Научно-фантастический роман

ПРОЛОГ

Два лагеря

К концу XX столетия земной шар окончательно разделился на два враждебных друг другу лагеря: лагерь, где господствовала капиталистическая система, и лагерь, где хозяйство велось на социалистических началах.

Разделение это, разумеется, произошло далеко не сразу, ему предшествовал ряд хозяйственных и политических кризисов, войны то мелкие, то крупные не раз потрясали организмы могучих государств. В конце концов Новый Свет сделался средоточением могущества капиталистов под эгидой Морганов. Рядом удачных спекуляций американские Морганы завладели постепенно 70% национального богатства государств С. и Ю. Америки. Эти 70% всех ресурсов Нового Света давали доход, который составлял свыше 80% всех национальных доходов Соединенных Штатов, Аргентины, Бразилии, Мексики и других государств.

Ясно, что должно было получиться в результате сосредоточения в одних руках таких чудовищных богатств: вся политическая власть сосредоточилась тоже в руках Морганов. Вскоре как крупные, так и мелкие государства Америки перестали существовать в качестве самостоятельных политических единиц, и Новый Свет управлялся наместниками, назначенными Морганом. В центре всеми делами хозяйства и политики руководил Совет Двухсот. В его состав входили все руководители всех видов промышленности.

Новый Свет представлял собой гигантский трест, королем которого был Морган-Старший. Только этот король был могущественнее всех королей земли за последнюю тысячу лет, вместе взятых, ибо б о льшая половина ценностей человечества находилась в его полном распоряжении.

Непосредственно подчинялась Совету Двухсот, кроме Америки, вся Западная Европа от Атлантического океана до Рейна и Балкан, большая часть Африки, все острова Тихого океана, южные части Азии и Австралия.

Все остальное пространство суши представляло собой мощную республику советов, которая носила название Союза Народов. Здесь методы хозяйствования были социалистическими, народы, входившие в состав Союза, наслаждались спокойствием и мирным трудом и медленно, шаг за шагом завоевывали природу: осушали болота, рыли оросительные каналы, возводили здания для высших учебных заведений, институтов, обсерваторий и т. д. К этому времени только что приступили к осуществлению грандиозного проекта орошения и заселения внутренней пустынной Азии.

Напротив, в странах, подвластных Моргану, хотя и обладавших несравненно высшей техникой, более развитой наукой, народы не были свободны. Подавляющее большинство людей были заняты подневольным трудом на фабриках, заводах, копях, и высшие знания и блага жизни им были недоступны. За их счет жило сравнительно незначительное количество людей — средних и высших служащих, техники и инженеры и, конечно, бывшие капиталисты, теперь подчиненные Моргану.

Конечно, там случались частые восстания, которые, однако, жестоко подавлялись. При этом случалось, что вместе с восставшими стирались с лица земли целые ранее цветущие города. Восстания часто провоцировались нарочно с целью испробовать на людях вновь какой-нибудь изобретенный газ.

Столкновения между Союзом Народов и Моргановским трестом происходили часто, но до большой войны не доходило, так как обе стороны сильно нуждались друг в друге. Однако, вражда между ними наростала, пока не вылилась в открытое столкновение в 19... году.

Началась война, которую земной шар не видел ни до, ни после этого.

Война должна была решить спор о господстве на земле капитализма или социализма. Победит Союз Народов — человечество пойдет вперед к еще невиданным достижениям, победит Морган — человечество надолго попадет в кабалу и, может быть, совсем погибнет.

В горах Кавказа

Это было поздней весной.

Группа исследователей под руководством известного геолога Мартынова остановилась в 50 километрах к северу от истоков речки Ляльвар и здесь устроила свой временный бивуак.

Случайно или нарочно выбрал это место Мартынов, но оно оказалось удивительно удобным. Место это представляло небольшую лужайку с десятком деревьев посредине. С одной стороны ее была какая-то безымянная гора, а с другой — крутой спуск в долину. Отсюда же отрывался великолепный вид на узкие долины и ущелья, прорезывавшие горы. Крошечный ручеек пробегал по лужайке и маленьким водопадом падал вниз.

В горе внизу темнела дыра — вход в пещеру. В этой пещере была наскоро устроена лаборатория для исследования горных пород.

До заката оставалось около двух часов. Все участники экспедиции уже вернулись из обычных ежедневных экскурсий и не спеша приводили свои записки в порядок. Один из геологов старательно приготовлял шлиф горной порода для исследования под микроскопом, химик в лаборатории возился с анализом.

Понемногу все освободились и собрались около профессора.

— Ну, что? — спросил с добродушным смехом Мартынов. — И сегодня, повидимому, мы не нашли ничего хорошего?

— И сегодня, как и вчера, как и две недели назад, — сердито отозвался студент-горняк. — И куда она, эта проклятая медь, пропала?

— Да, — задумчиво проговорил Мартынов, — кто мог лет пятьдесят назад подумать, что тысячи исследователей в нашем Союзе чуть не круглый год изо дня в день будут искать не что иное, как простую медь? Увы! — человечество понемногу беднеет: почти исчезла нефть, на исходе уголь, мало свинца, еще меньше меди и урана. А медь нам так необходима! Без нее мы умрем, а с ней можем добить еще очень могучие остатки капитализма, а затем двинуть человечество по пути прогресса.

— Мне помнится, что еще во времена Великой Революции говорили о недостатке меди, — отозвался кто-то.

— Да, но тогда это были праздные разговоры, а теперь это — вопрос жизни и смерти большей половины человечества. Трудно сказать, что важнее в обиходе повседневной жизни: медь или радий. Без меди мы шагу не можем сделать в применении электрической энергии, а ведь эта энергия, без преувеличения, одевает нас, кормит и везде заменяет наши мускулы. Благодаря этому мы все имеем теперь столько досуга, сколько не снилось нашим предкам сотню лет тому назад.

— Смешно сказать, — со смехом сказал тот же студент, — мой отец еще работал по семи часов ежедневно, а мне не приходится работать больше четырех. А жаль: на заводе много поучительного.

— А все-таки здесь, среди природы, например, в этих суровых горах, в тысячу раз более поучительного, чем на заводе. Пока вы сегодня ходили и ползали по горам, я покопался немного в пещере. Между прочим, я вот что нашел.

С этими словами Мартынов передал увесистый кусок горной породы своему соседу.

— Несомненно пирит, — определил тот.

Все осмотрели кусок темного камня и большинство решило, что это пирит.

— Совершенно верно, — подтвердил профессор, — пирит. Разве это ничего не говорит вам?

— Если бы мы искали железо...

— Значит, я плохо вас учил, — меланхолично заметил профессор. — Мне же это говорит вот что: пирит сопровождает медный колчедан. Если, следовательно, мы нашли пирит, то мы в праве ожидать встретить здесь и медь.

— Вы нашли его в этой пещере? — разом спросило несколько человек.

— Именно в этой пещере.

Все посмотрели на гору. Гора небольшая, но лишенная растительности, сплошь состоявшая из мощных слоев известняков, доломитов и песчаников, производила угрюмое, невеселое впечатление. Именно в известняках вековая деятельность проточной воды вымыла эту пещеру. В течение многих тысячелетий просачивалась вода по трещинам, понемногу растворяла известняк и уносила его с собой. Трещины увеличились до больших пустот, пустоты, соединившись, образовали пещеру...

— Вы нашли медь? — взволнованно спрашивали профессора.

— Нет еще, но завтра мы возобновим поиски. Пещера может оказаться очень большой, а мы не приспособлены к изысканиям в темноте. Завтра же одному из вас придется спуститься вниз и достать электрические фонари. Без фонарей мы ничего ровно не сможем сделать.

Затем профессора вновь засыпали вопросами. У кого-то оказался небольшой фонарь. Человека три не утерпели и теперь же устремились в пещеру. Но через полчаса вернулись разочарованные: свет был слишком слаб, чтобы можно было что-нибудь рассмотреть.

