклинанія, и всякіе ужасы! Кстати,-- прибавила она, внезапно останавливаясь посреди дороги и глядя ему прямо въ лицо.-- Я, вѣдь, совсѣмъ не поняла, какія обѣщанія ты хочешь выманить у меня. Когда ты вчера вечеромъ такъ много и такъ странно говорилъ объ этомъ, признаюсь, я не поняла ни одного слова!

-- Не бойся, Китти; я повторю тебѣ все это по-англійски. Мы уже близко подошли къ нашей цѣли. Если ты съумѣешь перебраться черезъ этотъ остатокъ стѣны, я проведу тебя въ долину.

Онъ помогъ ей перескочить черезъ низкую, поросшую мохомъ стѣну, и они вышли изъ-подъ тѣни вязовъ на свѣтлую, открытую поляну. Лицо Китти, чрезвычайно выразительное, благодаря ея большимъ чернымъ глазамъ, было серьезнѣе обыкновеннаго. Она окинула взоромъ всю долину, залитую луннымъ свѣтомъ, потомъ сказала почти шепотомъ:

-- Тутъ святые заточили дона Фіерна и волшебницъ? {Донъ Фіерна -- фантастическая личность, взятая изъ одной ирландской народной легенды.}

-- Нѣтъ,-- возразилъ онъ,-- тамъ за горами. Но увѣряютъ, будто эти маленькіе человѣчки приходятъ въ эту долину, и ты врядъ ли можешь застать здѣсь кого-нибудь изъ жителей Айнишина послѣ захода солнца. Нѣсколько пониже раздается поразительное эхо. Это -- отвѣтъ дона Фіерна тѣмъ, кто его призываетъ. Но мои земляки не любятъ говорить объ этомъ; духовенство этого не одобряетъ.

-- А гдѣ же источникъ?

-- Тамъ внизу,-- отвѣчалъ онъ, указывая на узкій оврагъ, казавшійся сверху совершенно чернымъ,

-- О, туда я не могу спуститься, Вилли!-- отвѣчала она, вздрогнувъ.

-- Это очень легко,-- возразилъ онъ весело, чтобы ободрить ее.-- Тебѣ вовсе не покажется темно, Китти, когда ты спустишься на дно оврага. Дай мнѣ руку; держись крѣпче и иди осторожно.

Тихо и бережно начали они спускаться по краю пропасти, посреди колючихъ растеній, пока, наконецъ, не достигли русла рѣчки въ томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ вода ниспадала въ углубленіе, прорытое ею въ скалѣ. Здѣсь было вовсе не такъ темно, какъ казалось сверху. Окружавшіе ихъ кустарники были, правда, совершенно мрачны; но ясный свѣтъ неба отражался слабымъ отблескомъ на пѣнившейся водѣ. Странно, что шумъ ея вовсе не сливался со звукомъ ихъ голосовъ; казалось, будто они говорили посреди полнѣйшей тишины.

Молодой человѣкъ перешагнулъ черезъ воду, дѣвушка осталась на той сторонѣ.

-- Дай мнѣ руку, Китти,-- сказалъ онъ.

Она молча исполнила его желаніе. Руки ихъ соединились надъ ручьемъ.

-- Ты должна повторить то, что я скажу тебѣ; это очень просто, Китти. Не бойся,-- прибавилъ онъ, замѣтивъ, что она дрожитъ.-- Повтори же: Клянусь надъ журчащимъ ручейкомъ: я отдаю тебѣ свою любовь, посвящаю тебѣ всю жизнь; сердца своего я не возьму назадъ, пока не перестанетъ течь эта вода.

Онъ прислушивался къ звуку ея голоса, едва внятнаго. Она слабо повторила его слова.

-- Вилли,-- прибавила она потомъ,-- это не трудно обѣщать, Я, пожалуй, хоть еще разъ повторю...

-- Слушай дальше, Китти. Каждые семь лѣтъ, въ это самое время года, въ эту самую ночную пору, я обѣщаю встрѣчаться съ тобою здѣсь у источника, чтобы возобновить мою клятву. Только одна смерть можетъ освободить меня отъ этого обѣщанія.

Она повторила эти слова безъ всякой запинки.

-- Теперь послѣднее, Китти: Проклятіе тому изъ насъ, кто нарушитъ данное слово; проклятіе всѣмъ, кто попытается насъ разлучить; да будетъ горе вѣчнымъ спутникомъ ихъ жизни и да не покинетъ печаль ихъ жилища во вѣки!

-- О нѣтъ, нѣтъ, Вилли,-- закричала она, чуть не плача.-- Пусть это будетъ ночь любви. Забудь всякую ненависть. На все остальное я согласна, но не на это.

Онъ ничего не отвѣчалъ, а только молча держалъ ее за руку.

-- Если ты непремѣнно хочешь, пусть будетъ по твоему. Повтори еще разъ слова.

Не успѣлъ окончиться этотъ обрядъ или, скорѣе, это заклинаніе, какъ онъ перепрыгнулъ черезъ ручеекъ, схватилъ ее въ свои объятія и крѣпко поцѣловалъ.

-- Теперь ты моя, Китти. Ничто не можетъ насъ болѣе разлучить. Но отчего ты такъ дрожишь? Ужь не боишься ли ты,-- ты, всегда такая неустрашимая? Пойдемъ теперь наверхъ, въ лунный свѣтъ. Вѣдь, ты знаешь, что если донъ Фіерна выпуститъ на волю кого-нибудь изъ своихъ маленькихъ подданныхъ, ты никого изъ нихъ не увидишь здѣсь внизу. Развѣ не прелестно было бы увидѣть всю процессію, спускающуюся между кустами папоротника?... Китти,-- прибавилъ онъ внезапно,-- что съ тобой?

-- Уйдемъ!-- сказала она глухимъ голосомъ.-- Я хочу быть скорѣе тамъ, гдѣ свѣтло. Дай мнѣ руку, Вилли!

Онъ помогъ ей пробраться сквозь чащу и вскорѣ они вошли въ пространство, залитое луннымъ свѣтомъ. Ему показалось, что она бросила испуганный, быстрый взглядъ въ мрачное ущелье, изъ котораго они только что вышли. Но онъ не хотѣлъ, чтобы, она боялась чего-нибудь въ такую прекрасную ночь, онъ не желалъ видѣть въ ней ничего, кромѣ радости и надеждъ на будущее. Вскорѣ Китти уже безпечно смѣялась и журила его за то, что онъ не устроилъ для нея смотра таинственнымъ человѣчкамъ. Какая досада! Она пришла въ самую главную квартиру эльфовъ и волшебницъ, и не видала ни одной изъ нихъ!

-- Нѣтъ, впрочемъ, видѣла,-- прибавила она. Я познакомилась съ однимъ изъ этихъ духовъ сегодня утромъ на берегу моря. Ты его знаешь, Вилли, по крайней мѣрѣ, онъ увѣряетъ, что знаетъ тебя очень хорошо. Это такой маленькій человѣчекъ съ растрепанными рыжими волосами, въ высокой шляпѣ и въ красной курткѣ съ сѣрыми рукавами.

-- Да это Анди-Скакунъ! Видѣла ты его шестъ?

-- Какой шестъ?

-- Да тотъ, который онъ беретъ, чтобы прыгать черезъ болото,-- отвѣчалъ Вилли обрадованный ей веселостью.

-- Никакого шеста я не видала. Но я скоро узнала, что онъ твой короткій знакомый, и рѣшилась воспользоваться случаенъ, чтобы вывѣдать у него кое-что о характерѣ моего будущаго супруга. Хочешь ли ты знать, что онъ о тебѣ сказалъ?

-- Если Анди проронилъ хоть словечко противъ меня, то я исколочу его до полусмерти его не собственнымъ шестомъ,-- былъ энергическій отвѣтъ.

-- "Вы говорите о мистерѣ Вилли?-- спросилъ меня Анди:-- вотъ ужь можно поистинѣ сказать, что съ него все сходитъ, какъ съ гуся вода. Еслибъ онъ выпустилъ изъ рукъ лучшую рыбу, какая только есть во всей Черной рѣкѣ, вы думаете, быть можетъ, что онъ сталъ бы плакать? Ничуть не бывало. Онъ принялся бы насвистывать всѣ свои старыя пѣсни и пошелъ бы домой, шутя и смѣясь по дорогѣ со всѣми дѣвушками, которыя попались бы ему навстрѣчу. Слава Богу, миссъ, у мистера Вилли отходчивое сердце". Послушай, Вилли,-- эта фраза о дѣвушкахъ показалась мнѣ что-то странною. Сколько дѣвушекъ дозволяется любить заразъ въ Ирландіи молодому человѣку? Ты думаешь, быть можетъ, что я не знаю пѣсни:

За здравіе тѣхъ дѣвушекъ, которыхъ мы любили

Тамъ, гдѣ течетъ Шаннонъ?...

-- Помилосердуй, Китти. Вѣдь, это поется объ "ирландской бригадѣ". Ужь не желаешь ли ты, чтобъ вся бригада была влюблена въ одну?

-- Не знаю, право; только все это что-то очень подозрительно. Но успокойся, Вилли; я была совершенно скромна и не говорила больше о дѣвушкахъ съ этимъ господиномъ въ красной курткѣ. Тогда онъ сталъ разсказывать, какой ты отличный стрѣлокъ, толковать мнѣ о вашихъ ночныхъ приключеніяхъ на охотѣ за дикими утками!...

-- Всему этому теперь конецъ, Китти,-- сказалъ онъ, бросивъ взглядъ на широкій заливъ Айнишина.-- Да, Лондонъ ужасное мѣсто для одинокаго человѣка! Когда я въ первый разъ былъ тамъ и увидѣлъ безконечныя вереницы улицъ и домовъ, множество чужихъ лицъ, толпы народа, куда-то стремящіяся, я почувствовалъ, что совсѣмъ упалъ бы духомъ, еслибъ очутился одинъ посреди этого грознаго океана и долженъ былъ бороться за свое существованіе. Лучше бы мнѣ, право, остаться навсегда при Коркской Лѣтописи, ограничить свое честолюбіе надеждою издать когда-нибудь томикъ стиховъ, а въ остальное время ходить за бекасами или за зайцами въ обществѣ Анди-Скакуна. Надо же было тебѣ появиться, Китти, и уничтожить все мое душевное спокойствіе. Даже и теперь я отправляюсь въ Лондонъ вопреки моему внутреннему голосу. Имѣя тебя, Китти, на что мнѣ слава или деньги?

-- Ну, это пустяки; я знаю, что ты страшно честолюбивъ, Вилли, хоть ты въ этомъ и не сознаешься. Неужели ты согласился бы оставаться на вѣки помощникомъ редактора Коркской Лѣтописи, или захотѣлъ бы, чтобы я продолжала пѣть въ концертахъ, пока не пропадетъ та небольшая доля красоты, которая дана мнѣ судьбою, и публика не догадается, что въ моемъ пѣніи собственно никогда не было ничего хорошаго? Я увѣрена, что вся твоя философія чисто фиктивная. Меня ты не обманешь; и мы еще увидимъ, слишкомъ ли великъ Лондонъ для того, чтобы ты могъ вступить съ нимъ въ борьбу.

-- Еслибъ мы жили въ старое время, Китти, и я шелъ бы въ бой со щитомъ и копьемъ и твоею лентою вокругъ моей руки, это еще походило бы на что-нибудь. Теперь я могу унести только твое имя въ моемъ сердцѣ.

Она остановилась и, взявъ его голову обѣими руками, поцѣловала его слегка въ лобъ.

-- Вотъ гдѣ будетъ красоваться вѣнецъ побѣды,-- сказала она.

-- Я не думаю ни о какихъ вѣнцахъ,-- возразилъ онъ,-- а только о той прогулкѣ, которую мы будемъ совершать съ тобою каждыя семь лѣтъ. Придетъ время, Китти, когда наши старыя, дряхлыя ноги не въ состояніи будутъ спуститься по крутому обрыву; донъ Фіерна проститъ намъ тогда, быть можетъ, если, совершивъ обычное паломничество и показавъ ему, что мы не разлучились, мы не попытаемся подойти къ источнику.

-- Семь лѣтъ,-- задумчиво сказала она.-- Это долгое время, Вилли.

Но онъ не слышалъ ея замѣчанія. Онъ наклонился, чтобы отвязать маленькую лодку, на половину скрытую въ тѣни залива. Когда все было готово, онъ позвалъ Китти, заботливо помогъ ей сѣсть и окуталъ ее шалью; потомъ взялся за весла, и нѣсколько мгновеній спустя они плыли уже по неглубокимъ водамъ айнишинскаго залива, озареннымъ свѣтомъ луны. Здѣсь они могли свободно продолжать свою бесѣду, не боясь, что ихъ услышатъ съ берега.

-- Ты не разъ самъ говорилъ,-- снова начала миссъ Ромэйнъ,-- что это такая счастливая случайность, которая можетъ никогда болѣе не повториться.

-- Это правда,-- отвѣчалъ онъ, медленно гребя веслами.-- Кто бы могъ думать, что Гильтонъ-Клеркъ находится въ Айнишинѣ и что никто этого даже и не знаетъ.

-- Быть можетъ, Вилли, здѣшніе жители такъ же умны, какъ я, и никогда не слыхали его имени.

-- Ты должна была слышать его имя, Китти,-- сказалъ онъ нетерпѣливо.-- Это одинъ изъ первыхъ литераторовъ Англіи.

-- Но, что же онъ такое сдѣлалъ?

-- О, да все!-- отвѣчалъ онъ, нѣсколько смущенно.-- Всѣ знаютъ, кто онъ; во всей современной литературѣ едва ли найдется болѣе извѣстное имя!

-- Да что же онъ, наконецъ, сдѣлалъ, Вилли? Я могла бы взять его сочиненія и прочесть ихъ. Понимаешь?

-- Это первый критикъ нашего времени; онъ пишетъ рѣшительно обо всемъ; у него самый тонкій вкусъ въ литературныхъ вопросахъ. Обозрѣнія его всегда поражаютъ большой учецрстью и мѣткостью выраженій; однимъ словомъ, его слогъ можно бы узнать всюду.

-- Но,-- упорно продолжала молодая дѣвушка,-- самъ-то онъ развѣ ничего не сдѣлалъ? Развѣ нѣтъ никакого его собственнаго произведенія? Не могу ли я купить какую-нибудь его книгу, чтобы ближе познакомиться съ твоимъ героемъ?

