ЗАПИСКИ ИЗБАЧА-КРЕСТЬЯНИНА

ПОД РЕДАКЦИЕЙ И С ПРЕДИСЛОВИЕМ

Р. АКУЛЬШИНА

Предисловие

Это вторая книжка тов. Бородина -- продолжение первой: "У ленинградских и московских рабочих".

В подробном и длинном предисловии книжка не нуждается. Ее необходимость очевидна. Крестьяне хотят знать правду о жизни рабочих. И эта правда, сказанная крестьянином, а не навязанная досужими писаками, будет впитана в сознание деревни, как воздух в легкие.

Мне много раз приходилось беседовать по деревням о рабочем и крестьянине. Это самый больной деревенский вопрос, несмотря на то, что лозунг смычки осуществляется уже не один год и Республика наша -- рабоче-крестьянская.

Что слышит от крестьян всякий приезжающий из города в деревню?

-- "Рабочие блаженствуют, а крестьяне страдают".

О том, как волновали эти разговоры т. Бородина, он подробно говорит в первой книжке. Они не давали ему покоя. И вот он решается на трудное дело: без всяких средств отправляется в длинное путешествие по рабочим местам Советской Республики.

Рабочие всюду встречают его. как дорогого гостя, рассказывают о своей жизни, показывают свою работу.

Не легка работа на фабриках и заводах.

Еще труднее она в подземельи, в шахтах.

Откровенно и просто пишет тов. Бородин о том, что видел, и можно быть уверенным, что на эту книжечку, как и на первую, горячо откликнутся массы глухих деревень.

Р. Акульшин.

Дорогим товарищам-избачам

посвящает Автор

Степи донецкие

Широким холстом развернулись донецкие степи. Скургузились, как старые овчины.

Будто на старости лет лицо земли морщины избороздили. Слезятся морщины весенними ручьями, умываются недолговечными, шумными степными речками, а летом пересохнут -- синице напиться негде. Хорошо,-- в прудах воду берегут, а то бы беда.

Когда-то степи зелеными коврами ковылей одевались, искрами разноцветными сверкали цветы на зеленом океане трав. В далекую старину приволье лугов манило орды кочевников. Паслись в долинах несчетные табуны скота.

По разломам, водоразделам, степей пролегали дороги древних народов.

Полчища хозар, печенегов и половцев черными саранчевыми тучами двигались на запад и север.

В жестоких схватках диких орд с предками -- славянами -- алой кровью обливались зеленые просторы, сабли звенели, жужжали стрелы.

Знаменитая битва на Калке (Кальмиус) с татарами 700 лет назад разыгралась на этих полях.

Поросла быльем старина. Только грустные могильные курганы остались. То выстроившись в ряд, то столпившись, как стадо овец, молчаливо говорят они о прошлом.

Напоминают о былых схватках храбрых витязей и славных богатырей.

Понастроены заводы на костях былинных героев, шахты нарыты кругом.

Говорят рабочие:

-- В Донбассе, брат, вся земля на подпорках подрыта и стойками подперта.

Сверху вниз, снизу вверх снует рабочий, копошится под землей в поисках огненного корма для городов, фабрик и заводов.

Как живет здесь рабочий, как и в каких условиях работает над добычей "черного золота", узнаем сейчас.

Кроторойники

Свисток. Семафор. Станция. Приехали. Вот и сердце Донбасса -- Сталино.

Город плачущих домн, где слезинки -- металл расплавленный. Трубы и трубы кругом, как после пожара в тайге, обнаженные стволы дерев. Дымятся верхушки стволов. Облаками гари, черной пеленой окутывает дым небо и землю. Багрово-красным, неподвижным кажется за дымовыми тучами солнце.

Паутины проволоки протянулись от одних стволов к другим. Скована земля стальными нитями железных дорог.

Налево поезд, черной змеей, извиваясь, шипит и ползет куда-то. Неустанные гонцы-автомобили бегут степями, по шоссейным дорогам. Тут и там, выше труб, выше каменных стволов, лезут высоченные сопки -- пирамиды. Это -- целые горы щебня и земли, что достается из шахт вместе с каменным углем. Где такая гора, там непременно и старая шахта. Уголь увезли, а гора, как могильный холм, будет служить вечным памятником исчерпанного богатства.

Как в степи кроторойники -- кучи земли кругом.

Будем знакомиться с теми норами, что нарыл не крот, а терпеливый труженик -- рабочий.

Подойдем к одной из многочисленных нор, осмотрим ее снаружи, потом попробуем спуститься в глубину норы и поглядеть, что там делается. Что и как.