— Не торопитесь, дети, — заметил Мартынов, — успеем завтра. А пока наладьте-ка связь с Тифлисом по радио. Мы уже около двух недель не знаем, что творится на белом свете.

— Я уже пробовал, — мрачно заявил «физик».

«Физиком» он назывался в экспедиции потому, что в изысканиях употреблял не геологические методы, а чисто физические, к этому времени значительно усовершенствованные.

— Уже третьего дня пробовал, — заявил он, — ничего не вышло.

Все стали обсуждать это странное обстоятельство. Отчего бы это могло произойти?

— Вы установку делали верно?

— Не может быть ни малейшей ошибки.

— Странно. Попробуем еще.

При последних лучах заходящего солнца Мартынов сам установил приборы, все тщательно проверил.

Все молчали. Молчали и горы. Чуть слышно падала невдалеке вода. Изредка отрывался от скалы камень и с шумом катился вниз, но потом опять все погружалось в молчание.

— Дело в том, что Тифлисская станция должна подавать сигнал через каждые полчаса. Отсюда до Тифлиса не более 150 километров, слышать мы могли бы отлично. Сколько сейчас времени? У меня 26 минут двадцать первого.

— У меня двадцать семь, — отозвался «физик».

— Подождем.

Но тщетно: ждали беспрерывно до двадцать первого часа, но из Тифлиса не долетело ни звука.

— Станция испорчена, — проворчал Мартынов.

Некоторые не придали этому никакого значения, другие, наоборот, сильно встревожились.

— Дело в том, что Тифлисская станция должна^[1] …литическое положение перед нашим отъездом было весьма ненадежное и со дня на день можно было ожидать бури.

— Вы полагаете, что морганисты разрушили станцию в Тифлисе? — спрашивали скептики и при этом сильно смеялись.

— Сами посудите, — горячо говорил химик, — Ведь и третьего дня станция не работала. Обычно порчи на станции исправляются в несколько часов, а тут, может быть, несколько суток прошло. Разрушения, по всей вероятности, громадные.

— Дня три назад была большая буря. Не опрокинула ли она мачты?

— Нет, — твердил химик, — в этом случае станция работала бы на другой день. Надо узнать подробно. И зачем ждать утра? Необходимо отправиться сейчас же. Спуститься с высоты в 500 метров — пустяки.

— Разумеется, если не принимать во внимание таких пустяков, как шея моего помощника, — заметил Мартынов.

— Ничего, ночь лунная, через час можно спуститься в долину.

Вопрос стал горячо обсуждаться. Говорили за и против. Мартынов все упирался и говорил, что не может рисковать вверенными ему людьми, что днем раньше или позже узнают — не важно, что спуск весьма опасен и т. д.

В конце концов все-таки решили послать человека вниз сейчас. Вызвался итти химик.

Сборы его были не долги: через десять минут он уже бодро шагал по направлению к маленькому водопаду: там начинался спуск в долину.

— Смотри, Митя, — кричал Мартынов, — на средине спуска, у второго водопада, место очень опасное.

— Ничего, Павел Егорыч, не беспокойтесь: завтра к вечеру буду здесь. Не в первый раз мне делать подобные спуски.

Голос химика звучал с минуту, но что он говорил, разобрать было нельзя: он уже был на несколько десятков метров ниже, так как спуск здесь был вначале легкий.

Почему не работала Тифлисская радиостанция

Не день, а целых три томительных дня прошло, прежде чем вернулся назад химик с электрическими фонарями и новостями.

Еще только показалась его голова над площадкой, а он уже кричал:

— Восьмой день идет война!

С ним оказался носильщик — старик-мингрелец с грузом свежих продуктов за спиной.

— Почему я так долго задержался? — заговорил химик, бросая тюки с газетами и фонарями. — И счастье еще, что успел на четвертый день сюда попасть. Наша авиэтка внизу, помните? Бак у нее пробит и в ней не было ни капли бензину. На ней я бы в полчаса добрался до аула, а теперь пошел пешком. Вы знаете, это километров пятьдесят. Хорошо еще, горец попался, дорогу указал, а то совсем бы пропал. В первый же день в лесах запутался, стадо зубров видел, — можете себе представить! Вы знаете, как я им обрадовался! Будто ледникового человека увидел. А говорили, что зубров уже и на Кавказе нет. Тут-то вот, в этих лесах, и попался проводник. Два дня шел пешком, словно бы я жил этак лет сотню назад. И подумать только, что наши предки здесь всего сто лет назад ходили таким образом — по 20 километров в день. Эгоист, я очень обрадовался, что живу теперь, а не на сто лет раньше. Пришел в селение, еле языком ворочаю и сейчас же спать. И еще недавно встал, всего часов шесть назад... Да, да, страшно сказать: началась война. Американский флот готов форсировать Дарданеллы, а, может быть, он уже в Черном море. Хотят захватить Кавказ, ибо только здесь единственное место на земном шаре, где есть еще нефть. Нефть им необходима для массового изготовления какого-то страшного газа... Дела, одним словом! Во всем селении осталась одна единственная авиэтка — какая-то старая колымага, лет двадцати отроду: все здоровые люди и авиэтки с ними ушли в Тифлис. Аэроплан старый, помните? Еще мы на нем недели две назад катались. Тоже взяли. Так вот, не будь этой старой машинки, не пришел бы я до сих пор. Лежит бедная теперь внизу: еле довезла нас двоих.

— Позвольте, вы нам не сказали самого главного: отчего не работает Тифлисская радиостанция.

— И верно: забыл. Работает, работает, вот это-то и плохо. Полагают, что это — дело рук морганистов. Откуда-то со стороны Греческого архипелага все время идут радиоволны и интерферируют с волнами Тифлисской радиостанции. Пробовала станция работать на волнах различной длины, но уже через полчаса слышимость ее сводилась к нулю. Теперь выработана целая азбука: 10 м. она говорит — на такой-то волне, 2 м. — на другой, 5 м. — на третьей и т. д. У меня все записано. Кроме того, несколько надо изменить конструкцию приемника. Я узнал, как это надо сделать. Тогда мы будем хорошо слышать.

Стали горячо обсуждать привезенные химиком новости. Несмотря на усталость, последний терпеливо и добросовестно рассказывал все, что сам узнал в селении от людей, недавно вернувшихся из Тифлиса. Он даже вынужден был подробно описать свою встречу с зубрами и обратное путешествие на авиэтке. Некоторые занялись просмотром газет и чтением писем из Москвы.

Вдруг Мартынов издал громкое восклицание.

— Послушайте-ка, что я тут вычитал, в этой газете.

— Что такое? — закричали голоса.

Все обступили профессора. Он медленно и аккуратно сложил газету и посмотрел на всех.

— Павел Егорыч, не мучайте, говорите, — сказал кто-то.

— Лет десять назад, — начал он, — я был в Америке. Официальная командировка моя была в Филадельфию для изучения тамошней минералогической коллекции. На самом деле я по возможности должен был проникнуть в тайну изобретенной электрической пушки. Как вы знаете, изобретение это принадлежит директору знаменитого института в Филадельфии. Признаюсь вам, я мало узнал об этой пушке. Знаю только одно: от места, где она стоит, она может в радиусе в 100 километров создавать чудовищные грозы без дождя, перед которыми бледнеет самая пылкая человеческая фантазия. Но зато я узнал нечто в тысячу раз более опасное: в окрестностях Филадельфии работал маленький таинственный заводик. Он производил газ — самый страшный изо всех газов, когда-либо выдуманных человеком. Для его изготовления необходимы главным образом нефть и ртуть. Да вот прочтите в газете, там он довольно верно описывается,

Химик прочитал следующее:

«Гидрарген».