-- Кажется, онъ перевелъ Les Fleurs du mal, но книга эта издана не для публики...

-- Сколько мнѣ помнится, я даже ничего не слыхала о ней,-- сказала дѣвушка.

-- Быть можетъ, ты ничего не слыхала и о самомъ Боделерѣ, Китти,-- возразилъ онъ кротко.-- Въ свою очередь, ты легко могла бы сбить меня съ толку относительно разныхъ музыкальныхъ знаменитостей; я такъ мало слышу о томъ, что дѣлается въ этомъ мірѣ...

-- Ну, хорошо,-- сказала она добродушно,-- пусть будетъ онъ знаменитъ, если тебѣ этого хочется. Это не сдѣлаетъ его, однако, красивымъ.

-- Мнѣ онъ кажется очень привлекательнымъ,-- удивленно произнесъ онъ.

-- Какъ? Этотъ черствый, надменный, безцвѣтный человѣкъ, съ безжизненнымъ выраженіемъ глазъ?...

Онъ расхохотался.

-- Мнѣ кажется, ты ревнуешь меня къ нему, Китти. Ты видѣла его всего одну минуту у входа въ Королевскую гостинницу и не говорила съ нимъ ни слова! Мнѣ онъ кажется славною личностью, но его заботливость обо мнѣ, совершенно незнакомомъ ему человѣкѣ, просто трогательна. Знаешь ли что, Китти?-- сказалъ онъ, слегка покраснѣвъ.-- Я вовсе не стыжусь того, что мой отецъ содержитъ гостинницу; но когда я здѣсь, я никогда не хожу въ нашу курильную комнату; она всегда биткомъ набита членами скаковаго клуба, съ ихъ отвратительнымъ жаргономъ. Право, будь здѣсь другая гостинница, я охотно останавливался бы въ ней, когда пріѣзжаю въ Айнишинъ, еслибъ это только не раздосадовало моего отца. Благодаря этому, я встрѣтился съ Гальтонъ-Клеркомъ не у насъ, а на большой дорогѣ. Мы разговорились о рыбной ловлѣ и я предложилъ добыть ему самыхъ лучшихъ здѣшнихъ мухъ, и тутъ только обнаружилось, что онъ живетъ въ Королевской гостинницѣ. Мы провели вмѣстѣ весь вечеръ, но не совсѣмъ такъ, какъ бы я желалъ. Я уже успѣлъ узнать, кто онъ такой, и мнѣ пріятно было бы поговорить о литературныхъ знаменитостяхъ Лондона, съ которыми онѣ коротко знакомъ; ему же не хотѣлось бесѣдовать ни о чемъ, кромѣ рѣчной и морской форели и различныхъ рѣкъ нашей мѣстности. А мы, все-таки, провели славный вечеръ. Гильтонъ-Клеркъ былъ со мной очень ласковъ. Подумай только, Китти, что онъ пригласилъ меня, молодаго сотрудника Коркской Лѣтописи, навѣстить его, какъ только я пріѣду въ Лондонъ! Еслибъ ты знала, какую онъ тамъ играетъ роль! Но теперь лучше помолчимъ, Китти, пока мы минуемъ городъ.

Живописенъ былъ старый Айнишинъ въ эту прекрасную ночь. Мѣсяцъ озарялъ окна немногочисленныхъ домовъ, выстроенныхъ на откосѣ холма, и остроконечныя сѣрыя крыши, окружавшія гавань. Золотой пѣтухъ на вершинѣ старой ратуши сверкалъ, точно маякъ, виднѣвшійся вдали, между тѣмъ какъ заливы и набережныя, около которыхъ стояли плоскодонныя суда, были покрыты густою тѣнью. Но былъ еще другой Айнишинъ, состоявшій изъ новыхъ, нарядныхъ виллъ, обращенныхъ фасадомъ къ открытому морю; въ немъ жила миссъ Ролэйнъ и туда-то осторожно пробирался мистеръ Вилли.

Вскорѣ они удалились отъ живописнаго стараго города и увидѣли предъ собою слегка волнующійся Атлантическій океанъ, разбивавшійся серебристою пѣною вдоль песчанаго берега.

Тогда Китти начала пѣть, но не тѣмъ прекраснымъ контральто, отъ котораго дрожали стѣны большихъ залъ, а про себя, нѣжно и мягко.

"Прости! Когда бы ни насталъ нашъ часъ свиданья",-- пѣла она, придавая этимъ словамъ гораздо болѣе паѳоса, чѣмъ въ нихъ собственно заключалось. У нея былъ вообще патетическій голосъ; къ тому же, оба они были молоды, передъ ними разстилалась жизнь и любовь, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, и грозная необходимость разлуки.

-- Я прощусь съ тобою, какъ слѣдуетъ сегодня, Вилли,-- сказала она,-- и завтра мнѣ горя мало будетъ до миссъ Пешьенсъ. Ты меня высади около пристани и я пойду домой одна. Только не отплывай, пока не увидишь меня около самаго дома, а то вдругъ явится донъ Фіерна и его свита, схватятъ меня и утащутъ въ эту ужасную долину!

-- Почему же ужасную, Китти? Ужь не раскаиваешься ли ты?

-- О, нѣтъ; только во всемъ, что въ ней случилось, есть что-то грѣховное. Еслибъ это мѣсто походило на святой колодезь, тамъ были бы на вѣткахъ и кустахъ кусочки лентъ и другія приношенія. Но тутъ ничего такого нѣтъ. Я не пошла бы туда одна ни за милліонъ!

Онъ оперся одной рукой на весла, а другой прикоснулся къ ея плечу.

-- Но я надѣюсь, что ни ты, ни я, никогда не будемъ тамъ одни, Китти?

Онъ причалилъ къ берегу, вышелъ изъ лодки и помогъ ей взойти. Прощанье длилось долго. Много дано было клятвъ и обѣщаній; слышался ея истерическій плачъ.

Наступила, однако, минута окончательнаго разставанія. Онъ взялъ голову Китти обѣими руками и отвелъ ее назадъ, точно хотѣлъ читать въ глубинѣ этихъ прекрасныхъ заплаканныхъ глазъ.

-- Ты никогда не забудешь, ты не можешь забыть того, что обѣщала мнѣ сегодня, когда наши руки встрѣтились надъ ручьемъ?

-- Возможно ли это!-- отвѣтила она, судорожно рыдая.-- Могу ли я забыть это во всю мою жизнь!

Она ушла, а онъ до самаго дома слѣдилъ за ея стройной фигурой, удалявшейся по ярко-освѣщенной дорогѣ. Тутъ она махнула платкомъ и онъ отвѣтилъ на ея сигналъ. Подождавъ еще немного и не видя болѣе знака, онъ медленно понлылъ по направленію къ пристани, точно человѣкъ, только что пробудившійся отъ сна.

Глава II.

Важное совѣщаніе.

Для молодаго Фицджеральда, направлявшагося не безъ внутренняго трепета обѣдать съ мистеромъ Гильтономъ-Клеркомъ, это было не маловажнымъ событіемъ. Его не только ожидала великая честь, но его новый другъ, успѣвшій уже сдѣлать ему не мало добра въ разныхъ отношеніяхъ, обѣщалъ познакомить его еще съ мистеромъ Джиффордомъ, редакторомъ Либеральнаго Обозр ѣ нія. Представьте себѣ молодаго прапорщика, только что поступившаго на службу и вдругъ приглашеннаго обѣдать съ главнокомандующимъ и его штабомъ! Въ глуши своей провинціальной редакціи, мистеръ Вилли пріучился смотрѣть на лондонское Либеральное Обозрѣніе, какъ на самую умную, самостоятельную и честную изъ современныхъ газетъ; не разъ заимствовалъ онъ изъ нея всевозможные взгляды и демонстративно проводилъ ихъ въ Коркской Лѣтописи, тщательно сохраняя даже ихъ стилистическія особенности. А теперь ему предстояло встрѣтиться лицомъ къ лицу съ самимъ редакторомъ и внимать заразъ и великому критику, и великому журналисту! Кромѣ того, онъ подозрѣвалъ, что Гильтонъ-Клеркъ устроилъ все это свиданіе только въ надеждѣ, что оно принесетъ пользу ему, Фицджеральду, теперь же или хоть впослѣдствіи. Онъ совершенно не понималъ, чѣмъ заслужилъ такое вниманіе и счастіе. Какъ могло все это случиться? По его убѣжденію, всѣмъ этимъ онъ былъ обязанъ только счастливой случайности.

Понятно, что онъ пріѣхалъ слишкомъ рано и имѣлъ много времени, чтобы нагуляться взадъ и впередъ по улицамъ и изучить нумерацію всѣхъ домовъ.

Но, когда онъ поднялся, наконецъ, по каменной лѣстницѣ до двери, находившейся на первой площадкѣ, и былъ встрѣченъ высокою женщиной среднихъ лѣтъ, въ иностранномъ чепцѣ, которая на ломаномъ англійскомъ языкѣ объяснила ему, гдѣ оставить пальто и шляпу, а потомъ впустила его въ такую комнату, какой ему не доводилось еще видѣть во всю свою жизнь, онъ невольно подумалъ, что тутъ произошла какая-нибудь ошибка. Быть можетъ, онъ еще разъ спросилъ бы у черноокой, серьезной женщины съ мягкимъ голосомъ, тутъ ли живетъ мистеръ Гильтонъ-Клеркъ, но она уже успѣла выйти. Однако, было ясно, что кто-то долженъ обѣдать въ этой комнатѣ, такъ какъ посрединѣ ея стоялъ небольшой четырехъугольный столъ, очень изящно накрытый и освѣщенный лампою съ абажуромъ изъ розоваго и бѣлаго фарфора, который придавалъ мягкій и красноватый оттѣнокъ всѣмъ предметамъ. Фицджеральдъ сѣлъ наудачу и принялся съ какимъ-то страхомъ разсматривать великолѣпную комнату, убранство которой, какъ онъ сразу увидалъ бы, еслибъ хоть что-нибудь понималъ въ этомъ отношеніи, было собрано со всѣхъ частей свѣта, но, главнымъ образомъ, изъ Венеціи. Оттуда были бывезены блестящія мѣдныя вазы, превращенныя въ большіе цвѣточные горшки и поставленныя на маленькомъ балконѣ за французскимъ окномъ; оттуда же -- оригинальные и изящные стулья и кушетки, бѣлые съ позолотой, немного потемнѣвшіе отъ времени. На стѣнахъ красовались яркія турецкія ткани; свѣчи были поставлены въ канделябрахъ, надъ которыми висѣли испанско-мавританскія гончарныя издѣлія; всюду было разбросано множество вещей изъ слоновой кости и металловъ, но нигдѣ не было видно ни картинъ или гравюръ на стѣнахъ, ни книгъ или газетъ на столахъ.

Дверь отворилась и на порогѣ появился Гильтонъ-Клеркъ.

-- Какъ поживаете, Фицджеральдъ? Очень радъ васъ видѣть!

Наступило минутное молчаніе.

-- Вы меня извините, пожалуйста; я на короткое время...

Когда Гильтонъ-Клеркъ исчезъ за дверью спальни, сердце Фицджеральда похолодѣло отъ ужаса: хозяинъ дома былъ во фракѣ. Фицджеральдъ взглянулъ въ сторону стола, накрытаго для четырехъ человѣкъ; нѣтъ сомнѣнія, что и гости будутъ такъ же одѣты. Одна мысль эта наводила на молодаго человѣка ужасъ; онъ не столько боялся, что его самого сочтутъ за деревенскаго неуча, сколько страшился мысли, какъ бы гости и хозяинъ не увидали въ его поступкѣ неуваженія къ себѣ. Ему никогда и въ голову не приходило, чтобы лондонскіе литераторы жили такимъ образомъ. Даже, еслибъ онъ и привезъ съ собою изъ Ирландіи свой поношенный вечерній костюмъ, то, по всему вѣроятію, не подумалъ бы надѣть его, чтобы идти обѣдать къ холостому человѣку. Теперь онъ готовъ былъ провалиться сквозь землю. Зачѣмъ это онъ только принялъ приглашеніе познакомиться съ знаменитыми людьми, когда самъ еще ничѣмъ не отличился? Онъ по дѣломъ наказанъ за свою самонадѣянность. И неужели они подумаютъ, что онъ сдѣлалъ это изъ неуваженія къ нимъ? Не лучше ли будетъ, если онъ все объяснитъ и извинится? Или не придумать ли какой-нибудь предлогъ, чтобы поскорѣй уйти? Чрезъ нѣсколько мгновеній хозяинъ дома снова появился передъ нимъ, но уже въ утреннемъ туалетѣ.

-- Мнѣ кажется, что вы правы, Фицджеральдъ,-- сказалъ онъ небрежно, опускаясь въ кресло,-- въ охотничьей курткѣ будетъ гораздо комфортабельнѣе, сегодня вечеромъ стало что-то очень холодно.

Сердце Фицджеральца забилось сильнѣе отъ признательности. Неужели это не истинно-джентльменскій поступокъ, внушенный инстинктивной вѣжливостью, чуткимъ пониманіемъ положенія другаго человѣка? Онъ былъ почти готовъ сердиться на Китти за ея скептицизмъ; но онъ непремѣнно напишетъ ей обо всемъ и попроситъ ее сказать откровенно, неужели эта деликатность со стороны Гильтона-Клерка, при всей своей кажущейся маловажности, не характеризуетъ его, какъ хорошаго человѣка?

Надо сознаться, что Китти была совершенно неправа, когда не хотѣла допустить, что новый знакомый ея друга былъ не только красивъ, но и изященъ. Это былъ человѣкъ лѣтъ тридцати, высокій, стройный, съ тонкими и задумчивыми чертами лица; свѣтло-голубые глаза его смотрѣли какъ-то спокойно и сосредоточенно. Волосы и длинная борода были бѣлокурые. Руки отличались большимъ изяществомъ и бѣлизной и, надо сознаться, что прекрасные ногти ихъ поглощали значительную долю его вниманія; даже теперь, когда онъ откинулся на спинку кресла, онъ болѣе глядѣлъ на нихъ, нежели на молодаго человѣка, съ которымъ говорилъ.

