11 часов. — Воскресенье
Сегодня сижу я у себя в гостиной и зубрю. Дверь на террасу была отворена: я слышу громкий разговор в Степином кабинете.
Кто бы это? — думаю. Прислушиваюсь: мужской голос. Говорят по-русски. Голос высокий, немного даже резкий, но очень звучный; так что до меня долетало почти все то, что говорил невидимый незнакомец.
Слышу слова: Париж, Гейдельберг, фамилии чьи-то и, разумеется, интеллигенция и инициатива. Без этого физикусы обойтись не могут.
Слышу также, что гость Степы отвечает короткими фразами, точно пришпиливает их. Мой же Степан Николаевич говорит, по обыкновению, длинные монологи.
Разговор обрывается, потом вопрос Степы:
— Вы ведь еще поживете здесь, Александр Петрович?
— Да, я до осени, — отвечает Александр Петрович.
— Так вы, милости прошу подышать к нам, на лоно природы.
— Да вы здесь с кем живете? — спрашивает гость.
— Меня кузина приютила. Позволите вас с ней познакомить?
Гость что-то промычал.
— Я потому спрашиваю, что вы ведь всех русских женщин уничтожаете огулом. Ну, а эта из ряду вон.
— Заеду, — отвечает гость. Несколько его слов пропало, и потом он, остановившись, верно, в дверях, добавил:
— На Надеждинской, против коннозаводства.
Я, право, не подслушивала; но считала глупым удалиться с террасы. Фраза Степы насчет взгляда незнакомца на русских женщин кольнула меня. Степе вовсе не следовало так меня отрекомендовывать какому-нибудь физикусу. Я сейчас же решила, что гость нигилист.
Разговор смолк, и слышны были шаги их по лестнице. Я, грешный человек, обогнула террасу и остановилась так, что меня из-за трельяжа не было видно; а я их могла рассмотреть.
Спускаясь по крутой лесенке, они продолжали говорить. Насчет болтовни русские мужчины и нам не уступят.
Гость спускался первый, с открытой головой. Я сразу же его осмотрела с ног до головы. Он был весь в белом. Росту он небольшого, плечистый, с очень странной головой: я такой широкой головы не видала. Лицо продолговатое, почти четвероугольное. Нос большой и прямой. Чистые голубые глаза. Толстые и яркие-преяркие губы, нижняя немножко оттопыривается. Зубы такие же крупные и белые, как у моей Ариши. Борода у него также четвероугольником, а щеки обриты. Волосы на бороде и на голове волнистые, густые и ярко-русые, почти рыжие. Он ходит мешковато, даже, кажется, выворачивает ноги внутрь. По жестам и по всей фигуре, не салонный кавалер.
Почему же я записываю все его признаки, точно на паспорт, — не знаю. Но у него одна из тех физиономий, которые сразу же врезываются в вашу память.
Somme toute, presque une belle tкte.[241] Степа пошел его провожать на шоссе. Я села на прежнее место и взяла книжку, как ни в чем не бывало. Мне, однако ж, захотелось поскорей узнать про гостя, а Степа вернулся только к обеду.
— У тебя кто-то был, — сказала я индифферентно (выражение Степана Николаича).
Он сначала как-то странно улыбнулся, а потом спросил:
— Знаешь, Машенька, кто у меня был?
— Почем же я знаю?
— Тот самый заграничный знакомый, с которым мы о разгульной жизни спорили.
— Как его фамилия?
— Кротков, Александр Петрович.
Я, конечно, промолчала, что знаю уж его имя.
— Кто он такой? — спросила я уже менее индифферентно.
— Ученый.
— Да он еще молодой человек…
Я проговорилась и ужасно покраснела. Степа понял, должно быть, что дело нечисто; но все-таки, без всякого ударения, сказал:
— Ты, значит, нас видела, Маша?
— Да, я тут с террасы…
— Г. Кротков — экземпляр не из мелких.
— Так что годится и в объекты? — вдруг спросила я. Он, кажется, забыл, на что я намекала.
— В какие объекты? — переспросил он.
— Противный ты, Степа… не помнишь сам своих слов.
— Ах, да!
Он расхохотался.
— Да, Маша, этот юноша калибру недюжинного.
— И есть чем ему любить?
— Да, у него не та организация, как у нашего брата.
— Что же он делает?
— Работает.
— А сюда вернулся совсем?
— Нет, собирается опять назад осенью.
— Куда?
— В Германию.
Зачем я делала все эти вопросы? Как глупо! Степа сказал мне, однако ж:
— Ты мне позволишь, Маша, привести его как-нибудь… Он резок, но у него оригинальный и приятный ум.
— Ну, а русских женщин он всех огулом презирает?
Я просто начала дурачиться. Степа опять сразу не понял.
— Почем ты знаешь? — спрашивает.
— А вы зачем так громко говорите? Мне не затыкать же уши…
— Коли ты слышала наш разговор, тем лучше. Тебе, стало быть, следует теперь изменить взгляды Кроткова на русских женщин.
— Вот еще очень нужно!
— Нет, уж ты не капризничай.
Я ничего не ответила. Посмотрим — действительно ли этот Кротков объект?