«Уже в течение десяти последних лет со столбцов нашей прессы не сходили сообщения о попытках разгадать тайну страшного газа, изобретенного в Филадельфии. С открытием враждебных действий против Союза Народов сразу же вошел в широкое употребление и этот газ. Сами американцы зовут его „гидраргеном“, что указывает на ртуть, как на главную, повидимому, составную его часть. Действия этого газа ужасны. Константинополь, первым подвергшийся нападению американских воздушных флотилий, почти наполовину разрушен. Под гибельным действием „гидраргена“ гибнет все живое. Где разрывается гидраргеновая бомба, через полчаса замолкает всякий живой звук. Железо и медь подвергаются быстрому разложению. Уцелевшие очевидцы рассказывают, как падали двери с железных петель, балконы домов, рушились стальные балки и сами многоэтажные дома со стальным остовом, медные провода, крыши и т. д. После пятиминутного действия газа аэропланы распадаются на части. Любопытная особенность: трупы людей, умерших от „гидраргена“, точно консервированные, не разлагаются. Химический институт в Москве усиленно работает над изобретением противогаза».

— Ко всему этому я могу вот что еще добавить, — сказал профессор. — Вскоре после того, как был изобретен «гидрарген», случайно разорвалась готовая бомба. Пострадало около десятка лиц. Это было лет пятнадцать назад. В прошлом году я имел сообщение, что два из этих трупов еще не разложились. Один из них был вскрыт. Все органы были в целости, даже нервы оказались целы. Казалось, стоит только влить кровь в жилы, и он оживет. А между тем со времени смерти этих несчастных прошло полтора десятка лет. Высказывалась даже смелая мысль, что эти трупы могут лежать тысячи лет и все же не разложатся, даже не высохнут, как это произошло с египетскими мумиями. Представляет большую загадку, почему одни умершие от «гидраргена» разлагаются скоро, а другие могут лежать целыми неопределенно долгое время.

Тайна пещеры

Мартынов и два его помощника медленно подвигались в узкой пещере. Почва в ней была неровная, слегка покатая к одной стене. У этой именно стены тек маленький ручеек с холодной водой, — наверное, тот самый, что протекал и по лужайке перед пещерой. С потолка свешивались конусообразные сталактиты, но не бесчисленными сосульками, как в некоторых пещерах, а лишь изредка: очевидно, вода проникала сюда весьма слабо. Может, поэтому и пещера была небольшая.

Мартынов внимательно всматривался в стены пещеры, изредка останавливался, ловко отбивал кусок какой-нибудь горной породы и долго потом рассматривал его при свете электрического фонаря. Порода, слагавшая стены и пол пещеры, всюду была твердая, местами казалась отполированной вековой деятельностью воды и красиво отражала свет фонарей.

Исследователи шли уже около часу, скудный дневной свет, проникавший сквозь вход, давно исчез, исчезли всякие звуки, даже слабый шум ручья вдруг прекратился. Оказалось, что он ушел под стену, как в этом убедился один из помощников Мартынова, пройдя из любопытства шагов с полсотни назад. Видимо, исследователи попали в сердце горы: исчезли светлые известковые породы и отовсюду глядел черный блестящий массивный камень.

Мартынов остановился у одного выступа и стал его внимательно рассматривать. Каждому из троих одновременно пришла в голову мысль о беспредельности времен, перед которой бессильны даже человеческая мысль и воля. Сколько тысячелетий прошло с тех пор, как вода капля за каплей стала точить этот темный камень, имевший твердость стали, и, наконец, выдолбила этот туннель! А этот крошечный ручеек, глубиной всего в двадцать сантиметров, должен был крупинка за крупинкой вынести весь этот материал и скатить туда, в долину. Сейчас он может нести на себе всего только спичечную коробку, а вот в течение миллионов лет вынес миллионы тонн камня! Изумительна сила времени! Только бы время, и капля воды, казалось, может продолбить насквозь весь земной шар.

А ведь уже давно, очень давно вода перестала просачиваться по каплям сюда. Как ни вслушивались исследователи, нигде не слышно было ни одного звука от падения капли, царила могильная тишина. Чувствовалась целительная сухость и чистота воздуха. Казалось, здесь не может быть ни одного микроба.

— Смотрите-ка! — закричал один из помощников профессора, поднимая с полу медно-красный кусок породы, — разве это не самородная медь?

— Да, это кристалл самородной меди, — согласился профессор. — Этот кусок потянет не меньше двух килограммов. А какая красота! Что же, где-нибудь рядом есть и залежи меди. Я вот уже минут десять смотрю на этот выступ, и если мне мои старые глаза не изменяют, то эта глыба не что иное, как медный колчедан.

У всех вырвалось громкое восклицание: глыба при ближайшем осмотре действительно оказалась медным колчеданом. Колчедан залегал здесь в виде громадного штока. Трудно было сейчас сказать, как далеко этот шток уходил вверх и вниз, но размеры его вдоль стены пещеры были громадны,

Профессор несколько раз сам лично измерял шагами расстояние от начала и конца штока и не мог притти в себя от восхищения: уж очень велики должны были быть запасы меди здесь.

— Никак не меньше 15% чистой меди, — говорил он. — Хорошая находка, великолепная! Наверное тут есть не один шток этого колчедана: это один из многих.

Он уселся на камень, поставил на выступ фонарь и вытер лицо платком. Не меньше его были взволнованы и его спутники: ведь это какая честь — найти такие залежи необходимейшего продукта!

— Итак, — сказал профессор, — тайна пещеры, хранимая в сердце горы в течение тысячелетий, раскрыта. И мы ее раскрыли. А сколько еще тайн хранится в недрах гор и пучинах морей! Но это — для грядущих поколений. Кстати, молодое поколение зарисовало вход пещеры?

Помощники Мартынова должны были смущенно признаться, что это ими было упущено. Один из них быстро пошел к выходу пещеры, чтобы оттуда начать съемку плана.

Через четверть часа он уже был на лужайке и с удовольствием снова увидел солнце, горы, долины.

— Уф! — вздохнул он. — Как ни заманчиво там, в пещере, а все-таки здесь лучше.

В этот самый момент он заметил в небе к югу отсюда черную точку, которая стала быстро расти, и уже через пять минут можно было сказать, что эта точка не что иное, как аэроплан.

Он быстро несся прямо на гору, но не по прямой, а по чрезвычайно кривой линии. Получалось такое впечатление, словно машиной никто не управлял: она «ныряла» и несколько раз пыталась взять то в одну, то в другую сторону.

Молодой человек с ужасом увидел, что это был тяжелый бомбовоз не совсем знакомой конструкции.

— Неужели американский? — прошептал он. — И управляется по радио, может быть, с Черного моря? А вдруг на нем десяток баллонов с этим проклятым «гидраргеном»?

Не успел он как следует вдуматься в эту последнюю мысль, как гигантская птица с шумом и свистом грохнулась перед самой пещерой.

Вслед затем наступил хаос, который, может быть, походил на тот, которым сопровождалось образование первозданной коры земли. Раздался чудовищный гул, треск, шипение — целое море звуков, которые звучали здесь только во время вздыбания гор. Гора была потрясена до основания, почти половина ее обрушилась, поднялась туча пыли и мелких обломков, глыбы и камни засыпали пещеру, заполнили всю площадку перед ней, погребли под собой деревья и большой лавиной скатились вниз. Образовались вихри во всех направлениях, которые подхватывали большие камни и бросали их точно бомбы. Грохот и свист был подхвачен эхом ущелий, тысячу раз отражен и мощной волной разнесся по окрестностям.

Если бы здесь было землетрясение, то разрушение не могло бы быть больше.

Такова сила нескольких тонн взрывчатых веществ.

Невольный свидетель этой катастрофы, помощник Мартынова, был подхвачен воздушным вихрем, несколько раз перевернут и затем сброшен с площадки. Задыхаясь от воздушного давления, теряя последние проблески сознания, он на один короткий миг видел, как белесные клубы газа с силой устремились в пещеру, затем действительность от него скрылась.

Последней его мыслью было:

— А как же профессор? Неужели заживо погребен? Отравлен «гидраргеном»?

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

В ПОДВОДНОМ ДВОРЦЕ

Странный сон в не менее странном месте

Он медленно приходил в себя. Неясные образы, коротенькие обрывки мыслей появлялись на миг в его голове и затем исчезали.