-- Въ этой комнатѣ есть нѣсколько недурныхъ вещицъ, не правда ли?-- сказалъ онъ равнодушнымъ тономъ, все еще тщательно разглядывая свои ногти.-- Онѣ немножко ярки, на мой взглядъ. Я люблю, чтобы комната производила успокоительное дѣйствіе. Но за то все это сдѣлаетъ большое впечатлѣніе на капиталиста.

-- Я васъ не совсѣмъ понимаю,-- сказалъ Фицджеральдъ (какъ счастливъ былъ онъ, что такъ отлично сошло съ рукъ дѣло съ охотричьей курткой!).

-- О,-- возразилъ Гильтонъ-Клеркъ все тѣмъ же равнодушнымъ тономъ,-- я и забылъ, что не говорилъ еще съ вами объ этомъ. Нынче вечеромъ сюда пріѣдетъ одинъ человѣкъ, у котораго слишкомъ много денегъ. Не хорошо, когда человѣкъ такъ богатъ. Вотъ я и надѣюсь убѣдить его рискнуть частью этихъ денегъ на журнальное предпріятіе. Я, конечно, не увѣренъ въ успѣхѣ, но мнѣ кажется, что есть нѣкоторые шансы. Мнѣ представилось, что на моего капиталиста извѣстная доля пышности произведетъ впечатлѣніе; поэтому я и нанялъ эти комнаты на короткое время. Я не хотѣлъ бы, чтобы вы думали, что лично я люблю эти пунцовыя ткани и красные горшки. Какъ я вамъ уже говорилъ, я предпочитаю спокойствіе въ комнатѣ, что-нибудь такое, что ласкаетъ взоръ, когда вы устали. Ну, а другой человѣкъ, съ которымъ вы должны будете познакомиться,-- ахъ, да, я вамъ уже о немъ говорилъ,-- это Джиффордъ. Вотъ старый чудакъ!

Фицджеральдъ едва вѣрилъ своимъ ушамъ. Возможно ли, чтобы кто-нибудь говорилъ о редакторѣ Либеральнаго Обозрѣнія такимъ фамильярнымъ и покровительственнымъ тономъ!

-- Всего страннѣе то,-- продолжалъ Гильтонъ-Клеркъ, медленно открывая и закрывая своими прекрасными, длинными ногтями складной карандашъ,-- что ему удалось сгруппировать вокругъ себя писателей, совершенно похожихъ на него или притворяющихся такими же. Всѣ они ужасно серьезно относятся къ своему занятію, страшно догматичны въ мелочахъ, постоянно дѣлаютъ новыя глубокомысленныя открытія, отыскиваютъ никому невѣдомыхъ поэтовъ, актрисъ, политическихъ дѣятелей, во всемъ хотятъ быть изумительно точными, а не могутъ написать трехъ цифръ, чтобы не соврать. Все это ужасно комично, но за то публика вѣритъ ихъ искренности. Мнѣ же они кажутся людьми, странствующими въ туманѣ. Одинъ изъ нихъ наткнется на фонарный столбъ и кричитъ: "Великій Боже! да, вѣдь, это первый поэтъ со временъ Байрона!"; другой споткнется и упадетъ на мостовую, на которой нищій нарисовалъ отъ скуки мѣломъ какія-то картины, и тотчасъ испускаетъ радостный крикъ: "Создатель ты мой! Ужь не Рафаель ли снова вернулся на землю? Ахъ, я взволнованъ до слезъ!" Меня увѣряли, что по новѣйшей теоріи Джиффорда, политическія тревоги имѣютъ одно происхожденіе съ тѣми волненіями, которыя мы замѣчаемъ на нашей планетѣ; земля переполняется избыткомъ электричества, или чѣмъ-нибудь другимъ въ этомъ родѣ, и освобождается отъ него въ различныхъ видахъ. Должно быть, вся разница заключается только въ различныхъ свойствахъ газа. Хотѣлъ бы я знать, что происходитъ на другомъ концѣ земнаго шара, когда у насъ выходитъ нумеръ Либеральнаго Обозр ѣнія? Но у старика Джиффорда есть весьма хорошая сторона: онъ всегда откровенно сознается въ своихъ промахахъ. Въ его газетѣ постоянно можно читать слѣдующія объясненія: "На прошлой недѣлѣ мы случайно сообщили, что въ отмѣнѣ законовъ о хлѣбной торговлѣ главнымъ участникомъ былъ лордъ Россель. Каждый читатель несомнѣнно сразу замѣтилъ, что мы хотѣли говорить о герцогѣ Веллингтонѣ". А на слѣдующей недѣлѣ появляется такая замѣтка: "Недавно, благодаря невольной ошибкѣ, мы приписали введеніе закона о свободной торговлѣ герцогу Веллингтонскому; всѣ, конечно, тотчасъ же догадались, что мы имѣли въ виду сэра Роберта Пиля". Я очень желалъ бы, чтобы Джиффордъ что-нибудь напуталъ по поводу замышляемаго нами еженедѣльнаго изданія и написалъ бы о насъ зажигательную статью. Отъ этого многое бы зависѣло!

Фицджеральдъ слушалъ все это съ большимъ изумленіемъ и даже не безъ нѣкоторой боли. Природа наградила его склонностью благоговѣть передъ героями, а къ этому незнакомому редактору, мнѣніями котораго онъ увлекался столько лѣтъ, уваженіе его было дѣйствительно велико. Слышать насмѣшки надъ нимъ было для Фицджеральда просто ужасно. Дѣло въ томъ, что за небрежной тирадой Гильтона-Клерка онъ не разобралъ нѣкотораго желанія мести. Не далѣе этого же самаго утра какой-то доброжелательный человѣкъ передалъ Клерку нѣсколько замѣчаній, сдѣланныхъ на его счетъ министромъ Джиффордомъ. Пріятель вовсе не хотѣлъ ихъ поссорить; это была только шутка, и надо сознаться, что въ словахъ мистера Джиффорда не заключалось ровно ничего ужаснаго.

-- Клеркъ! Вы говорите о Гильтонѣ-Клеркѣ? Это одинъ изъ тѣхъ людей, которые пишутъ стишки, носятъ проборъ посреди головы и принадлежатъ къ Севильскому клубу.

Ни въ одномъ изъ этихъ трехъ поступковъ не было ничего преступнаго; человѣкъ могъ ихъ совершить и, все-таки, считаться честнымъ англійскимъ гражданиномъ.

Но Гильтонъ-Клеркъ не любилъ, чтобы его классифицировали такимъ образомъ; поэтому онъ и воспользовался первымъ случаемъ отмстить Джиффорду.

Онъ взглянулъ на часы.

-- Пять минутъ девятаго,-- сказалъ онъ.-- Двадцать минуть прошло уже послѣ срока. Я ни за кѣмъ не жду болѣе четверти часа, поэтому мы сядемъ за столъ. Фіамметта!

Отвѣта не послѣдовало; онъ прикоснулся тогда къ стоявшему близъ него серебряному колокольчику и въ комнату опять вошла высокая черная женщина. Фицджеральдъ замѣтилъ, что въ прежнее время она была, вѣроятно, очень красива.

-- L'on n'arrive pas; faites servir.

-- Bien, in'sieur.

Но въ эту же минуту послышался за дверью шумъ и вслѣдъ затѣмъ Фіамметта ввела въ комнату двухъ посѣтителей. Первый изъ нихъ, весело потиравшій руки, былъ бѣлокурый человѣкъ высокаго роста; короткіе, желтые усы его казались почти бѣлыми отъ контраста съ его круглымъ, багровымъ и сіяющимъ лицомъ; на груди его красовался сверкающій брилліантъ; почти такъ же ярко блестѣли и надѣтые на немъ сапоги. Фицджеральдъ сразу перенесъ все свое вниманіе на слѣдующаго гостя, внѣшность котораго была, безъ всякаго сомнѣнія, болѣе замѣчательна. Второй посѣтитель былъ средняго роста и плотнаго сложенія; черные растрепанные волосы въ безпорядкѣ падали вокругъ его смуглаго лица, съ рѣзкими, но проницательными и умными чертами; глаза его были такъ поразительно ясны, что напоминали глаза льва. Вообще онъ производилъ впечатлѣніе человѣка съ очень сильнымъ умомъ, но не въ мѣру задорнаго, хотя это послѣднее впечатлѣніе ослаблялось нѣсколько его пріятнымъ голосомъ и увлекательнымъ смѣхомъ.

Послѣдовали обычныя извиненія и представленія, во время которыхъ Гильтонъ-Клеркъ выразилъ вскользь сожалѣніе, что гости побезпокоились надѣть фраки; потомъ всѣ усѣлись вокругъ обѣденнаго стола и Фіамметта подала блюдо съ икрою, фаршированными оливками, сардинами и другими закусками, предлагая, вмѣстѣ съ тѣмъ, гостямъ и ликеры.

Такъ какъ Фицджеральдъ никогда въ жизни и не слыхалъ даже ихъ названій и, къ тому же, болѣе интересовался своими новыми товарищами, чѣмъ словами красивой Фіамметты, онъ отвѣчалъ на ея вопросы разсѣянно и не взглянулъ на красноватую жидкость, которую она налила въ его рюмку. Чрезъ мгновеніе, однако, онъ встрепенулся. Съ давнихъ временъ далъ онъ себѣ зарокъ никогда не прикасаться къ спиртнымъ напиткамъ и до сихъ поръ добросовѣстно держалъ обѣщаніе. Ему и въ голову не пришло, чтобы эта красноватая жидкость могла быть чѣмъ-нибудь инымъ, кромѣ вина, и, не особенно одобривъ маслянистый вкусъ икры, онъ захотѣлъ избавиться отъ него, выпивъ одну рюмку. Въ ту же минуту ему показалось, что голова его пошла ходуномъ; горло было все въ огнѣ. Онъ поспѣшно проглотилъ нѣсколько глотковъ воды; къ счастью, никто не обратилъ на него вниманія, и мало-по-малу, все еще нѣсколько задыхаясь и съ побагровѣвшимъ лицомъ, онъ успѣлъ, однако, придти въ себя и вернуться къ своей роли почтительнаго и внимательнаго слушателя.

Разговоръ шелъ исключительно между Гильтономъ-Клеркомъ и Джиффордомъ; мистеръ Скобелль, капиталистъ, былъ большой гастрономъ и весь предался своему дѣлу. Сначала замѣчанія о текущихъ событіяхъ и общественныхъ дѣятеляхъ отличались нѣкоторой избитостью, хотя по временамъ и оказывалось, что оба собесѣдника смотрятъ совершенно различно на нѣкоторые вопросы. Однако, при всякомъ спорномъ пунктѣ всѣ положительно заявленія принадлежали исключительно мистеру Джиффорду; хозяинъ дома не хотѣлъ противорѣчить ему и предпочиталъ дѣлать шутливыя замѣчанія или только пожимать плечами. Джиффордъ держалъ себя, какъ человѣкъ убѣжденный и настойчивый; мысли Клерка можно было выразить однимъ словомъ: соппи! Въ то самое время, когда Джиффордъ страстно утверждалъ, что послѣдній томъ, изданный на этой самой недѣлѣ поэтомъ-лавреатомъ,-- верхъ совершенства, что онъ никогда не писалъ еще ничего столь драматическаго по замыслу, болѣе музыкальнаго въ лирическомъ отношеніи или патетическаго въ сильнымъ мѣстахъ, словомъ, что, благодаря ему, человѣческая жизнь стала за послѣдніе дни богаче однимъ высокимъ наслажденіемъ, хозяинъ дома процѣдилъ лѣниво сквозь зубы, тщательно выбирая косточки изъ рыбы, которую ѣлъ:

-- О, да, это весьма недурная вещь!

Къ несчастью, они попали какъ-то на разговоръ объ американской междуусобной войнѣ, которая была въ то время болѣе животрепещущимъ вопросомъ, чѣмъ теперь. Сначала замѣчанія ихъ были чисто случайныя и не отличались большой новизной.

-- Во всякомъ случаѣ,-- сказалъ Гильтонъ-Клеркъ,-- съ однимъ всѣ согласятся: на сторонѣ южанъ уже то преимущество, что они джентльмены!

Гнѣвный лучъ промельннулъ въ глазахъ его собесѣдника.

-- И что они храбро сражались,-- продолжалъ Гильтонѣклеркъ,-- пока не были отражены нестройными толпами, нахлынувшими на нихъ со всѣхъ сторонъ, подъ предводительствомъ полководцевъ, которые имѣли такъ же мало понятія о военномъ искусствѣ, какъ и о законахъ простой гуманности. Понятно, что если на одной сторонѣ находятся всѣ преимущества численности, денегъ и припасовъ...

Но это замѣчаніе походило на натискъ потока, когда онъ прорываетъ плотину. Даже мистеръ Скобелль поднялъ голову. По все время войны Либеральное Обозрѣніе являлось ярымъ защитникомъ сѣверныхъ штатовъ. Мистеръ Джиффордъ лично писалъ почти всѣ руководящія статьи о военныхъ дѣйствіяхъ, такъ что его свѣдѣнія по этому вопросу, иногда точныя, были во всякомъ случаѣ громадны, и теперь все это разомъ излилось на голову противника, подобно могучему водопаду. Всѣ сраженія перебралъ Джиффордъ по очереди. Иногда казалось, что Гильтонъ-Клеркъ вышелъ, вѣроятно, изъ комнаты, такъ какъ по временамъ его совсѣмъ даже не было слышно за этимъ громомъ. Только изрѣдка отваживался онъ на презрительную насмѣшку, направленную не противъ одного Сѣвера, а противъ Сѣвера и Юга заразъ, и немудрено, если его сбивала съ толку вся эта перестрѣлка и этотъ шумъ.

Но и здѣсь не оставался онъ въ безопасности, такъ какъ, высказавъ случайно мнѣніе, что объ этомъ вопросѣ не стоитъ даже и спорить, такъ какъ, въ концѣ-концовъ, существуетъ только два вида американцевъ: безцвѣтный и темнокожій, и что лично онъ предпочитаетъ болѣе характерную разновидность,-- на него немедленно накинулся безпощадный противникъ, укоряя его въ пристрастіи къ празднымъ и мелкимъ шуткамъ, которыя поселяютъ, однако, недоразумѣнія между государствами. Написать хлесткую статью не трудно, тѣмъ болѣе, что авторъ возьметъ за нее хорошій гонораръ, но потомъ статья начнетъ ходить по свѣту, забредетъ въ Америку и будетъ тамъ истолкована, какъ новый примѣръ недоброжелательства англичанъ. Онъ готовъ побиться объ закладъ, что Клеркъ никогда не былъ въ Америкѣ; онъ увѣрялъ, что во всю свою жизнь ему не довелось видѣть двадцати американцевъ. Неизвѣстно, куда могъ бы увлечь ихъ или до какой ярости дошелъ бы этотъ споръ, еслибъ мистеръ Скобелль не догагадался вставить замѣчаніе. А когда говоритъ капиталистъ, литераторы принуждены хранить молчаніе.

-- Я былъ въ Америкѣ!-- произнесъ онъ.

-- О, неужели?-- сказалъ мистеръ Джиффордъ, съ интересомъ глядя на него.

-- Въ самомъ дѣлѣ?-- прибавилъ хизяинъ дома съ любезной и вопрошающей улыбкой.

Но оказалось, что мистеру Скобеллю нечего было больше сказать. Онъ сдѣлалъ свой вкладъ въ общій разговоръ и снова вернулся къ своей тарелкѣ. Тѣмъ не менѣе, то, что онъ сказалъ, было неоцѣнимо, какъ несомнѣнный фактъ, опровергать который было невозможно. Но если этотъ споръ былъ очень интересенъ для молодаго Фицджеральда съ точки зрѣнія характеристики двухъ борцовъ, то дальнѣйшій разговоръ имѣлъ, какъ впослѣдствіи оказалось, гораздо болѣе важное и прямое значеніе лично для него. Долго не подававшееся шампанское, наконецъ, появилось и было уже дважды обнесено вокругъ стола Фіамметтою; болѣе мягкая атмосфера наполнила комнату; мистеръ Джиффордъ весело смѣялся надъ какой-то шуткой хозяина, а круглые, свѣтлые, вытаращенные глаза капиталиста, лицо котораго сдѣлалось еще краснѣе, глядѣли на всѣхъ съ какимъ-то сіяющимъ выраженіемъ. Эту минуту и выбралъ Гильтонъ-Клеркъ для изложенія плана, послужившаго главнымъ поводомъ для дружескаго обѣда.

-- Видите ли, Джиффордъ, мнѣ нуженъ вашъ совѣтъ,-- сказалъ онъ.-- Мистеръ Скобелль извинитъ меня, конечно, если я повторю здѣсь нѣсколько подробностей, которыя мы уже обсудили съ нимъ. Я предполагаю начать еженедѣльный дешевый журналъ, имѣющій, конечно, въ виду образованныхъ людей, но преимущественно тѣхъ, которые живутъ внѣ городовъ. Нумеръ будетъ выходить въ три часа по суботтамъ, для того, чтобы жители Лондона получали его въ тотъ же день по почтѣ, а иногородные подписчики въ воскресенье утромъ. Можно будетъ сдѣлать сводъ всѣмъ телеграммамъ агентства Рейтера вплоть до субботы; помимо этого -- никакихъ текущихъ событій, а, главное, никакой политики. Преобладающее мѣсто, отводимое ей въ англійскихъ газетахъ, основано на заблужденіи... Подождите минуту, Джиффордъ, пока я изложу свой планъ. Повторяю, въ нашихъ изданіяхъ политикѣ отводится мѣсто, совершенно не соотвѣтствующее тому интересу, какой представляютъ политическія событія для среднихъ англійскихъ семей. Внѣ извѣстныхъ кружковъ, т.-е.. я хочу сказать, внѣ тѣхъ, которые прямо занимаются политикою или пишутъ о ней, возьмите любой семейный домъ, и рядомъ съ одной семьей, глубоко поглощенной политикою, вы найдете, по крайней мѣрѣ, четыре другихъ, гдѣ за нее не дадутъ мѣднаго гроша. Вотъ я и хочу обратиться именно къ этимъ четыремъ. Но замѣтьте, что и пятая семья, хотя она и считаетъ себя отвѣтственною за цѣлость государства, можетъ, однако, рядомъ съ этимъ интересоваться и тѣмъ, гдѣ она проведетъ осень, и желать знать, не поѣхать ли ей въ Шотландію или не нанять ли яхту для плаванія вдоль береговъ и т. д. такъ что и эта семья будетъ очень рада изучать нашъ честный и дешевый органъ.

-- О,-- сказалъ Джиффордъ,-- вотъ что! Но для этого уже есть разныя изданія.

-- Извините, пожалуйста, это будетъ совершенно иное дѣло,-- спокойно возразилъ Гильтонъ-Клеркъ.-- Я предполагаю держать цѣлую серію агентовъ: спортсменовъ, рыболововъ, членовъ яхтъ-клуба и т. д., которые будутъ присылать намъ точныя и неприкрашенныя описанія всего, стоющаго вниманія, такъ что отецъ семейства, вмѣсто того, чтобы читать публикаціи, которымъ онъ не довѣряетъ, найдетъ у насъ вѣрныя свѣдѣнія обо всемъ: и объ охотѣ, и о собакахъ, и о лучшихъ мѣстахъ для рыбной ловли, словомъ, обо всемъ, что связано съ мечтами о лѣтней вакаціи, наполняющими для многихъ людей воскресные досуги. Всего труднѣе будетъ найти надежныхъ агентовъ, мы лично будемъ внѣ всякихъ подозрѣній, такъ какъ не станемъ брать никакого вознагражденія за коммиссію. Необходимо, конечно, чтобы агенты были хорошо оплачены.

-- Вѣрно,-- произнесъ мистеръ Скобелль.

Слушатели насторожили было уши, но этимъ все кончилось. Скобелль молча посмотрѣлъ на всѣхъ. Онъ, видимо, сказалъ все, что считалъ нужнымъ.

-- Для этого отдѣла,-- продолжалъ Гильтонъ-Клеркъ,-- нуженъ, разумѣется, хорошій второй редакторъ, который излагалъ бы всѣ доставляемыя ему свѣдѣнія приличнымъ англійскимъ языкомъ. Кромѣ того, онъ непремѣнно долженъ понимать толкъ въ томъ, что касается спорта, словомъ, знать объ этомъ гораздо болѣе, чѣмъ, напримѣръ, знаю я. Иначе мы сдѣлаемся смѣшными. Я считаю себя очень счастливымъ, что случайно познакомился съ Фицджеральдомъ; еслибъ вамъ, мистеръ Скобелль, удалось убѣдить его принять на себя эту должность, онъ былъ бы для насъ истинной находкой. Не мало пороха истребилъ онъ на своемъ вѣку, охотясь въ ирландскихъ болотахъ, и я хорошо знаю, какой онъ знатокъ и по части рыбной ловли. Къ тому же, видите ли, Фицджеральдъ, это занятіе вовсе не должно поглощать всего вашего времени. Вы могли бы продолжать литературную работу совершенно независимо отъ этого дѣла. Что вы на это скажете? Или, быть можетъ, вы желали бы подумать?....

-- О, я былъ бы очень радъ,-- пробормоталъ Фицджералбдъ, съ лицомъ краснымъ, какъ у Скобелля.-- Вы очень добры; я, право, не знаю, удастся ли мнѣ хорошо исполнить эту работу... но я употреблю, во всякомъ случаѣ, всѣ старанія...

-- Хорошо, хорошо,-- сказалъ Гильтонъ-Клеркъ равнодушно.-- Я увѣренъ, что вы въ этомъ отношеніи смекаете гораздо болѣе меня. Что касается денежныхъ условій, то, быть можетъ, здѣсь не мѣсто обсуждать эти подробности...

Но тутъ мистеръ Скобелль снова вмѣшался. Онъ чувствовалъ, что имѣетъ право говорить и что здѣсь онъ стоитъ на твердой почвѣ.

-- Я все это предоставляю вамъ, Клеркъ, и во всемъ на васъ полагаюсь. Пусть журналъ ведется хорошо, по-джентльменски. Я не желаю, когда прихожу въ клубъ, чтобы мнѣ тамъ говорили: "Скобелль, что это за радикальная чепуха помѣщается въ вашемъ изданіи? Какъ это вы можете быть собственникомъ такого органа?" Я хочу, чтобы это былъ джентльменскій журналъ и готовъ платить за это, что нужно. Пусть онъ печатается хорошо, на прекрасной бумагѣ; ну, словомъ, пусть выглядываетъ барскимъ изданіемъ. Я не желаю, когда я бываю въ обществѣ, чтобы люди говорили обо мнѣ, какъ объ издателѣ какого-то радикальнаго вздора.

-- О, конечно, конечно,-- подхватилъ Гильтонъ-Клеркъ нѣсколько поспѣшно.-- Вѣдь, политики у насъ не будетъ... Но теперь намъ необходимо придумать названіе. Я ужь цѣлую недѣлю ломаю надъ этимъ голову. Видите ли что: намъ непремѣнно нужно, чтобы всѣ поняли, что нашъ журналъ назначается для воскреснаго дня или утра, но все, что я придумалъ, напоминаетъ Воскресный Отдыхъ или подобныя заглавія. Мнѣ приходила въ голову Воскресная Сигара, но, вѣдь, не всѣ курятъ. Руководитель деревенскаго джентльмена -- это черезъ-чуръ длинно, да, къ тому же, мы хотимъ обратиться ко всѣмъ членамъ семьи, а не къ одному сельскому населенію, а также и къ жителямъ городовъ. Словомъ, намъ придется основательно обдумать этотъ вопросъ.

-- На вашемъ мѣстѣ я назвалъ бы журналъ Трутнемъ,-- сказалъ мистеръ Джиффордъ.-- Мнѣ кажется, что вы имѣете въ виду только людей, уже разжирѣвшихъ и интересующихся одними матеріальными и низменными наслажденіями. У васъ нѣтъ даже намека на какіе-нибудь умственные запросы.

-- Извините, пожалуйста,-- сказалъ хозяинъ,-- я описалъ вамъ всего только одинъ отдѣлъ. Литературную часть я беру на себя. Понятно, что у насъ будутъ появляться статьи, иногда, быть можетъ, касающіяся спорта, но и такія, которыя представятъ интересъ для дамъ. Мы будемъ давать небольшіе разсказы, но трудно имѣть что-нибудь хорошее въ этомъ родѣ; лучше всего помѣщать переводные французскіе романы, хоть, напримѣръ, Monsieur de Camors, иногда стишки или балладу о современныхъ вопросахъ. Профессоръ Джюелъ предложилъ мнѣ рядъ своихъ переводовъ изъ Горація, отчасти принаровленныхъ къ текущимъ событіямъ, но мнѣ кажется, что такія вещи появлялись уже не разъ.

-- Лучше и не связывайтесь съ ними,-- твердо сказалъ Джиффордъ.-- Горацій такой же роковой писатель для переводчиковъ, какъ и Гейне. Съ ними никто не справится. Посмотрите, какой вздоръ вышелъ у Мильтона изъ его перевода пятой Оды.

-- Что?-- спросилъ Скобелль громкимъ голосомъ, и даже Фицджеральдъ нѣсколько смутился.

-- Полноте, вы не должны говорить такъ пренебрежительно о звѣздахъ первой величины,-- смѣясь, сказалъ Клеркъ.

-- Однако, я, все-таки, утверждаю, что это самый плохой переводъ не только изъ Горація, но и вообще,-- настаивалъ Джиффордъ.-- Тутъ нельзя даже говорить о степени; это просто самый скверный переводъ, какой мнѣ доводилось читать, и главный его недостатокъ заключается именно въ томъ, что онъ совершенно непонятенъ. Неужели вы станете утверждать, что кто-нибудь, незнакомый съ подлинникомъ, пойметъ хоть слово въ переводѣ Мильтона? Наконецъ, что это за размѣръ! Я думаю, ни одинъ школьникъ не возьмется скандировать такіе стихи.

-- Но что же вы, однако, думаете о моемъ проектѣ, Джиффордъ?-- спросилъ Клеркъ, подавая сигары.

-- Не Богъ знаетъ что,-- былъ рѣшительный отвѣтъ.-- Вы хотите сочетать совершенно противуположные вкусы; спортсмены вообще не особенно пристрастны къ умственнымъ занятіямъ, а въ тѣхъ усадьбахъ, гдѣ библіотека завалена ружьями, вы, навѣрное, встрѣтите больше готовыхъ зарядовъ, чѣмъ новыхъ книгъ.

-- Но вы какъ будто не замѣчаете, что я имѣю въ виду разныхъ лицъ. Я обращаюсь ко всей семьѣ: къ отцу, желающему пригласить на охоту въ Шотландію такого-то или такого-то лорда;, въ мамашѣ, которая не прочь бы устроить нѣсколько танцовальныхъ вечеровъ, еслибъ только у нея былъ на зиму уютный загородный домъ; къ молодымъ барышнямъ, интересующимся переводнымъ французскимъ романомъ, котораго имъ не дозволяютъ читать въ подлинникѣ, словомъ, ко всѣмъ.

-- Ну, такъ назовите ваше изданіе Семейнымъ Журналомъ,-- сказалъ, смѣясь, Джиффордъ.

-- Спасибо; я такъ и сдѣлаю,-- спокойно отвѣчалъ Клеркъ, взявъ въ руди изящно переплетенную записную книжку.-- По крайней мѣрѣ, это лучше всего, что я до сихъ поръ самъ придумалъ.

Такимъ образомъ мистеръ Вилли сдѣлался вторымъ редакторомъ еженедѣльнаго изданія. Но это было еще не все. Поговоривъ о многихъ вещахъ, собесѣдники случайно попали на романъ, только что написанный человѣкомъ, занимающимъ одну изъ видныхъ должностей въ администраціи. Или, вѣрнѣе, романъ этотъ вышелъ за нѣсколько недѣль передъ тѣмъ анонимно и не возбудилъ никакого вниманія; теперь же было объявлено второе изданіе, заглавный листокъ котораго украшался именемъ Спенсера Тольмэка, члена парламента. Тогда редакторы газетъ снова перерыли кипу книгъ, отложенныхъ въ сторону, какъ не стоющія вниманія, и такимъ образомъ Тѣнь Дафны появилась опять на свѣтъ Божій.

-- Какъ странно, что Спенсеръ Тольмэкъ вздумалъ написать романъ,-- сказалъ Гильтонъ-Клеркъ.-- Его Исторія билля 1832 года вызвала большія похвалы.

-- Легкая литература -- отдыхъ послѣ административныхъ трудовъ,-- сказалъ мистеръ Скобелль, благосклонно улыбаясь.