Надолго осталось у него в голове впечатление о бесконечных, уходящих в даль зеленых блестящих стенах и таком же зеленом сводчатом потолке, терявшемся где-то вверху, в зеленом полумраке.

Над ним склонялись какие-то странные человеческие лица с громадными немигающими глазами, и вновь он впадал в забытье.

Особенно запомнилось ему одно слегка сморщенное лицо, вытянутое вперед, с косо поставленными глазами.

— Какой-то китаец, — мелькнула в его голове первая мысль.

Это лицо чаще других склонялось над ним, все же другие, которые удержала его память, удивительно были похожи одно на другое, вытянутые, с непомерно большими глазами.

— Это не люди, это рыбы, — резюмировал он как-то в просыпавшемся сознании свои впечатления от них.

Третьей его мыслью была следующая:

— Где я и что со мной?

Как, велики были промежутки между этими тремя мыслями, появлявшимися последовательно, он не мог восстановить даже впоследствии. Сопоставив ряд обстоятельств, он спустя долгое время решил, что эти три конкретных мысли вышли из его сознания на протяжении трех-четырех месяцев.

Затем просыпание мозговых клеток началось несколько быстрее, мысли стали задерживаться в голове на более долгие промежутки времени, впечатления об окружающем стали тверже и отчетливее.

Следующим ощутимым, оставшимся у него на всю жизнь впечатлением, был страшный шум и стук в нем самом.

— Как будто паровоз идет в груди, — подумал он.

Но спустя некоторое время он перерешил:

— Это всего только бьется сердце. Повидимому, я был долго без сознания.

Мартынов сделал, как ему показалось, движение рукой, и вновь улетучились проблески его сознания.

Затем он пришел в себя с ощущением голода. Ему страшно хотелось есть, он делал движения конечностями и затем открыл глаза.

Вверху, очень высоко, зеленел красивый сводчатый потолок. Насколько профессор мог видеть, стены тоже были зеленые и вообще все, что у него было перед глазами, было окрашено в зеленый цвет. Из каких-то неведомых источников лился чрезвычайно мягкий свет. Уж не он ли и окрашивал все в цвет выколашивающейся ржи?

Профессор сделал движение рукой: она ему повиновалась легко. То же он проделал и с ногой. Но головы он повернуть не мог: ее удерживал какой-то металлический колпак. К груди его была плотно прижата беловатая металлическая пластинка, от которой шел металлический же шнур.

Затем профессор почувствовал вдруг удивительную легкость в теле, все члены его могли двигаться легко и свободно, голову он тоже мог вертеть по своему желанию.

Он приподнялся.

Сзади его стоял старик с тем самым лицом, которое профессор часто видел во время своего странного состояния.

Грезы кончились, начиналась непонятная действительность.

— Какой странный сот был, — тихо проговорил профессор и сам удивился своему глухому, едва слышному голосу.

Оглянувшись, профессор увидел, что он лежал до сих пор на весьма сложном аппарате в виде кушетки, от которой во многих направлениях шли гибкие металлические провода.

Странный старик с лицом, лишенным всякой растительности, только что снял руку с рычажка у оригинального прибора, который напоминал несколько Уитстонов мостик.

— Это не меня ли он электрическим током будил? — подумал профессор.

На странной кушетке лежала металлическая сетка в форме колпака, от которой тоже шел провод. Профессор решил, что именно этот странный колпак сжимал его голову словно в тисках. Где это он находится? Что это — клиника, больница, лаборатория? А кто этот старик — ассистент, профессор, лаборант?

Мартынов еще раз молча оглядел все: пол, стены, потолок. Странно, нигде не видно ни одного окна, ни одной двери, нет ни одной лампы, а между тем здесь не так уж темно. Свет, следовательно, сюда проникает. Но откуда?

Насколько Мартынов мог заметить, все помещение представляло собой бесконечную амфиладу комнат, разделенных полукруглыми арками. Везде виднелись круглые или восьмиугольные столики с инкрустацией из странного металла, кресла и подобия кушеток, на одной из которых только что лежал профессор. Насколько он мог заметить, в стенах всюду темнели огромные ниши.

По знаку старика Мартынов последовал за ним. Походка этого странного человека была очень неуверенной и нетвердой, он неловко цеплялся одной ногой за другую, казалось, ноги его были лишены костей. Тут только профессор заметил, до чего у этого старика были коротенькие руки, но с необычайно широкими кистями.

Они остановились у одной из ниш. Проводник профессора, попрежнему безмолвный, нашел в полумраке какой-то рычаг, повернул его, и ниша осветилась мягким зеленоватым светом.

Пока рука старика была на рычаге, Мартынов заметил с неприятным ощущением, что между короткими пальцами старика натянута перепонка.

— Весьма любопытный экземпляр, — почему-то вслух подумал Мартынов и с ног до головы оглядел старика. Старик был ниже среднего роста, с массивным торсом, короткими, но толстыми руками и с весьма жиденькими ногами, словно это был последний потомок поколений рахитиков. Лицо было бесстрастно, глаза, очень большие и выпуклые, почти не мигали. Впоследствии профессор имел возможность убедиться, что этот старик хотя и был представителем этого странного ответвления человеческого рода, но далеко не типичным.

— Как вас зовут? — попробовал заговорить профессор.

— Ио, — ответил старик и взял профессора за руку.

Тот быстро ее отдернул: он ощутил прикосновение чего-то холодного и неприятного.

Но старик вновь осторожно взял профессора за руку, а другой рукой провел по его груди и животу, приговаривая каким-то булькающим голосом:

— Ио, ио.

Тут профессор осмотрел себя и заметил, что был совершенно голый; им овладело чувство неловкости, ему даже стало холодно. Профессор подумал: как это странно, что он всего несколько мгновений назад совсем не ощущал холода, а вот, когда увидел себя голым, стал дрожать.

На старике было странное одеяние белесого цвета, шершавое и плотно облегавшее все тело, оставляя открытым только конечности и голову.

Старик нажал рычажок в стене, прямоугольный кусок стены бесшумно ушел вверх и обнаружил такой же формы отверстие. Старик нагнулся и вынул оттуда такое же одеяние, какое было на нем, и подал его профессору, который сейчас же и облачился в него.

Верно, как и ожидал профессор, этот странный наряд был шершавый снаружи, но очень мягкий изнутри. И еще одно странное качество своего наряда заметил профессор: была разница температуры в наружном и внутреннем слое ткани — наружный слой был значительно холоднее внутреннего.

— Странный человек, странная обстановка, — пробормотал профессор.

Вновь двинулся старик, а за ним по его знаку и профессор.

— Где я и что со мной? — в десятый раз думал между тем профессор, шагая за стариком. — Что за удивительное место, что произошло? Или мир изменился, или мыслительный процесс в моей голове проходит странными путями?

Пройдя около десятка комнат, они вновь очутились в одной из ниш. Нажатием одного рычага старик выдвинул из стены столик с плоскими блюдцами и одной чашкой.

— Ии, — сказал старик.

— Благодарю вас, — почему-то по-немецки сказал Мартынов и сразу сел за стол: он догадался, что его хотят накормить.

Он взял с блюдца палочку и начал ее жевать: вкус у нее был слегка горьковатый, от нее отдавало запахом разложения; несмотря на все старания профессора, палочка величиной в два пальца исчезла только через полчаса. Профессор хотел взять еще одну палочку, но старик решительно отодвинул палочку в сторону и указал на чашку.

В чашке оказалась какая-то беловатая жидкость, которая слегка пенилась.

— Уж не кумыс ли? — спросил профессор и залпом выпил содержимое чашки, которое оказалось удивительно вкусным.

— А впрочем, чего я с ним говорю? — пробормотал профессор. — Он, повидимому, меня совсем не понимает. Однако, странно, почему здесь нигде нет ни одной кнопки? Всюду только одни рычаги и рычажки.

И он опять протянул было руку за палочками, но старик взялся за рычаг, и столик исчез в стене.

— Ти, — сказал он.