Джиффордъ бросилъ на него сердитый взглядъ.

-- Легкая литература!-- сказалъ онъ презрительно.-- Я полагаю, что вы называете ее такъ въ противуположность той тяжеловѣсной, которую тянетъ ко дну? Мнѣ кажется, что единственная прочная вещь, которую изобрѣло человѣчество, это именно легкая литература, фантастическая, повѣствовательная, основанная на вымыслѣ. Осада Трои, Странствованія Улисса, Арабскія ночи, пьесы Шекспира, Донъ-Кихотъ, Робинзонъ, скажу болѣе, даже волшебныя дѣтскія сказки, древность которыхъ невозможно даже опредѣлить,-- вотъ что вѣчно, что хранится потомствомъ, какъ сокровище, въ то время какъ ваша тяжеловѣсная литература идетъ ко дну.

Джиффордъ говорилъ объ этомъ случайномъ предметѣ съ тою же запальчивостью, какъ и объ американской войнѣ.

-- Вы можете назвать ихъ блуждающими огнями, если хотите, потому что ихъ нельзя изловить и сдѣлать изъ нихъ какое-нибудь практическое употребленіе; но, прекрасныя и блестящія, произведенія эти будутъ вѣчно тѣшитъ наше воображеніе, въ то время какъ болѣе полезныя книги, солидныя, преисполненныя содержанія, увязнутъ въ болотѣ и вѣка пройдутъ надъ ними, даже не вспомнивъ ихъ. Люди и безъ того видятъ вокругъ себя слишкомъ много низкаго; имъ хочется, чтобы съ ними говорили иногда о болѣе благородныхъ предметахъ, чтобы даже обыденныя житейскія явленія получили сверхъестественную, фантастическую, яркую окраску. Еслибъ никто не разсказывалъ ребенку о волшебницахъ, онъ самъ бы ихъ придумалъ. А вы утверждаете, что Спенсеръ Тольмэкъ обратился къ этому виду труда для отдохновенія! Быть можетъ, это и такъ. Я не читалъ его Исторіи билля 1832 года, но, если онъ думаетъ, что создавать типы, придавая имъ опредѣленныя и живыя очертанія, понятныя людямъ, которые дѣйствительно живутъ на свѣтѣ, для него будетъ легче, чѣмъ изучать Синюю Книгу и потомъ составлять компиляціи изъ фактовъ, которые такъ и идутъ въ руку, онъ жестоко ошибется. Быть можетъ, онъ уже и понялъ свою ошибку... Однако, чортъ возьми, уже одиннадцать часовъ!

Счастье какъ будто преслѣдовало Фицджеральда въ этотъ вечеръ. Послѣ того какъ мистеръ Скобелль уѣхалъ въ своей каретѣ, остальные два гостя пошли вмѣстѣ пѣшкомъ; идя по Пикадилли, Джиффордъ продолжалъ говорить о новомъ романѣ и о случайномъ замѣчаніи капиталиста. Фицджеральдъ не прерывалъ его. Долго шли они такимъ образомъ; мистеръ Вилли дошелъ бы, кажется, хоть до Іерусалима, еслибъ его товарищъ, наконецъ, не остановился; на прощанье Джиффордъ сказалъ ему:

-- Вы живете, кажется, на Фольгэмской дорогѣ, а моя квартира тутъ поблизости. Если вы не прочь написать разборъ того романа, о которомъ я говорилъ, вы могли бы доставить мнѣ вашу работу въ четвергъ вечеромъ. Клеркъ показалъ мнѣ кое-что изъ вашихъ статей. Вы находитесь на настоящемъ пути; не впадайте только въ тонъ напускнаго индифферентизма; его и безъ того слишкомъ много въ Лондонѣ. Вашъ слогъ еще не совсѣмъ выработанъ; вы все ходите вокругъ да около предмета, вмѣсто того, чтобы попасть прямо въ цѣль и покончить разомъ съ вопросомъ. Ну, да все равно. Если хотите попытаться, можете завтра получить отъ меня книгу.

-- Позвольте...-- сказалъ Фицджеральдъ, почти задыхаясь отъ волненія,-- вы, конечно, говорите о статьѣ не для Либеральнаго Обозрьнія?

-- А то для чего же?

Еслибъ въ эту минуту разверзлась мостовая и передъ мистеромъ Вилли прошла вся процессія дона Фіерна съ его вльфами, онъ не былъ бы такъ пораженъ. Писать для Либеральнаго Обозрѣнія, да еще о книгѣ, поглощающей все вниманіе публики! Онъ не находилъ словъ, чтобы достаточно отблагодарить своего спутника и выразить, вмѣстѣ съ тѣмъ, недовѣріе къ собственнымъ силамъ.

-- Помните,-- добродушно прервалъ его Джиффордъ,-- я не обѣщаю непремѣнно помѣстить вашу статью. Я предлагаю вамъ попытаться, если вы согласны идти на рискъ. Во всякомъ случаѣ, это будетъ для васъ хорошимъ упражненіемъ. Если вы зайдете или зашлете завтра кого-нибудь, книга будетъ васъ ожидать. Покойной ночи! Очень радъ, что съ вами познакомился.

Глава III.

Первая попытка.

Фицджеральдъ не скоро заснулъ въ этотъ вечеръ. Пока онъ быстрыми шагами возвращался по Фольгэмской дорогѣ, въ его головѣ тѣснилось, по крайней мѣрѣ, тридцать пять различныхъ способовъ начать роковую статью, и ему казалось, что онъ совсѣмъ утратилъ способность рѣшить, который изъ нихъ самый лучшій. Еслибъ ему дали взглянуть хоть на первую страницу романа, быть можетъ, онъ попалъ бы на настоящую дорогу. Теперь же, въ страстномъ возбужденіи, придумывалъ онъ уже планъ разбора книги, о содержаніи которой не имѣлъ ровно никакого понятія; ему казалось, что его мозгъ вырвался изъ-подъ его власти и работаетъ безцѣльно и нестройно, совсѣмъ независимо отъ его воли.

Наконецъ, онъ добрался до тускло-освѣщеннаго двора, на одной сторонѣ котораго стояло некрасивое двухъэтажное зданіе, небрежно взошелъ по лѣстницѣ, отперъ дверь, зажегъ спичку, потомъ лампу, и очутился въ довольно просторной, но низкой и скудно-меблированной комнатѣ. Это было прекрасное мѣсто для размышленій, такъ какъ нигдѣ не было ни малѣйшихъ поводовъ къ разсѣянности, въ видѣ предметовъ роскоши,-- а подумать было о чемъ. Предполагаемое изданіе журнала; удивленіе Китти, когда она узнаетъ счастливую вѣсть; чудесный вечеръ, только что имъ проведенный; поразительный контрастъ между двумя великими людьми, которыхъ онъ сегодня узналъ, наконецъ, весь разговоръ, оставшійся у него въ памяти, отъ слова до слова,-- всего этого было достаточно, чтобы занять его мысли; но рельефнѣе всего выступалъ передъ нимъ важный вопросъ о предстоящей статьѣ. Что за неожиданная удача! А еще говорятъ, что Лондонъ непривѣтливый городъ! Вѣдь, не пристрастіе же къ рыбной ловлѣ побудило Джиффорда сдѣлать ему подобное приглашеніе. Онъ видѣлъ, правда, нѣсколько статей изъ Коркской Лѣтописи; но Фицджеральдъ относился недовѣрчиво къ себѣ и не приписывалъ своимъ работамъ большаго значенія. Никогда, онъ даже и не думалъ, чтобъ онѣ могли дать ему право на сотрудничество въ Либеральномъ Обозрѣніи.

Въ эту минуту всѣ мысли разомъ вылетѣли изъ его головы. Изъ нижняго этажа донесся страшный ревъ; такъ и гудѣли звуки голоса, завывавшаго густымъ басомъ или же отбивавшаго частою дробью извѣстную пѣсню:

"Если стар-р-р-ая дружба будетъ забыта..."

-- Боже мой! Опять это животное,-- простоналъ Фицджеральдъ.

Но "животное" не имѣло, казалось, на этотъ разъ намѣренія продолжать пѣсню. Наступила мертвая тишина, во время которой Фицджеральду удалось нѣсколько собраться съ мыслями. Онъ тутъ же порѣшилъ (если только книга дастъ ему для этого малѣйшую возможность) написать критику добродушно, по-пріятельски. Нѣкоторыя изъ замѣчаній, высказанныхъ Джиффордомъ Клерку по поводу предположеннаго журнала, глубоко запали въ его память.

"Прежде всего, мой милый,-- говорилъ мистеръ Джиффордъ,-- я посовѣтовалъ бы вамъ, начиная новое предпріятіе, отдѣлаться отъ напускнаго пессимизма вашей Еженедѣльной Газеты. Постоянное умаленіе всего, недовольство всѣмъ, что только случается въ политикѣ, литературѣ или искусствѣ, дѣло невыгодное, даже просто глупое. Когда публика видитъ, что вы недовольны, вѣчно смотрите на все съ мрачной стороны, постоянно утверждаете, что все на свѣтѣ идетъ къ чорту, она начинаетъ подозрѣвать, что у васъ есть на это свои причины,-- другими словами, что ваша подписка уменьшается. Ну, а это -- впечатлѣніе невыгодное. Да, наконецъ, публика не станетъ вовсе читать газеты, которая постоянно портитъ ей настроеніе духа. Раздражать читателей безнаказанно, вѣчно нападать на нихъ, обращаться съ ними пренебрежительно нельзя. Они перестанутъ васъ читать, а, вѣдь, это ужасно: вы увидите тогда на дѣлѣ, что публика можетъ сдѣлать вамъ вредъ, а вы ей -- никакого.

-- Мнѣ кажется, однако,-- возражалъ Гильтонъ-Клеркъ съ любезной улыбкой,-- что Еженедѣльная Газета болѣе распространена въ публикѣ,-- конечно, на самую незначительную цифру,-- чѣмъ Либеральное Обозрѣніе...

-- Несомнѣнно, несомнѣнно,-- добродушно отвѣчалъ Джиффордъ,-- хотя я и надѣюсь, что это современемъ измѣнится. А пока, вотъ вамъ мой совѣтъ: вашъ недовольный тонъ даетъ поводъ думать, что ваши дѣла идутъ далеко не такъ хорошо, какъ вы бы желали, и это плохо! Потомъ еще вопросъ объ объявленіяхъ. Не забывайте, что люди, посылающіе ихъ, тоже позвоночныя животныя и составляютъ значительную часть публики. Если вы будете изъ недѣли въ недѣлю заявлять во всеуслышаніе, что англійскіе торговцы -- отъявленные мошенники, что желѣзнодорожныхъ директоровъ слѣдовало бы вѣшать, какъ завѣдомыхъ убійцъ, и т. д., то будьте увѣрены, что вашимъ объявленіямъ придется плохо. Попробуйте послѣ того заслать агента въ какой-нибудь большой магазинъ съ предложеніемъ занять первую страницу объявленій на слѣдующей недѣлѣ! "Къ чорту Еженедѣльную Газету!-- отвѣтитъ хозяинъ.-- Скажите вашему редактору, что мошенничество намъ теперь въ убытокъ, и публиковать намъ, слѣдовательно, у него не о чемъ. Самъ онъ, видно, плутъ..."

Совѣтъ этотъ, по мнѣнію Фицджеральда, вовсе не согласовался съ смѣлымъ тономъ Либеральнаго Обозрѣнія, но казался, однако, весьма разумнымъ. И такъ, молодой критикъ отнесется къ книгѣ самымъ дружелюбнымъ образомъ. Вмѣсто того, чтобы бичевать ее безъ всякаго милосердія, Либеральное Обозрѣніе протянетъ руку новому таланту, ободритъ его, посовѣтуетъ ему не терять надежды. А что, если книга въ самомъ дѣлѣ хороша, такъ что не. окажется даже никакой нужды покровительствовать ей? Тогда можно будетъ поздравить литературу съ новымъ пріобрѣтеніемъ. Фицджеральдъ вспомнилъ кстати, что Либеральное Обозрѣніе любило дѣлать по временамъ важныя открытія. Ни одной сколько-нибудь серьезной рецензіи не появлялось еще о новой книгѣ, хотя о ней уже много говорили въ публикѣ. Неужели онъ первый возвѣститъ міру о появленіи новой литературной силы? Еслибъ только книга уже была у него подъ руками, вотъ здѣсь -- сейчасъ...

"Никто объ ней больше не вспо-о-омнитъ...",--

снова заревѣлъ внизу страшный басъ. "Что за чортовская память у этого человѣка!-- промелькнуло въ головѣ Фицджеральда.-- Вѣдь, навѣрное, прошло десять минутъ съ перваго стиха. Нѣтъ ли гдѣ-нибудь въ полу щели, въ которую такъ ясно проходитъ звукъ? А что, если эта щель приходится какъ разъ надъ головою пѣвца? Какъ хорошо было бы окатить его ведромъ воды!"

Но рева уже не было слышно. Раздался было одинъ стихъ изъ народнаго гимна, но Фицджеральдъ уже подмѣтилъ, что это означало намѣреніе артиста предаться покою. "God save the queen",-- промычалъ басъ потомъ началось какое-то топанье и шуршанье ногъ, какъ будто кто-то исполнялъ на голомъ полу странную пляску. Потомъ все смолкло.

На слѣдующее утро Фицджеральдъ счелъ возможнымъ явиться въ редакцію Либеральнаго Обозрѣнія не раньше одиннадцати часовъ, вовсе не надѣясь, чтобъ Джиффордъ успѣлъ уже прислать книгу. Къ его великому удивленію, драгоцѣнная посылка уже ожидала его, и нетерпѣніе узнать скорѣе, съ какимъ матеріаломъ ему придется имѣть дѣло, было такъ велико, что не успѣлъ онъ вскарабкаться на верхъ перваго попавшагося омнибуса, какъ тотчасъ же развязалъ свертокъ, положилъ два тома въ карманъ и принялся разрѣзать листы третьяго. Онъ пробѣжалъ первыя двѣ страницы,-- весьма хорошо! Введеніе въ шутливомъ тонѣ было написано легко и съ юморомъ; это была миніатюрная характеристика загороднаго дома и его обитателей во время сезона охоты. Прежде всего, критикъ познакомился съ тремя дочерьми какой-то герцогини; каждая изъ нихъ сидѣла у себя въ уборной и повѣряла свою тайну горничной. Всего забавнѣе было то, что всѣ эти разговоры имѣли предметомъ пріѣздъ какого-то маркиза, ожидаемаго къ вечеру, и обсуждали тотъ эффектъ, который произведутъ на него туалеты и прически барышенъ.

Къ несчастью, Фицджеральдъ былъ гораздо ближе знакомъ съ лучшими пріемами охоты за дичью, чѣмъ съ манерами и разговоромъ герцогскихъ дочерей и вскорѣ ему показалось, что вся эта болтовня, можетъ быть, и остроумна, но совершенно не естественна. Его возмущала мысль, что три знатныя, благовоспитанныя барышни могутъ вести себя, точно простыя служанки. Его собственный отецъ, правда, содержитъ маленькую гостинницу, но, чѣмъ не менѣе, Фицджеральды изъ Айнишина были древняго рода! Онъ привыкъ, что на родинѣ его величаютъ "ваша милость", и вѣрилъ въ большое значеніе знатнаго происхожденія и хорошей крови. Поэтому онъ возмущался, видя, что авторъ заставилъ аристократовъ избрать себѣ повѣренными горничныхъ.

Онъ продолжалъ читать, все еще не теряя надежды. Пріѣхалъ маркизъ, потомъ кое-кто изъ сосѣдей,-- и тутъ опять оказалось нѣсколько удачныхъ юмористическихъ описаній, которыя Фицджеральдъ отмѣтилъ для одобренія. Читалъ онъ и во время всего пути, читалъ и дома, за обѣдомъ. Къ четыремъ часамъ онъ окончилъ книгу и отложилъ ее въ сторону со вздохомъ.

И объ этомъ-то долженъ онъ дать отчетъ!... Онъ рѣшилъ, однако, выполнить свою задачу не позже того же вечера, чтобъ показать редактору Либеральнаго Обозрѣнія какъ быстро можетъ онъ работать. Тотчасъ же принялся онъ за дѣло, пытаясь хоть что-нибудь извлечь изъ сухой, безжизненной книги; къ счастью, голосистый сосѣдъ его все время отсутствовалъ, и ничто не мѣшало работѣ. Часы шли за часами; наконецъ, послѣ долгаго обдумыванія и многихъ передѣлокъ, ему удалось написать что-то, если не очень интересное, то, какъ ему казалось, довольно безпристрастное.

Въ эту минуту почтальонъ подалъ ему письмо, которое онъ жадно схватилъ, надѣясь, что оно отъ Китти. Но письмо оказалось отъ его отца:

"Милый Вилли!

"Негодяй Малонэ,-- чтобъ чортъ его побралъ!-- не хочетъ возобновить извѣстнаго тебѣ векселя, и грозитъ напустить на меня своего мошенника-брата, если къ четвергу я не добуду сорока фунтовъ. Я употребилъ всѣ усилія, чтобъ найти деньги, но все неудачно. Нѣтъ ли у тебя чего-нибудь? Со стороны Малонэ это низко. Не разъ помогалъ я его дѣду, когда у него не было ни гроша. Онъ мститъ мнѣ только потому, что мой Макъ-Магонъ обогналъ его лошадь на послѣднихъ скачкахъ.

"Твой отецъ, Эдуардъ Фицджеральдъ".

Мистеръ Вилли пріѣхалъ въ Лондонъ съ тридцатью восьмью фунтами въ карманѣ. Это было все его наличное богатство. Во всякое другое время ему показалось бы непріятнымъ разстаться съ этой суммой, или хотя съ частью ея, для того только, чтобъ уплатить долги отца по скаковому клубу. Но что значитъ для него нѣсколько золотыхъ монетъ, когда передъ нимъ открывается блестящая будущность? Его первый вкладъ въ Либеральное Обозрѣніе уже готовъ; онъ сейчасъ опуститъ его въ почтовый ящикъ. Завтра онъ повидается съ Гильтономъ-Клеркомъ насчетъ сотрудничества въ новомъ журналѣ. А какое нѣжное письмо написала ему надняхъ Китти! Нѣтъ, не въ такую минуту будетъ онъ дрожать надъ какими-нибудь жалкими грошами! Онъ сѣлъ и написалъ отцу:

"У меня всего тридцать восемь фунтовъ; изъ нихъ посылаю тебѣ тридцать, такъ какъ мнѣ надо оставить себѣ что-нибудь на прожитіе. Кромѣ того, ты можешь отнести мое ружье агенту лорда Кинсэля; онъ предлагалъ мнѣ за него шесть фунтовъ. Остальные четыре собери какъ-нибудь самъ, но только не продавай моей лошади; мы съ нею еще поохотимся. Здѣшнія дѣла мои идутъ, кажется, хорошо; объ этомъ поговоримъ впослѣдствіи.

"Твой сынъ, Вилльямъ Фицджеральдъ".

Письма этого онъ, конечно, не могъ отправить сейчасъ же, такъ какъ нужно было сдѣлать сперва денежный переводъ. Оставалось другое письмо, къ Джиффорду, о которомъ онъ думалъ по временамъ съ тревогою, сомнѣваясь, сдѣлалъ ли въ статьѣ все, что могъ. Какъ бы то ни было, размышлять было уже поздно; онъ взялъ письмо и опустилъ его въ ближайшій ящикъ, послѣ чего почувствовалъ нѣкоторое успокоеніе. Ночь была прекрасная, и онъ долго бродилъ безцѣльно, думая о многомъ, а болѣе всего объ Айнишинѣ и о полянѣ, гдѣ журчала вода, залитая луннымъ свѣтомъ.

Была уже полночь, когда онъ подходилъ къ своему дому. Онъ очень усталъ и, быть можетъ, ему взгрустнулось нѣсколько отъ сознанія его одиночества въ громадномъ Лондонѣ. Онъ съ удовольствіемъ думалъ, что, сейчасъ предастся сну, во время котораго видѣлъ иногда Китти, съ ея смѣющимися глазами, слышалъ ея веселый голосъ. Но, какъ оказалось въ эту минуту, приключеніямъ этой ночи еще не наступилъ конецъ.

Глава IV.

Новое знакомство.

Фицджеральдъ только что собирался войти подъ арку, которая вела на дворъ его дома, какъ вдругъ услыхалъ недалеко отъ себя какой-то шумъ, а, вслѣдъ затѣмъ, и голосъ, взывающій о помощи. Инстинктивно онъ остановился, такъ какъ ему не особенно хотѣлось вмѣшиваться въ чужую драку, да, къ тому же, онъ не могъ разсмотрѣть хорошенько, что собственно происходило. Появленіе его на мѣстѣ борьбы уже произвело, однако, повидимому, нѣкоторое впечатлѣніе, такъ какъ, еще прежде чѣмъ онъ успѣлъ опомниться, мимо него пробѣжалъ какой-то человѣкъ. Фицджеральдъ былъ совершенно озадаченъ. Онъ только что мечталъ объ Айнишинѣ и вовсе не думалъ о полночныхъ грабежахъ на улицахъ Лондона. Не успѣлъ онъ возблагодарить Бога за счастливое избавленіе отъ встрѣчи съ какимъ-то мошенникомъ, какъ вдругъ мимо него пронеслась другая фигура, за этотъ разъ очень близко, и въ ту же минуту онъ получилъ рѣзкій ударъ. Это уже было слишкомъ и онъ сразу очнулся. Куда собственно былъ нанесенъ ударъ, онъ хорошенько не понялъ, но чувствовалъ только, что все лицо его горѣло. Въ его рукѣ находилась толстая дубовая палка, съ большимъ набалдашникомъ, и черезъ минуту онъ уже стремительно несся внизъ по Фольгэмской дорогѣ, съ самымъ нехристіанскимъ намѣреніемъ воздать противнику по заслугамъ, а, быть можетъ, и нѣсколько больше.

Первый изъ бѣжавшихъ успѣлъ уже скрыться, но второй былъ еще на глазахъ, и Фицджеральдъ отлично понялъ, что весь успѣхъ погони зависитъ оттого, удастся ли ему догнать бѣглеца, прежде чѣмъ онъ успѣетъ скрыться въ какомъ-нибудь закоулкѣ. Необходимо сказать, что воръ, или кто бы онъ тамъ ни былъ, бѣжалъ очень хорошо; но мышцы его не отличались той упругостью, которую пріобрѣлъ Фицджеральдъ, охотясь по горамъ и болотамъ, вслѣдствіе чего въ нѣсколько мгновеній мистеръ Вилли уже настолько настигъ его, что могъ нанести ему ударъ по головѣ своею тяжелою палкою. Еще одна минута -- и онъ самъ едва не упалъ на своего распростертаго врага, который лежалъ растянувшись на мостовой, безъ всякихъ признаковъ жизни.

Въ это мгновеніе къ нему торопливо подбѣжалъ третій незнакомецъ, и Фицджеральдъ, теперь уже сильно раздраженный, обернулся, готовый драться со всѣми лондонскими мошенниками заразъ. Но онъ тутъ же увидалъ, что бѣжавшій къ нему изо всѣхъ силъ невысокій человѣкъ, съ рыжею бородою и безъ шляпы, былъ просто его сосѣдъ, художникъ, жившій въ комнатѣ подъ его собственной спальней.

-- Схватили вы его?-- въ большомъ волненіи кричалъ рыжій человѣкъ.-- Держите вы хоть одного изъ нихъ?

-- Да, держу,-- отвѣчалъ Фицджеральдъ,-- а теперь мнѣ бы очень хотѣлось знать, что мнѣ съ нимъ дѣлать?

-- Негодяи!-- произнесъ незнакомецъ, задыхаясь отъ волненія Онъ говорилъ съ сильнымъ шотландскимъ акцентомъ.-- Еслибъ вы не подоспѣли во время, они отняли бы у меня все, до послѣдняго гроша. Однако,-- прибавилъ онъ, взглянувъ на своего избавителя,-- ужь не ударилъ ли онъ васъ? Все лицо ваше въ крови.

Фицджеральдъ дѣйствительно чувствовалъ на подбородкѣ и щекѣ что-то теплое и влажное, а, приложивъ платокъ къ лицу, увидалъ при тускломъ свѣтѣ газа, что кровь течетъ обильно.

-- Да, онъ меня ударилъ, и мнѣ кажется, что и я не остался въ долгу, если только онъ не притворяется. Бѣгите скорѣе за полисменомъ, а я постерегу этого негодяя, и если онъ сдѣлаетъ хоть одно движеніе, еще разъ угощу его своей палкой.

Растрепанный и взволнованный, художникъ быстро исчезъ и черезъ нѣсколько секундъ вернулся не только съ однимъ, но даже съ двумя полицейскими, которымъ торопливо разсказывалъ, какъ все случилось.

Въ эту самую минуту, когда они приближались, человѣкъ, распростертый на землѣ, медленно поднялся на колѣни и началъ тереть рукой затылокъ.

-- Кто это меня ударилъ?-- пробормоталъ онъ, будто съ просонья. Вслѣдъ затѣмъ, нѣсколько придя въ себя, онъ оглянулся, увидалъ приближающихся полисменовъ, произнесъ одно только слово "попался" и покорился своей участи.

-- Клянусъ честью, это Коршунъ,-- сказалъ одинъ изъ полицейскихъ, взявъ его за плечо и повернувъ его апатичное лицо къ свѣту газа.-- Мы его искали съ того самаго дня, какъ былъ большой грабежъ на Кромвельской дорогѣ.

-- Послушайте-ка, милѣйшій,-- сказалъ шотландецъ,-- запишите мое имя и адресъ, и я явлюсь завтра утромъ въ полицейскій постъ, чтобы дать необходимыя показанія.

-- Очень хорошо, сэръ; этому мошеннику придется отвѣчать не за одно только ваше дѣло.

-- Ну, такъ ведите его скорѣе, да смотрите держите покрѣпче. А вы, сэръ,-- продолжалъ онъ, обращаясь къ Фицджеральду,-- не хотите ли дойти до моей мастерской? Я дамъ вамъ воды, чтобы умыть лицо; это -- единственное, чѣмъ я могу выразить вамъ свою признательность.

-- Да, вѣдь, мы сосѣди!-- отвѣчалъ Фицджеральдъ.-- Я знаю васъ очень хорошо. Вѣдь, это вы, должно быть, поднимаете такой страшный шумъ вашими шотландскими пѣснями?

-- А вы почемъ знаете?-- рѣзко спросилъ рыжій незнакомецъ.

-- Потому что моя комната приходится какъ разъ надъ вашей мастерской.

-- Ахъ, чортъ возьми! Такъ это вы ходите взадъ и впередъ надъ моей головой по цѣлымъ ночамъ? Топъ, топъ, топъ! потомъ пять минутъ передышки, а тамъ опять топъ, топъ, топъ! взадъ и впередъ. Да знаете ли вы, милѣйшій, я всегда думалъ, что тамъ живетъ какой-нибудь бульверовскій Евгеній Арамъ и ломаетъ въ отчаяніи руки надъ моей головой. Я былъ увѣренъ, что вы кого-нибудь убили. Иногда мнѣ казалось, что наверху находится гіена въ клѣткѣ. Скажите, пожалуйста, зачѣмъ это вы бродите такъ по ночамъ?

-- Дурная привычка, вотъ и все.

-- Чѣмъ же вы занимаетесь?-- напрямикъ спросилъ незнакомецъ.

-- Я пишу для газетъ.

-- Никогда бы я не подумалъ, что это такъ трудно. Вы, должно быть, изнашиваете не мало обуви,-- сухо замѣтилъ шотландецъ.-- Но, все равно, когда я найду свою шляпу, вы должны зайти ко мнѣ и выпить стаканъ грогу. Я только что шелъ ужинать, когда эти мерзавцы напали на меня. Какъ жаль, что у насъ нѣтъ свѣчки! Мнѣ кажется, что полиція, изъ благодарности за то, что мы изловили ей извѣстнаго мошенника, могла бы поставить намъ лишній газовый фонарь въ этой трущобѣ!

Но и безъ помощи свѣчи шляпа скоро нашлась. Вслѣдъ затѣмъ незнакомецъ отперъ дверь въ просторную, звонко отдававшую всѣ звуки комнату, зажегъ газъ и тотчасъ же принесъ своему спутнику холодной воды облить лицо. Пока Фицджеральдъ занимался этимъ дѣломъ, причемъ обнаружилось, что рана его ничтожная, шотландецъ, съ ловкостью, доказывавшею, какъ хорошо знакомы ему условія бивачной жизни, развелъ огонь въ маленькой газовой печи, принесъ мяса, накрылъ бѣлоснѣжной скатертью небольшой столъ и поставилъ на него стаканы, тарелки, ножи и вилки.