— «Ти», — повидимому, значит, нельзя, — сказал профессор. — Они полагают, что для меня достаточно этой чепухи... Может быть, для этого рыбо-человека одной палочки достаточно, но я взрослый человек...

Вдруг профессор почувствовал, что его охватывает какое-то сонливое состояние.

Чем это его накормили? Как это он вообще очутился здесь и что с ним будет дальше? Что это за заколдованный дворец? И этот молчаливый старик с почти немигающими глазами — кто он такой? Он неотступно смотрит на профессора и точно изучает его: трогает его волосы, лицо, руки, ноги, с удивлением смотрит на его глаза, которые часто то закрываются, то открываются.

Профессор борется со сном, но, наконец, не выдерживает и погружается в крепкий сон.

Последней мыслью его было:

— Это не человек, это — рыба. Неужели я один в этом Зеленом дворце? Не странно ли, что я не видел здесь ни одной двери? Но какой-нибудь выход есть же здесь...

Зеленый дворец

Кругом царствовал все тот же знакомый зеленый полумрак, когда Мартынов проснулся. Он теперь чувствовал исключительную бодрость и легкость во всем теле.

— Чорт возьми! — обрадовался он. — Будто мне вовсе не пятьдесят, а всего только двадцать пять лет! Однако, во что я наряжен?

Мартынов провел рукой по шершавому кафтану и сразу все вспомнил: странного старика, обед и свой быстрый сон.

Подумать только, что он, весящий около восьмидесяти килю, съел какую-то палочку, моментально уснул и теперь не чувствует ни голода, ни своих пятидесяти пяти лет. Удивительное место, удивительное меню! Однако, чего же сидеть на этой дурацкой кушетке, когда можно поразмять ноги и кстати познакомиться с этим «Зеленым дворцом», как профессор мысленно окрестил это странное здание.

Опять эти бесконечные комнаты, отделенные одна от другой арками, нити и рычаги, рычаги... Приглядевшись пристальнее, Мартынов заметил, что под каждым рычагом есть надпись, но как ни старался он разобрать ее, из этого ничего не выходило.

И удивительное дело: рассматривая эти надписи, он немедленно вспомнил, что на свете все еще существует много языков. Вспомнил, что существуют языки немецкий, французский и много других, но на каком языке он мыслил сам, он сначала долго не мог припомнить.

— Что за чорт! На каком же языке эти надписи под рычагами, желал бы я узнать? А вот, кажется, латинская буква L. Здесь же вот какая-то чепуха. Э-э! Смотри-ка ты: русская фита! Кто бы мог поверить, что она еще сохранилась на свете! Но не ее ли сотню лет назад уничтожили? А, впрочем... Ба!

Профессор вдруг энергично хлопнул себя по лбу. Вспомнил! Он думает несомненно на русском языке. Теперь он в этом убежден. Однако, до какой степени неведомы пути человеческого мышления: увидев одну, давно уничтоженную букву старого русского алфавита, он вспомнил по удивительной ассоциации про свой родной язык. Спустя долгое время он приходил в неописуемое изумление по этому поводу и по поводу сохранности человеческой мысли.

Но какое значение имел этот факт при данных условиях? Все равно это маленькое открытие не разрешало всех его недоумений, и он долго еще должен был бродить ощупью в темноте перед лицом невероятной обстановки и перед последовавшими затем невероятным событиями.

Воспринимая фантастическую действительность как не что, только наполовину существующее, профессор продолжал ходить по анфиладам дворца. Он двигался и двигался, словно это была единственная цель, которую он преследовал, словно хождение могло разрешить все его сомнения.

А неотвязчивые картины, туманные, но почему-то близкие и понятные, лезли в его голову, но исчезали они так быстро, что ни на одной из них он не успевал сосредоточиться.

Изредка он останавливался около какого-нибудь предмета, трогал его и вслух произносил его название, иногда даже целых четыре названия, и сам удивлялся этой странности. По чаще всего он вовсе не знал названия предмета, хотя и знал, что это такое и для какой цели.

А что это за существа глазеют на него? Что им надо? Не узнает ли он чего от них? Но что это за люди? Это не люди, а чорт знает, что такое! В одной из ниш стоят человек пять: лица безволосые, глаза по яблоку, руки короткие, пальцы с перепонками... Или это ему снится? Мыслимы ли такие существа на земле в наши дни? Смотрят на него немигающими глазами, трогают его лицо, особенно бороду, издают невнятные звуки. Что за кошмар! Нет, надо выяснить, где он, что с ним, иначе можно с ума сойти.

Опять арки и комнаты, уходящие в полумрак, опять мягкий зеленый свет. За ним идет толпа любопытных, все в одинаковых шершавых одеяниях, плотно облегающих фигуры и ноги до колен, с голыми руками, на хилых ногах. Рахитики! У многих из них пальцы на руках стянуты перепонкой. Какие уроды!

Профессору стало не по себе.

Но вдруг над головой профессора серебряной мелодической трелью зазвенел колокольчик. Тотчас ему ответили другие, повидимому, такие же колокольчики.

Казалось, эта негромкая трель наполнила собой каждый атом воздуха и неслась отовсюду: сверху, снизу, с боков. Одно время профессору показалось, что это сами стены звенят.

Этот трезвон продолжался не более минуты.

И сейчас же вслед за этим громадный зал начал наполняться странными существами, на первый взгляд очень схожими между собой.

— Несомненно, это мне кажется, — подумал Мартынов, — на самом деле у каждого из них есть свои индивидуальные отличия.

Люди разошлись по нишам; послышался легкий шорох: это тысячи рычажков были приведены в движение. Стены точно живые зашевелились, зашумели, почти моментально автоматически выдвинулись из стен столы, стулья, а вслед затем — горы «палочек», подобных той, что перед сном ел профессор.

— Обед! — сообразил профессор. — Но какая масса людей! Здесь по меньшей мере двадцать тысяч. И в то же время порядок изумительный. Что за сказочная обстановка! Нет, это положительно выше моего понимания...

Вот, повидимому, сидит целая семья: мужчина постарше, два подростка и две женщины. Ну, да, надо полагать, что это женщины, судя по их полным и почему-то совсем открытым грудям. Во всем остальном они похожи на мужчин: та же голова с нестриженными редкими волосами, то же лицо, то же одеяние. Руки и ноги ниже колен обнажены, величина их одинакова как у мужчины, так и у женщины. Одна из женщин держит на руках годовалого ребенка, который тоже усердно сосет «палочку».

Дальше сидит другая семья, а там еще, еще... без конца. Обед проходит молча.

Профессор пошел дальше. За ним устремилась большая толпа любопытных.

— Кто вы, чорт вас подери! — заорал он вдруг.

Странные люди остановились, послышались отдельные восклицания, и затем они медленно разошлись, оставив профессора одного,

Еще пять минут ходьбы, и Мартынов очутился посредине громадного зала с высоким сводчатым потолком. Здесь как будто было светлее. На стенах было нечто, напоминающее живопись: какие-то сцены, отдельные фигуры во весь рост и в полроста, машины, в одном месте была нарисована лужайка, залитая солнечным светом, а на переднем плане смеющаяся девочка с игрушечным аэропланом.

Профессор долго стоял перед этим изображением, и вереница полузнакомых, казалась, давно забытых картин восстала в его просыпавшейся памяти. Ему припоминались то покрытые голубой дымкой земные леса, то темно-синее небо, в необъятных просторах которого реют точками аэропланы и авиэтки... На несколько мгновений представился его воображению пестрый луг, вот такой, какой здесь изображен, залитый ярким солнцем, струящийся кверху воздух... Где он видел все это? И что за странное у него состояние, как будто ему жаль этих мимолетных видений, как будто он никогда больше не увидит их в действительности? А, впрочем, что за глупости! Лучше всего ему последовать своему обычному правилу: познавай вещь не созерцанием, а анализом ее.

Впрочем, откуда это он все знает? Почему в его голове много абстрактных понятий и в то же время ему сейчас вот так трудно вспомнить (мучение!) название предмета, на который можно сесть? А, впрочем, чорт с ним!

Посредине зала было возвышение и на нем темно-красный длинный стол, блестевший от лака, как зеркало, а также несколько темно-красного же цвета стульев.

Отсюда в шести разных направлениях шли такие же «проспекты», по одному из которых сюда пришел профессор. Эти длиннейшие залы мягко терялись в зеленых сумерках.

Но что это за живопись? Неужели эти дикари — а иначе их нельзя назвать — умеют рисовать? Нет, этого не может быть! А, впрочем, что он знает о них? Вот какая-то сцена, как будто какой-то праздник. И странно: нарисованные здесь существа не похожи на обитателей этого дворца. Вот у этого молодца голая нога с здоровенными икрами. Уж этот не был рахитиком во всяком случае. И руки у него как руки: пальцы не стянуты перепонками.

Но не изумительно ли? Во всей зале нет ни одного рисунка, ни одной сцены, где бы было изображено хоть одно насекомое, хоть одно животное.

И вновь по стенам рычажки и рычаги, со многими рядами стульев. Для какой цели этот зал? И чем это облицованы его стены? Розоватый минерал, блестящий, подобно зеркалу, выглядывает в промежутках между картинами, пол выложен плитками такого же минерала. Что за минерал? Повидимому, он однороден и несомненно из породы тяжелых минералов: вот в нем под гладкой поверхностью можно отличить прекрасно образованные кристаллы.

А дверей все-таки нет нигде. Но есть же конец этим дворцовым «проспектам»? Выход из этого заколдованного дворца тоже должен быть...

Профессор долго блуждал по бесконечным залам дворца. По пути ему попадались его обитатели, толпами и в одиночку, все также с хилыми ногами, часть из них с перепончатыми руками, одеты в одинаковые, плотно охватывающие все тело куртки. Несколько раз его внимание останавливали совершенно круглые гладко отполированные башни, вершины которых поднимались, казалось, на недосягаемую высоту. Стенки этих башен сильно дрожали, внутри раздавался сильный гул. Повидимому, башни были полые внутри. Мартынову показалось, что это — гигантские вентиляторы.

Сколько здесь людей? Какое пространство занимает дворец? Чем здесь занимаются? Встречавшиеся ему люди безмолвно глазели на него, изредка только слышались отдельные восклицания.

В одной огромной нише он увидел нечто, похожее на мастерскую. Здесь стоили две машины: одна перерабатывала сероватую массу, которая постепенно превращалась в какую-то плотную ткань, другая ту же ткань отделывала, а из нее выходила точь в точь такая же материя, в которую был наряжен профессор. Около десятка человек суетилось около машин. Машина же складывала готовый материал на маленькую платформу, которая поднятием и опусканием рычага то уходила беззвучно в отверстие в стене, то появлялась вновь, но уже пустая.

— Странный дворец, в котором живут, повидимому, тысячи людей, работают фабрики, мастерские, может быть, заводы, — подумал Мартынов, вновь очутившись в знакомом шестиугольном зале. — Не менее странное молчание господствует здесь, точно это роскошный погреб, а не дворец: молчат люди, молчат машины, молчат стены. Чего-то все-таки здесь нет. Чего же?

Мартынов вдруг обернулся: перед ним стоял уже знакомый старик с косыми глазами. По знаку старика Мартынов послушно последовал за ним.

На положении пленника

Время шло. Не было ни дней, ни ночей, ни тепла, ни холода. Всегда лился сверху мягкий зеленоватый гнет, постоянно стояла ровная температура.

Первоначально вся интеллектуальная жизнь профессора сводилась к восприятию окружающего: он узнавал предметы, их назначение, людей, с которыми встречался. Он был подобен ребенку. Но была и разница между ним и ребенком: всякий раз, когда он узнавал, что за предмет перед ним, в его сознании неизменно вставало сочетание иных звуков, которыми обозначался этот предмет. Таким образом всякая вещь запоминалась ему под двумя или даже несколькими названиями.

Часто против его воли восставали в его памяти картины, которых здесь, во дворце, он не мог видеть. Особенно часто смотрел он на картину в зале с изображением лужайки и девочки. Эта картина казалась ему особенно понятной и именно такие картины часто возникали в его мозгу.

— Я знаю, чего здесь нехватает: красного света, который вот на этой картине, — однажды подумал профессор.

Отсюда начинались его экскурсии в прошлое, сначала, правда, весьма туманные, неясные, но с течением времени образы и картины, когда-то запечатлевшиеся в его памяти, начали вырисовываться рельефнее и отчетливее.

Постепенно он свыкся с мыслью, что окружающая его обстановка — нечто чуждое ему, что он из иного мира.

Особенно часто припоминались ему слова и фразы, за которыми неизменно восставали образы, сцены, картины и которые в то же время были весьма отличны от слов и фраз, которыми обменивались между собой обитатели дворца.

Мартынов с помощью знакомого старика довольно комфортабельно устроился в одной из ниш. Постелью ему служила странная кушетка, обитая не менее странной материей.

Он научился пользоваться рычагами и по своему желанию заставлял кушетку то прятаться в стену, то выходить из нее. Так же выдвигались столы, стулья, пища. По использовании вся мебель нажатием рычага отправлялась на место — в стену, так что обычно в зале совсем не видно было мебели.

В определенное время проходил обед в этом зале, на время сна все ниши тоже переполнялись. Профессор обратил внимание, что для сна сюда сходились главным образом молодые существа обоего пола и никогда не видел здесь детей. Но подростков было много, изредка попадались старики.

Мартынов тщательно изучал язык этих странных обитателей Зеленого дворца. Язык был, по его мнению, слишком беден и на редкость односложен и прост. Он не напоминал ни один из известных профессору языков, как будто лишен был корней и состоял лишь из одних приставок и частиц. Наиболее сложные слова состояли не более как из трех слогов, но большая часть слов была односложна.

Трудно было узнавать профессору отвлеченные понятия, и запас их был у него очень ограничен: то ли их вовсе не было у диковинных существ, то ли ему не хотели их сообщить.

Знакомого старика, оказалось, звали Чоном. Мартынову это показалось странным: не только внешность старика, но и имя его оказывается китайским. Когда Мартынов спросил, не китаец ли Чон, тот с недоумением воззрился на вопрошавшего. Тогда Мартынов принялся объяснять ему, что такое расы и племена, даже коснулся понятия о государстве, но Чон непонимающе смотрел на собеседника и говорил:

— Не понимаю. Здесь живут только гоми.

— А, гоми! Стало быть, обитатели дворца носят это странное название?

С самого начала профессор испытывал большое неудобство от того, что не мог измерять своего времени. Затем он вспомнил, что здесь отсутствовали день и ночь, и подумал, что часы были бы, пожалуй, лишними.

Только, когда он вместе с другими обитателями дворца ложился спать, свет уменьшался; во все остальное время свет был ровен — не слишком яркий, не слишком тусклый. Но сколько часов он спал? Час, два? Или сутки?

Постепенно профессор знакомился с жизнью этого странного жилища. Это жилище было громадно: общая его длина была никак не меньше двух километров, ширина была такая же. По крайней мере, каждый из шести длинных «проспектов», как прозвал профессор длинные залы с бесчисленными нишами, достигал длины одного километра. А самый главный зал, куда сходились все шесть «проспектов»? Он занимал площадь по крайней мере в половину квадратного километра.

Профессор никогда не мог потом припомнить, чтобы он где-нибудь видел подобное грандиозное здание. Это был не дворец, а целый сплошной город в несколько этажей! Жителей в этом дворце было, по мнению профессора, около двухсот тысяч. Так оно впоследствии и оказалось.

Жители Зеленого дворца занимались работой на фабриках и в небольших мастерских. Каждый гоми работал определенное количество времени или на пищевой фабрике, приготовлявшей съедобные «мелки» и питье, или на фабрике по выделке удивительной материи, или смотрел за ходом машин и т. д. Были тут заведения, которые профессор определил, как сборочные цехи, а также ремонтные мастерские, но нигде он не видел ни одной фабрики, ни одного завода, где бы изготовлялись новые части машин или целые машины. Части эти лежали готовыми на складе; они были, повидимому, изготовлены очень давно и теперь понемногу расходовались.