-- Ну, теперь поужинаемъ и побесѣдуемъ,-- сказалъ онъ.-- Не хотите ли, чтобы я приготовилъ вамъ тарелку горячаго супа? Онъ поспѣетъ въ пять минутъ.

-- О нѣтъ, благодарю,-- отвѣчалъ Фицджеральдъ, которому очень нравилась простота этого рыжаго человѣчка.

-- Довольно будетъ и говядины. Но,-- продолжалъ онъ, окинувъ взоромъ большую, запыленную мастерскую, наполненную картинами, стоявшими лицомъ въ стѣнѣ,-- мнѣ болѣе всего хотѣлось бы посмотрѣть на вашу работу.

-- Мою работу?-- отвѣчалъ шотландецъ.-- Извольте, съ удовольствіемъ. Такъ какъ вы сотрудничаете въ газетахъ, то, конечно, картинъ не покупаете?

-- Значитъ, вы не хотѣли бы показывать ихъ покупателямъ?

-- На всемъ свѣтѣ нѣтъ для меня никого ненавистнѣе,-- возразилъ художникъ, суетясь около стола,-- хотя, правда, я имѣю мало опыта въ этомъ отношеніи. Критики я не боюсь: чѣмъ она строже, тѣмъ больше пользы могу я извлечь изъ нея. Но расцѣнка картинъ на деньги -- вотъ, чего я не выношу. Ну, теперь садитесь. Вода уже почти кипитъ, и мы выпьемъ по стакану грога. Вотъ бутылка, а вотъ и сахаръ.

-- Спасибо, но я не пью водки.

-- Что?-- закричалъ рыжебородый художникъ, едва не выронивъ бутылки.-- Что вы сказали?

-- У меня есть наверху пиво. Я сейчасъ сбѣгаю за нимъ.

-- Да Господь, съ вами, любезнѣшій. Если вамъ нуженъ эль, тамъ въ углу есть, кажется, еще двѣ бутылки. Кстати, какъ ваше имя?

-- Фицджеральдъ.

-- Ну, а мое -- Россъ. Джонъ Россъ. Приступайте, дружище; незачѣмъ терять времени надъ говядиной, когда послѣ нея насъ ожидаетъ трубка и стаканъ грога.

Фицджеральдъ скоро замѣтилъ, что онъ страшно голоденъ, и такъ какъ холодное мясо и эль оказались очень вкусными, то онъ воздалъ имъ должную честь, въ то же самое время терпѣливо отвѣчая на разспросы своего прямодушнаго новаго знакомца.

-- Ну, вы, я вижу, одинъ изъ баловней судьбы,-- замѣтилъ Россъ, когда Фицджеральдъ разсказалъ ему о своихъ литературныхъ надеждахъ.-- Вы сразу стали на ноги. А я вотъ ужь около шести лѣтъ въ Лондонѣ и не продалъ здѣсь во все это время столько картинъ, сколько мнѣ удалось продать въ Пертѣ въ теченіе двухъ сезоновъ. Но, что за важность!-- продолжалъ онъ съ добродушной веселостью,-- благодаря этому у меня будетъ больше картинъ для продажи, когда мнѣ, наконецъ, повезетъ. Я никому не завидую, пока у меня есть хоть корка хлѣба, и вполнѣ увѣренъ, что и мое время когда-нибудь придетъ.

-- Я думаю, что еслибъ вамъ удалось попасть въ академію, ваши картины получили бы отъ этого еще больше цѣны,-- замѣтилъ Фицджеральдъ.

-- Въ академію?-- спросилъ Джонъ Россъ, выпучивъ глаза отъ удивленія.-- Вы полагаете, что я могу, сдѣлаться членомъ академіи?

-- Конечно. Вѣдь, это естественная мечта каждаго художника.

-- О, да, но это такая удача, о которой я никогда даже и не мечтаю,-- возразилъ Россъ, обдавая кипяткомъ нѣсколько кусковъ сахара.-- Подумайте только, какъ много людей, которые занимаются, подобно мнѣ, живописью. Нѣтъ,-- продолжалъ онъ,-- отъ академіи я желаю лишь одного: пусть она отнесется ко мнѣ дружелюбно. Если я о чемъ-нибудь мечтаю, такъ только о хорошемъ мѣстѣ для моихъ картинъ на выставкѣ, да и это получить не легко, если вспомнить о массѣ лицъ, которыя туда стремятся. Въ прошломъ году выставили, правда, одну изъ моихъ картинъ, да гдѣ-то подъ крышею. Мое счастье, какъ видите, еще не такъ выяснилось, какъ ваше.

-- Но, вѣдь, и у меня тоже только однѣ надежды,-- сказалъ Фицджеральдъ.-- Съ тѣхъ поръ, какъ я пріѣхалъ въ Лондонъ, я еще не заработалъ, сколько мнѣ извѣстно, ни одного гроша.

-- Ну, на что это похоже? Да передъ вами, дружище, вся будущность! Мина заложена; остается только зажечь спичку и взорвать порохъ.

Въ это время оба собесѣдника успѣли уже закурить трубки, и Россъ продолжалъ толковать объ искусствѣ, употребляя выраженія, которыя повергали его товарища въ величайшее изумленіе. Хорошо ли онъ самъ рисовалъ или нѣтъ -- это оставалось для Фицджеральда еще тайной, во говорилъ онъ мастерски. Его рѣчь, переходившая съ предмета на предметъ, отличалась энтузіазмомъ, образностью, мѣткостью опредѣленій; временами казалось, будто все озаряется яркимъ лучемъ солнца. Фицджеральдъ глубоко заинтересовался и могъ бы слушать своего собесѣдника до безконечности, но иногда невольно задавалъ себѣ вопросъ, какова должна быть работа человѣка, который то осуждалъ художниковъ до-рафаелевскаго періода за ихъ унылое настроеніе и архаическую манерность, то громилъ французскихъ пейзажистовъ за пристрастіе къ деталямъ и боязнь дневнаго свѣта?

-- Не о томъ рѣчь, какъ я самъ работаю,-- сказалъ, наконецъ, Россъ, замѣтивъ, что глаза Фицджеральда скользятъ по его картинамъ,-- а о томъ, къ чему я стремлюсь. Положимъ, вы хотите нарисовать ржаное поле; ужь не думаете ли, что это вамъ удастся, если вы приметесь рисовать колосъ за колосомъ, стебель за стеблемъ, и нарисуете ихъ хоть пятьдесятъ тысячъ? Да никогда, потому что рисовать должно только то, что мы видимъ, а когда мы смотримъ на ржаное поле, намъ представляются не отдѣльные колосья, а цѣлое море золота, мѣстами блѣднаго, мѣстами болѣе яркаго, иногда перемѣшаннаго съ зеленью или цвѣтами. Вы должны рисовать даже болѣе того, что видите, вложить въ ваше ржаное поле что-то такое, что согрѣваетъ сердца людей, иначе вы всегда будете только мазилкой.

Фицджеральдъ былъ слишкомъ увлеченъ, чтобы прерывать своего собесѣдника. Но внезапно Россъ самъ отклонился отъ вопроса о живописи, сталъ говорить объ инстинктивномъ пониманіи красокъ, прирождённомъ людямъ, лишеннымъ всякаго художественнаго образованія, случайно коснулся рыбъ, пестрыхъ мухъ и т. д. Фицджеральдъ поднялъ голову.

-- Ужь не рыболовъ ли вы?-- быстро спросилъ онъ.

-- Балуюсь иногда,-- отвѣчалъ Россъ.-- А вы?

-- Тоже смекаю кое-что,-- скромно отвѣчалъ Фицджеральдъ.

-- Ну, въ такомъ случаѣ трудно повѣрить, чтобы вы провели всю жизнь въ душной редакціи!

-- Я провелъ большую часть, бродя по болотамъ и горамъ,-- смѣясь, сказалъ Фицджеральдъ,-- и надо правду сказать, бродилъ, даже гораздо больше, чѣмъ слѣдовало.

-- Стрѣляете?

-- Да.

-- А что именно?

-- Бекасовъ, тетеревовъ; главнымъ образомъ, по зимамъ.

Тутъ разговоръ окончательно уклонился въ сторону; пошли описанія зимнихъ ночей проведенныхъ въ болотахъ, и приключеній на морскомъ берегу во время снѣжныхъ сугробовъ и морозовъ. Все это казалось даже самому Фицджеральду гораздо болѣе соблазнительнымъ здѣсь, въ Лондонѣ, чѣмъ оно было въ дѣйствительности, когда онъ вставалъ, дрожа отъ холода, въ темныя зимнія утра, одѣвался при свѣтѣ одинокой свѣчи и шелъ по пустыннымъ и соннымъ улицамъ Айнишина. Теперь все было забыто: и промокшая одежда, и неудачи, и досады; въ памяти остались только однѣ счастливыя находки.

Однако, Фицджеральдъ, все-таки, попытался еще разъ вернуться къ вопросу о живописи и спросилъ Росса, рисуетъ ли онъ морскіе виды.

-- Я?-- воскликнулъ художникъ.-- Нѣтъ, спасибо. Да это свело бы меня въ могилу. Въ академіи выставляютъ иногда картины, надъ которыми я просто помираю со смѣху. Каждая волна сдѣлана такъ аккуратно, точно литая. Пѣна -- совершенно точеная. Нѣтъ, спасибо. Довольно трудностей встрѣчаемъ мы, художники, и на сушѣ. Даже тогда, когда вода совсѣмъ покойна, въ ней есть какой-то маслянистый отблескъ, котораго ни за что не передашь.

Потомъ они снова вернулись къ вопросу объ охотѣ и такъ увлеклись имъ, что когда Фицджеральдъ всталъ, наконецъ, чтобы идти къ себѣ, было уже половина пятаго утра. Тутъ только онъ вспомнилъ, что еще не видалъ картинъ своего хозяина.

-- Моихъ картинъ?-- смѣясь, сказалъ Россъ.-- Да вы можете видѣть такія картины, и даже гораздо лучшія, каждый день. Но я желалъ бы, чтобы вы заходили ко мнѣ, когда вы свободны, выкурить трубочку и поразсказать мнѣ, какъ идутъ ваши дѣла.

-- Хорошо, я буду очень радъ,-- поспѣшно отвѣчалъ Фицджеральдъ.-- Быть можетъ, я узнаю уже завтра что-нибудь опредѣленное.

Глава V.

Начало карьеры.

На другой день Фицджеральдъ принялся съ ранняго утра за исполненіе разныхъ неотложныхъ дѣлъ. Прежде всего, онъ долженъ былъ пойти съ своимъ новымъ другомъ въ полицейскій постъ, хотя, правду сказать, не чувствовалъ никакой вражды къ несчастному Коршуну, снова попавшемуся въ руки правосудія. Потомъ необходимо было переслать отцу обѣщанные тридцать фунтовъ. Исполнивъ обѣ обязанности, онъ отправился въ Альбани-стритъ на свиданіе съ Гильтономъ-Клеркомъ. Когда Фіамметта впустила его въ ярко-убранную комнату, Фицджеральдъ засталъ этого джентльмена одѣтымъ въ просторный халатъ и лежащимъ въ низкомъ креслѣ; въ одной рукѣ держалъ онъ папиросу, въ другой -- новый романъ, между тѣмъ какъ на маленькомъ столѣ передъ нимъ находились еще остатки завтрака à la franèaise.

-- Какъ поживаете, Фицджеральдъ?-- спросилъ онъ, кладя въ сторону книгу.-- Садитесь вотъ тутъ и возьмите чашку кофе и папиросу. Не хотите? Ну, такъ отвѣдайте шартреза.-- А что скажете вы мнѣ про великаго Джиффорда? Удовлетворилъ ли этотъ полубогъ ваши ожиданія?

-- Меня онъ очень заинтересовалъ,-- нѣсколько робко отвѣчалъ Фицджеральдъ (ему не нравился тонъ, которымъ говорилъ Гильтонъ-Клеркъ о литературной профессіи и ея жрецахъ, а, вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ не желалъ вступать въ антагонизмъ съ человѣкомъ, стоявшимъ, по его мнѣнію, неизмѣримо выше его).-- Я всегда высоко цѣнилъ Либеральное Обозрѣніе и, конечно, никогда не мечталъ даже встрѣтиться съ его редакторомъ. Кстати, я не благодарилъ васъ еще за доставленное мнѣ удовольствіе; быть можетъ, вы даже не вполнѣ понимаете, что значитъ такая встрѣча для молодаго человѣка, который до сихъ поръ зналъ знаменитыхъ людей только по наслышкѣ. Я счелъ это за великое для себя счастіе.

-- О, вы скоро отдѣлаетесь отъ этой скромности,-- возразилъ Клеркъ.-- Она совершенно неумѣстна въ Лондонѣ.

-- Мы возвращались домой вмѣстѣ съ мистеромъ Джиффордомъ,-- продолжалъ Фицджеральдъ,-- и онъ любезно предложилъ мнѣ написать для Либеральнаго Обозрѣнія рецензію новаго романа Тѣнь Дафны.

-- Неужели? Что это съ нимъ случилось?

-- Я думаю, что знаю причину его вниманія,-- ловко ввернулъ Фицджеральдъ.-- Оно несомнѣнно вызвано вашей любезной рекомендаціей.

-- О, это пустяки,-- небрежно отвѣчалъ его собесѣдникъ.-- Вы должны, однако, осторожно приниматься за дѣло. Принесите-ка лучше книгу ко мнѣ.

-- Да я уже отослалъ свою рецензію.

-- Уже отослали? Ну, вы, значитъ, не потеряли времени! Боюсь, однако, что сѣроокая Аѳина не присутствовала при этом;ъ поступкѣ! жаль, что вы не пришли ко мнѣ раньше. Молодые критики какъ будто вовсе не понимаютъ, что они, прежде всего, должны знать, для кого пишутъ. Не для публики, разумѣется; она судитъ теперь сама за себя; всѣ дѣла рѣшаются въ наши дни въ клубахъ и за обѣдомъ. Не для авторовъ; это народъ упрямый, да, къ тому же, если вы не станете увѣрять ихъ на каждомъ шагу, что они выше Байрона или Шекспира, они тотчасъ же увѣруютъ, что васъ гложутъ зависть и недоброжелательство. Нѣтъ,-- продолжалъ Гильтонъ-Клеркъ, тщательно крутя новую папиросу,-- вы пишете для редактора. Онъ -- та аудиторія, съ которою вамъ слѣдуетъ считаться; его одного должны вы убѣдить въ вашей глубокой проницательности. А для этого, видите ли, нуженъ опытъ, необходимо хорошо понять человѣка. Жаль, что вы не посовѣтовались со мною! Я увѣренъ, что вамъ и въ голову не пришло сослаться въ вашей рецензіи на Джона Броуна!

-- Джона Броуна?-- растерянно спросилъ Фицджеральдъ.-- Какого такого Джона Броуна?

-- Джона Броуна, извѣстнаго критика. Конечно, вы объ этомъ даже и не подумали. А еслибъ вы пришли ко мнѣ, я сказалъ бы вамъ, что достаточно вставить имя Джона Броуна въ рецензію -- гдѣ нибудь и какъ нибудь -- и вы сразу покорите стараго Джиффорда. Онъ не можетъ устоять противъ Джона Броуна. Возьмите это имя безъ всякихъ прикрасъ, поманите имъ Джиффорда, и онъ такъ и кинется на него, какъ рыба на удочку.

Фицджеральдъ никакъ не могъ понять, почему новый пріятель его не пропускалъ случая, чтобъ не посмѣяться надъ мистеромъ Джиффордомъ. Смущеніе, съ которымъ онъ выслушивалъ эти замѣчанія, имѣло, однако, еще другую причину. Фицджеральдъ вѣрилъ безусловно въ двѣ вещи: во-первыхъ, въ честность, благородство и самоотверженіе большинства женщинъ; во-вторыхъ, еще въ то, что литература -- одно изъ благороднѣйшихъ занятій на свѣтѣ, и что люди, честно работающіе на этомъ поприщѣ, должны считаться настоящими благодѣтелями человѣчества и пользоваться всеобщимъ уваженіемъ и любовью. Но именно къ этимъ-то двумъ вопросамъ Гильтонъ-Клеркъ относился всегда съ величайшимъ скептицизмомъ, и по временамъ Фицджеральдъ готовъ былъ просто затыкать уши, чтобы только не слушать такихъ рѣчей.

-- Ну, а теперь перейдемте къ вопросу о нашемъ журналѣ. Не хотите ли курить?

-- Нѣтъ, благодарю васъ; я никогда не курю днемъ; это отнимаетъ слишкомъ много времени.

-- Ахъ, ужь эти мнѣ юношескіе порывы! Когда вы станете на десять лѣтъ старше, будете рады всякому средству какъ-нибудь убить время. Мой пріятель, капиталистъ, тоже страдаетъ такими порывами. Ему достаточно было одного дня, чтобы найти завѣдующаго конторой и нанять помѣщеніе для будущей редакціи. Впрочемъ, мы дѣйствительно должны приступить къ дѣлу какъ можно раньше: въ скоромъ времени Лондонъ переполнится пріѣзжими,-- и тутъ всякій начинаетъ строить свои планы для осени. Скобелль хотѣлъ было выпустить первый нумеръ на будущей недѣли, но это ужь совершенно невозможно. Вѣдь, нужно же сначала запастись необходимымъ матеріаломъ; никто не согласится заплатить намъ шиллингъ за простое изложеніе нашихъ намѣреній. Въ душѣ я вполнѣ увѣренъ, что капиталистъ надѣется получить въ обществѣ вѣсъ, благодаря связямъ съ нашимъ журналомъ, но вы никогда не должны забывать, что редакторомъ буду, все-таки, я, а не Дикъ Скобелль!

-- О, конечно. Мнѣ хорошо извѣстно, какія бываютъ непріятности съ издателями,-- отвѣтилъ Фицджеральдъ.

-- Издатели -- самые неблагоразумные изъ смертныхъ. Они вовсе не понимаютъ, что настоящая сфера ихъ обязанностей -- въ томъ, чтобъ платить деньги, любезно улыбаясь. Если предпріятіе удастся, они получаютъ хорошіе проценты на свой капиталъ, а если нѣтъ, то, вѣдь, дѣла не поправятся оттого, что они будутъ по временамъ выступать подобно греческому хору и восклицать во всеуслышаніе: "Горе! Горе!" Что касается вашего собственнаго положенія, Фицджеральдъ,-- продолжалъ Клеркъ, наливая себѣ рюмку шартрёза,-- то подумали ли вы о вознагражденіи?

-- Нисколько,-- отвѣчалъ молодой человѣкъ, слегка покраснѣвъ.-- Я не разсчитываю много получить вначалѣ. Мнѣ кажется уже большимъ счаетіемъ, что я такъ скоро нашелъ работу въ Лондонѣ.

-- Вотъ видите ли,-- прервалъ его Гильтонъ-Клеркъ,-- капиталистъ выдаетъ всѣ деньги мнѣ, гуртомъ, и возлагаетъ на меня всю отвѣтственность за литературную часть и вообще за правильное веденіе дѣла. Ваша работа въ журналѣ не помѣшаетъ вамъ, мнѣ кажется, заниматься на сторонѣ болѣе серьезнымъ литературнымъ трудомъ. Что скажете, вы мнѣ о четырехъ фунтахъ въ недѣлю? Говорите откровенно; я могу еще поприжать немного нашего милѣйшаго Скобелля.

-- Четыре фунта въ недѣлю!-- повторилъ Фицджеральдъ и лицо его просіяло отъ этой неожиданности.-- Значитъ, мой другъ -- художникъ былъ правъ, называя меня счастливцемъ. Въ Коркской Лѣтописи я получалъ только двадцать пять шиллинговъ.

-- Такъ вы довольны?

-- Да, вполнѣ. Это гораздо болѣе, чѣмъ я ожидалъ.

-- Вотъ этого вамъ не слѣдуетъ говорить; это неблагоразумно. Ну, да все равно; такъ какъ я хозяйничаю чужими деньгами, то не уменьшу предложенной суммы, которая и мнѣ самому кажется достаточною. И такъ, вы получали всего только двадцать пять шиллинговъ въ Коркской Л ѣтописи -- продолжалъ Гильтонъ-Клеркъ, пристально глядя на молодаго человѣка.-- Двадцать-пять шиллинговъ, молодость, здоровье, жажда славы, и, конечно, предметъ для воспѣванія въ пламенныхъ стихахъ! Я увѣренъ, что вы не были несчастны. Вѣдь, правда, да? Но знаете ли, что я замѣтилъ? Когда юные поэты даютъ дамамъ своего сердца длинныя и благозвучныя имена, сами дамы непремѣнно оказываются маленькаго роста. Не такъ ли?

-- Я не вижу, въ чемъ это касается новаго журнала,-- сказалъ мистеръ Вилли; онъ старался быть спокойнымъ, но краска выступила на его лицѣ.

-- Не сердитесь, милѣйшій,-- добродушно отвѣчалъ Клеркъ,-- вѣдь, это дѣйствительно касается его, да и въ значительной степени. Видите ли что: въ каждой благоустроенной семьѣ вы непремѣнно найдете двухъ, трехъ лицъ или влюбленныхъ въ кого-нибудь, или охотно вспоминающихъ тѣ дни, когда они были влюблены. Ну, а дѣйствовать на это чувство вы никакъ не можете, если въ васъ самихъ нѣтъ живаго источника вдохновенія. Вѣдь, не думаете же вы въ самомъ дѣлѣ, что древніе писатели, изображавшіе Елену, брали все это изъ своей собственной головы? Конечно, нѣтъ. Понятное дѣло, они обращались къ какой-нибудь хорошенькой Хлоѣ, чтобъ посмотрѣть, съ чѣмъ можно сравнить нѣжныя щечки и прекрасные глаза. Помните ли вы извѣстное мѣсто изъ Агамемнона! Не правда ли, оно превосходно?

Фицджеральдъ нашелъ, что это мѣсто очень хорошо, и разговоръ этотъ такъ живо напомнилъ ему черные глазки Китти, что онъ тутъ же забылъ свой гнѣвъ и предложилъ Гильтону-Клерку пойти вмѣстѣ посмотрѣть новое редакціонное помѣщеніе.

-- Нѣтъ, не могу,-- отвѣчалъ онъ, зѣвая, потягиваясь и поглаживая бѣлокурую бороду.-- Мнѣ надо сперва одѣться, потомъ отправиться въ турецкія бани и въ заключеніе сдѣлать еще нѣсколько визитовъ. Но вы могли бы сами сходить туда и познакомиться съ нашимъ новымъ агентомъ. Его зовутъ Сайласомъ Ирпъ. А вы, все-таки, не забывайте, что намъ непремѣнно нуженъ оттѣнокъ сентиментальности въ новомъ журналѣ. Удивительно даже, какъ зрѣлые люди интересуются любовными страданіями молодежи! Посмотрите, съ какою жадностью читаются обыкновенно процессы, гдѣ замѣшана любовь всѣ какъ будто рады тому, что и другіе люди оказываются такими же глупцами, какими они сами были въ тѣ же годы...

На этихъ словахъ Фицджеральдъ ушелъ и, надобно сознаться, не безъ нѣкотораго удовольствія, такъ какъ -- странно сказать!-- онъ болѣе любилъ Гильтона-Клерка и чувствовалъ къ нему болѣе признательности, когда не слушалъ его рѣчей. Онъ пошелъ въ редакцію и осмотрѣлъ новое помѣщеніе, которое оказалось еще въ страшномъ безпорядкѣ. Тутъ же имѣлъ онъ продолжительный разговоръ съ мистеромъ Ирпомъ и болѣе краткую бесѣду съ самимъ капиталистомъ, котораго, казалось, удивляло отсутствіе Гильтона-Клерка. Потомъ, бросивъ бѣглый и тревожный взглядъ въ ту сторону, гдѣ находилась редакція Либеральнаго Обозрѣнія и гдѣ, быть можетъ, въ эту самую минуту разсматривается его рецензія, онъ поспѣшно направился домой, въ тайной надеждѣ найти тамъ письмо отъ Китти. Въ этомъ онъ не ошибся. Письмо было слѣдующаго содержанія:

"Дорогой мой Вилли!

"Не знаю, чѣмъ я заслужила такую участь, но съ тѣхъ поръ, какъ ты уѣхалъ, я не видала ничего, кромѣ дождя, и весь городъ окутанъ густымъ туманомъ. Я все болѣе и болѣе удивляюсь, гдѣ только одинъ мой знакомый, молодой человѣкъ, нашелъ въ такомъ климатѣ тотъ солнечный лучъ, который постоянно озаряетъ его лицо, глаза и особенно волосы! Ужь не увезъ ли онъ съ собою весь наличный запасъ солнца? Какъ бы то ни было, очень жалко, что мы живемъ не въ то время, когда жестокіе саксы заставляли юныхъ ирландцевъ обрѣзать волосы. Я бы и не взглянула на тебя тогда, а занялась бы собственными дѣлами. Подумать только, что теперь, когда въ итальянской оперѣ платятъ страшныя деньги за хорошій контральто, ревность вмѣшивается въ дѣло и говоритъ: нѣтъ, ты не будешь нѣтъ въ Англіи; забудь о Хрустальномъ дворцѣ,-- довольно съ тебя и концертовъ въ такихъ центрахъ цивилизаціи, какъ Коркъ. А если ты произнесешь самое слово La Scala хотя бы только во снѣ, съ тобой непремѣнно случится что-нибудь ужасное.

"О, Вилли, я изнываю отъ дождя и не знаю хорошенько, что пишу. Вчера я промокла до нитки, возвращаясь домой изъ концерта. Я веду себя очень хорошо, Вилли, такъ хорошо, что не придумаю просто иногда, что дѣлать съ собою отъ скуки. Мимо казармъ почти совсѣмъ не хожу, а если случается пройти, то опускаю глаза въ землю изъ опасенія увидать какого-нибудь скачущаго на конѣ воина. Но поговоримъ теперь серьезно, Вилли. Дублинскій антрепренеръ устраиваетъ новую панораму; ее будутъ показывать между пьесами. Онъ предлагаетъ мнѣ пѣть каждый вечеръ одну только арію, и то изъ-за кулисъ. Я знаю, тебѣ не хочется, чтобъ я пѣла въ Дублинѣ, но, вѣдь, это будетъ совсѣмъ другое дѣло, Вилли; даже имя мое не появится на аффишѣ, и никто не узнаетъ, кто именно пѣлъ. Что ты на это скажешь? Это было бы для меня настоящимъ праздникомъ. Къ тому же, при всей экономіи миссъ Пэшьенсъ, кошелекъ мой совсѣмъ пустъ, а я привыкла посылать каждый годъ отцу подарокъ, и онъ получаетъ возможность ѣздить недѣли на двѣ къ морю. И такъ, будь добрымъ мальчикомъ и не сопротивляйся, а я обѣщаю думать о тебѣ каждый вечеръ въ театрѣ... Увы! да мнѣ и дѣлать-то теперь нечего, какъ только думать о тебѣ и плакать!

"А ты, конечно, совсѣмъ не работаешь, Вилли; гуляешь себѣ по Гайдъ-Парку, любуешься на красивыхъ дамъ и, навѣрное, уже носишь перчатки, чтобъ руки твои сдѣлались такими же бѣлыми, какъ у Гильтона-Клерка. Всего болѣе страшусь я будущаго воскресенья, Вилли. На зло мнѣ, погода будетъ, навѣрное, прекрасная, и когда пробьетъ половина десятаго, я выйду на улицу, но никто уже не будетъ ожидать меня на углу, какъ прежде; все будетъ пусто, и я пойду одна мимо казармъ,-- клянусь честью, что опущу глаза въ землю,-- и приду въ знакомую тебѣ долину, гдѣ, расшалившись какъ дѣти, недавно двое взрослыхъ, серьезныхъ людей рвали цвѣты и говорили другъ другу всякій милый вздоръ. Но ты, вѣроятно, и не слушаешь меня, Вилли, а гуляешь себѣ съ твоимъ противнымъ Гильтононъ-Клеркомъ. За это я ненавижу тебя отъ всего сердца и остаюсь презираемою тобой, но всепрощающею

"Китти".

Глава VI.

Первая неудача.