Но чаще всего аборигены дворца ничего не делали и с явным любопытством ходили за профессором. Профессор тоже не чуждался их, подолгу рассматривал их курьезные фигуры, заговаривал с ними, а в голове меж тем неотступно вертелась мысль:

— А интересно бы их анатомировать: нет ли у них также каких-нибудь иных аномалий?.. Череп у них в общем удовлетворителен, но лоб мог бы быть выше...

Никаких школ у гоми, как оказалось, не было, не было никаких книг, и они не знали, что значит читать. При всем том взрослые гоми обладали иногда солидными знаниями в различных научных областях.

Однажды профессор был свидетелем того, как взрослый гоми объяснял четырем подросткам законы сопротивления материалов. Объяснение было довольно удовлетворительное, но подростки явно не понимали своего учителя, что, впрочем, не выводило его из себя.

— Вот каким образом набираются они знаний! — сообразил профессор. — Немногого же можно так достигнуть! А где лаборатории, научные, кабинеты? Нет этого здесь.

И все-таки странный народ! Нравы здесь были весьма просты, гоми ссорились редко и вообще были существами в высшей степени невозмутимыми, как это заметил профессор с самого начала. «Рыбьи нравы», как он выражался, желая высказать этим свое презрение к ним. Мужчины и женщины, как оказалось потом, никогда не жили подолгу вместе. Чаще всего случалось, что женщина покидала своего мужа, но по этому поводу не было ни слез, ни горя, ни отчаяния ни с одной стороны. Вообще гоми никогда не плакали, так же как, положим, никогда и не смеялись.

Когда мужчина и женщина сходились для совместной жизни, они говорили ближайшим соседям, что «идут наверх». «Итти наверх» значило переселиться в верхние этажи, где жили исключительно семейные гоми. Это выражение равносильно было слову «жениться».

Так знакомился профессор с этим странным миром.

Меньше всего нравились профессору «палочки», которые составляли, повидимому, твердую пищу гоми, ибо всегда они неизменно издавали запах, присущий разлагающейся животной ткани. Как изготовлялись эти «палочки»? Что за смесь представляют они собой? Ничего этого профессор не знал, но от этого брезгливость к пище рыбо-людей у него не уменьшалась.

Но случилось так, что любознательность его в этом вопросе однажды была удовлетворена, при чем профессор весьма сожалел об атом.

Однажды гоми, необычайно здорового вида, пришел в нишу к профессору и бесцеремонно потащил его куда-то, ухватив за руку, при этом профессор имел неприятное удовольствие убедиться, что перепончатая лапа гоми обладала, вероятно, силой железных клещей.

— Вот, — буркнул гоми, приведя профессора в большую комнату. — Делай то, что делают другие.

Он добавил еще что-то, но профессор скорее догадался, чем понял, что это «что-то» означало:

— Довольно лодырничать,

В комнате стоял тяжелый запах разложения. Профессор быстро ориентировался: комната представляла собой фабрику тех самых «палочек», которые вызывали такое отвращение у него.

Обязанность профессора заключалась в том, что он вместе с другими людьми разрубал на части туши рыб, главным образом акул, и бросал их в машину. Машина подхватывала начинавшие разлагаться куски и перемалывала их. Что с ними дальше было, профессор так и не видел ни одного разу, да и никогда не пытался этого сделать, ибо боялся увидеть собственными глазами, как из вонючего полуразложившегося теста машина выдавливает «палочки»,

— Хорош шоколад, нечего сказать, — не раз думал профессор. — Так вот он откуда, этот противный запах разложения!

Очевидно, приготовление пищи считалось самым неприятным занятием, ибо работали здесь на редкость хилые и забитые томи, работали тупо, равнодушно, не произнося почти ни одного звука. Только мерный шум машин нарушал молчание, но и он был столь монотонен, что действовал не менее угнетающе, чем молчание людей.

Но самым любопытным здесь было то, что в числе гоми было несколько существ, совершенно непохожих на гоми. В зеленом полумраке их трудно было рассмотреть, но профессор видел, что это были стройные люди с красивыми прямыми ногами и с благородным выражением лица. Профессор пытался заговорить с ними, но ни один из этих странных людей не ответил ему, повидимому, не понимая его. При ближайшем рассматривании их лиц профессор поразился их большой худобой. Похоже было на то, что этих людей не сытно кормили.

— Это пленные — рабы, — подумал как-то профессор. — Такие же, как, положим, и я сам. Повидимому, из меня тоже решили сделать вьючное животное. Ах, эти проклятые твари!

Но любопытство ученого взяло верх над его настроениями, и, как ни тяжело было работать на этой фабрике, он начал делать попытки узнать, откуда берутся рыбьи туши. Рабочие неизменно доставали их из небольшого бассейна, наполненного грязно-бурой водой, но как мертвые рыбы попадали туда, профессор не знал, а меж тем часто случалось, что в бассейне не оставалось ни одной туши, и тогда машины приостанавливались и люди расходились. Но на другой день (по крайней мере, часов через двадцать, как заметил профессор) бассейн неизменно заключал в себе рыб.

Однажды профессор пришел сюда на несколько часов раньше обыкновенного. В комнате слышался шум от падающей воды. Вглядевшись пристальнее, профессор увидел круглое отверстие на высоте двух метров над бассейном; из отверстия лилась вода. Вдруг вода забурлила и вслед за тем, блеснув чешуей, из темного отверстия в бассейн шлепнулась большая туша рыбы. Затем опять полилась тоненькая струйка воды и через минуту — новая туша.

Откуда-то давно пойманные рыбы вталкивались сюда, повидимому, струей воды или сжатым воздухом. Но откуда?

Люди-рыбы

Нельзя сказать, чтобы профессору нравилась роль мясника, но то, что он наблюдал, было столь интересно, что ради этого стоило потерпеть.

В свободное время он любил бродить по дворцу, тем более, что в этом ему никто не чинил препятствий. Во время одной из таких прогулок он натолкнулся на любопытную картину. Когда он стоял в одной узенькой нише, послышался вдруг топот босых ног, и вслед затем мимо него прошли гоми. Они шли по четыре человека в ряд. Каждый крайний в ряду нес в руках желтую палочку длиной в полметра, а другие несли какие-то мешки. С одежды этих гоми стекала вода.

— Это шествие рыбо-людей похоже на возвращение дикарей из военного набега, — прошептал профессор. — Но почему они все мокрые? Их тут по крайней мере около тысячи.

Из одного мешка нечаянно выпал круглый шарик и покатился к ногам профессора. Когда прошел последний ряд гоми, профессор поднял шарик. Он был светло-коричневого цвета и издавал приятный ароматичный запах. Профессор не мог впоследствии объяснить, как это произошло, но вдруг он начал этот шарик есть. Шарик оказался на редкость вкусным и питательным и нисколько не напоминал вонючие «палочки», которыми профессор пробавлялся до сих пор.

— Еще одна загадка, — вслух заметил он. — Какие-то шарики... Повидимому, те мешки, которые несли гоми, были наполнены этими шариками. Но сами гоми не умеют приготовлять этих шариков, поэтому, если мое предположение о военном набеге верно, то эти перепончаторукие твари где-то произвели грабеж и принесли с собой странные плоды. Хотя какие это плоды? Нет, шарики, похоже, искусственного происхождения.

Как бы то ни было, любопытство профессора было возбуждено до крайних пределов. Где были гоми? Чем объяснить их шествие рядами? Что за палочки были у каждого в ряду? Не был ли это военный отряд? Какова социальная организация у гоми вообще?

Надо было все это так или иначе вырешить. Теперь профессору показалось, что работа на пищевой фабрике не будет столь тяжела: как же, ведь ему предстоит освещение ряда исключительной важности вопросов, которые не могут не интересовать культурное человечество!

Обозрение того коридора, из которого вышел виденный профессором отряд гоми, ничего ему не дало. Оставалась надежда на Чона, который, казалось, благоволил к профессору, но и он в ответ на настойчивые расспросы и предположения профессора ограничился ответом:

— Гоми вынуждены искать себе пропитание часто далеко от своих жилищ.

Повидимому, придется ему самому разбираться во всем. Ну, что же, в таком случае он подумает, что все это значит и где он. Если все, что он видел до сих пор, не сон (а всего вероятнее, что это не сон), то несомненно, что он живет в исключительные времена. Может быть, он на другой планете? Нет, это предположение, разумеется, абсурдно... Однако что же это за странный мир, в котором судьба заставила его играть столь презренную роль — роль обыкновенного мясника?

Он долго и сосредоточенно думал. Глубокие складки изрезали его лоб, глаза ушли.

— Нет, это выше моих сил, — пробормотал он. — Не могу... Тогда начнем с того, что мы имеем перед глазами. Может быть это даст мне ключ к разгадке тайны. Странный заколдованный дворец невиданной мной архитектуры. Обстановка его слишком далека от места и времени, которые живут в моем воображении. Значит, этот дворец — один из неведомых уголков земли. Сюда не только ученый, но даже простой смертный, может быть, не заглядывал от сотворения мира. Может быть, люди эти представляют собой особый вид отряда приматов? Не от них ли берут свое начало люди и обезьяны? А вдруг именно мне суждено разрешить мучительную загадку о происхождении человечества?

Мартынов даже вдруг поднялся от такой мысли и радостно уставился в полированную стену своей ниши.

Нет, ему положительно надо познакомиться со странными насельниками этого дворца. Да, только они ему могут дать ответ на ряд мучительных вопросов. Правда и то, что гоми уклонялись от тесного общения с ним, но другого выхода не было. Может быть, случай поможет ему.

Понемногу прошлое начало воскресать в его памяти, он вспомнил множество людей того мира, из которого он оказался каким-то образом исторгнутым, давно забытые имена и названия, и чем дальше, тем более чуждым казался ему этот странный мир, этот неизведанный еще уголок земли.

Правда, все прошлое приходило ему на память урывками, беспорядочно, в памяти зияли, профессор это чувствовал, громадные пробелы, но таинственная мыслительная работа все же делала свое дело. В конце концов он отчетливо поставил себе вопросы: что это за Зеленый дворец, в котором он находится, что за существа населяющие его люди и что такое он сам?

Он отчетливо помнил только одно: он был профессором, у него были ученики, он вел исследовательские работы. Но где, при каких обстоятельствах это происходило, что за работы он вел, этого он не мог припомнить. Странно, он даже долго не мог припомнить свое собственное имя, но твердо знал, что он вовсе не Токи, как его звали в Зеленом дворце.

Однажды профессор забрел в самый отдаленный, как ему показалось, угол дворца. Неожиданно перед ним раздвинулась стена, и в образовавшееся отверстие вошло около трех-четырех десятков молчаливых, сосредоточенных людей. Все это, судя по росту, были, очевидно, дети, но среди них не было того оживления и шума, которые привык профессор видеть среди обыкновенных детей.

Когда толпа детей скрылась, профессор сделал попытку открыть отверстие, через которое они вошли. Он трогал рычаги, шарил, нажимал на стену, но все безрезультатно. Случайно, как ему показалось, он задел что-то ногой, и тут же перед ним открылось, наконец, отверстие, и он смело шагнул в него. Не оглядываясь, пошел он по узкому коридору. Чувствовалось, что коридор слегка покат и извилист. Затем он начал подниматься вверх. Профессор плутал по коридору, заворачивал, шел назад и вперед и в конце концов, сильно запыхавшись, очутился на ярко освещенной площадке. Свет, как и всюду в этом дворце, шел сверху. Площадка с той стороны, откуда поднялся профессор, ограничивалась темной стеной, а с другой окаймлялась зеленоватым, казалось, прозрачным барьером. Площадка эта напоминала веранду с темной крышей. Мартынов сделал несколько шагов и стукнулся лбом о барьер, за которым начиналась какая-то странная зеленовато-темная среда. Что там дальше? Опять новый «проспект»? Или что-нибудь иное? Но что это? Как будто там дрожат и двигаются тени... Вот они ближе, ближе, становятся яснее и рельефней.

Да, теперь это для него не подлежит сомнению: это все те же рыбы-люди, обитатели Зеленого дворца. Но не странно ли, что профессор видит только их головы? Ах, нет, вон изредка мелькает позади каждой головы и туловище. Похоже, как будто они лежат и лежа двигаются прямо на профессора. Да, вот теперь видно, как они «загребают» руками, как это делают ящерицы в время бега. Всего видны четыре головы.

Профессор протер глаза, но люди двигались на него непонятным образом, словно по воздуху. Когда они придвинулись довольно близко, профессор заметил, что у каждого из них на носу прикреплен небольшой аппаратик. Рот также закрывался им.

— Намордник! — не мог удержаться Мартынов. — Собачий намордник! Может быть, эти несчастные кусаются, поэтому им закрыли рот...

Вдруг этот странный квартет круто, под прямым углом повернул, и пораженный до ужаса профессор увидел, что четыре человека, вытянувшись в горизонтальной плоскости, шевеля слегка сжатыми вместе ногами и загребая руками, медленно «прошли» мимо него и скрылись в зеленоватой мгле.

— Плывут! — прошептал профессор. — Ясно, они плывут! Значит, за этой стеной вода?! Ведь плавать можно только в воде!

Разноречивые мысли вихрем закружились у него в голове, он долго не мог сосредоточиться, ибо очевидность казалась ему черезчур нелепой. Казалось сначала, что или он сам лишился рассудка и все, что он видит, — пляска больного воображения, картина с Броккенской горы, или все окружающее сошло с ума, лишилось своей твердой основы, перевернулось вверх дном. Где хаос: у него в голове или в природе?

Медленно начал профессор припоминать и сопоставлять, У очень многих из этих тварей перепончатые руки. Откуда этот признак, свойственный только существам плавающим? Повидимому, он выработался у этих насельников Зеленого дворца в течение длинного ряда поколений путем приспособления: здоровой перепончатой и широкой лапой легче загребать при... плавании?! Да, именно при плавании, а не при лазаньи и беге. Плавать также помогают ноги, которые могут складываться в виде... чего? Неужели «хвоста»? Да, именно в виде рыбьего хвоста. Как ловко эти балбесы работают своим «хвостом»! Именно потому ноги их слабы при ходьбе: они приспособлены больше для плавания, чем для ходьбы. А большие, немигающие глаза? Не покрыты ли они особой прозрачной перепонкой, как у рыб?

Да, теперь несомненно: это — изумительная порода людей, ветвь человеческого рода, это — рыбы-люди.

Но что же из этого следует? Конечно, сходство этих существ с рыбами не случайное, оно явилось в результате жизни многочисленных поколений в воде.

У профессора при этой мысли мелькнула в голове чудовищная, жуткая догадка:

— Не в воде, не в океане ли он?

Он постарался отогнать от себя эту мысль, но неумолимые факты вновь и вновь доказывали ее непреложность. В самом деле, он до сих пор еще не видел солнечного света, не видел смены дня и ночи, всюду господствовал странный покой.

Значит, этот зеленый дворец подводный?! Может ли это быть? А почему бы нет? Откуда бы знать об этом человечеству? Оно занято вечной распрей, убийствами, войнами, между тем океанские пучины все еще не исследованы, даже и малодоступны для исследований. Возможно, что где-нибудь в глубинах Тихого океана и живет это ответвление человеческого рода.

Так рассуждал профессор, неподвижно уставившись в сказочную бескрайнюю, казалось, темноту.

Но каким образом он сам попал сюда? При всем напряжении памяти ему удалось восстановить в своем воображении многочисленные здания неведомого «дворца», вернее, целые дворцы, залитые ярким светом, темный длинный туннель, по которому на него несется страшное белесое облако. Туннель и облако — вот что он отчетливо мог припомнить.