Вот шахта.

"Новая Смолянка"

Закат солнца сквозь дымовые облака и пылинки сажи причудливо горит багровым пламенем. Направо -- шахта в зелени лиственных дерев. На старых постройках тонкая угольная пыль, воздух пропитан запахами кокса и угля. Все кругом выглядит мрачным. Питьевая вода отзывается каким-то маслом.

Щемит сердце от глухого гула и вертящихся колес на шахте. Идешь по земле и думаешь: под твоими ногами работают люди.

Тридцать с лишним лет прожил я в непроходимых лесах тайги {Тайга -- непроходимый сибирский лес.}, тридцать с лишним лет зимою и летом слушал ее тоскливый шум, навевающий безысходную грусть... И вот теперь, когда меня, как желанного гостя, приветствуют фабричные трубы советской страну, как не вспомнить о суровой колыбели, взлелеявшей меня, сибиряка, однообразными шумами тайги, лютыми морозами, разбушевавшимися метелями...

Шумят колеса на шахте. Но как непохож этот шум на унылые вздохи тайги.

Неподалеку заканчиваются новые домики для рабочих. Всех рабочих 2893, да служащих 76, всего без малого 3000 человек.

Как "Новая Смолянка", так и другие каменноугольные предприятия объединены в Сталинском округе в девять рудоуправлений, входящих в свою очередь в состав двух крупных трестов: Югостали (два рудоуправления) и Донугля (семь).

В 1924 -- 25 г. в Сталинском округе добыли всего 4,292 тысячи тонн каменного угля, немного больше, чем требовалось по заданию. (В тонне почти 61 пуд. Значит добыли за 1924 -- 25 г.г. почти 260 миллионов пудов).

Спуск в шахту

Глубока "Новая Смолянка". Это одна из крупных и глубоких шахт СССР. Говорят, по глубине (700 метров) она третья в мире. По уклонам, в забоях до 800 метров доходит.

Начинена газами шахта. Страшнее всего гремучий.

От одной спички могут взлететь на воздух громадные сооружения. Был тут один раз случай, когда от взрыва даже крышу над стволом шахты сорвало. Это вон ту, где колеса вертятся. Большие могут быть убытки и жертвы. Спуск в шахту -- в помещении под колесами. Зияющая дыра ствола отгорожена железной решеткой. Как будто громадный колодезь перед твоими глазам. Взглянешь туда и жуть охватывает, ничего не видно внизу. Темная бездна. Лучи света туда не проходят. По стволу колодца двигаются две клети -- два узких ящика. Снизу под ними букеты (баки) для воды, каждый на 3000 литров (250 ведер). Одновременно одна клеть шахтой выплевывается, другая проглатывается. Прикреплена клеть к стальным канатам, ползут канаты через колеса, и на вал накручиваются. Вал большой, большой. Машина в тысячу лошадиных сил поворачивает его. С одного конца вала канат сматывается, на другой в то же время наматывается. Стволов-спусков в шахту два. Клети поднимают четыре вагонетки, т.-е. 280 пудов угля. Сама клеть весит 250 пудов с гаком. Значит, больше полтысячи пудов поднимается по стволу.

Дзинь, дзинь, дзинь и клеть пошла в бездну. Но вот из черной пасти вылетает вторая, и тащит за собою 250 ведер воды.

Поднялась кверху, зацепилась за рычаг, крышка открылась, и вода рекой с ревом полилась в жолоб. Воду из шахты не выкачивают, а вывозят в этих баках. Много воды внизу, постоянно прибывает она то снизу, то из боковых коридоров, то со стен ствола-колодца.

Вот подходят с фонариками чумазые рабочие. Фонари у них сильным движением воздуха из трубы, тут же около спуска, "отдувают", чтобы узнать исправны ли. Мигает огонь -- не годен фонарь. Здесь строго за этим следят. Неисправный фонарь -- погибель шахтеру. В мокрую железную клеть-ящик заходят группами рабочие, дверцы захлопываются дзинь, дзинь, дзинь, дзинь, и клеть, качнувшись слегка, заскользила вниз. Все скорее и скорее летит она в бездну, да что там летит -- -камнем падает в пасть черной глотки. Кажется, что клеть падает раньше тебя, а ты летишь за ней вслед.

Вот как-бы толчок какой-то, и ты чувствуешь, что клеть стрелой помчалась наверх, но это только кажется, это обман чувств от разности давления воздуха. Клеть попрежнему валится с такой же быстротой в недра земли. Чтобы представить глубину ствола, надо обратить внимание на высоту облаков. В дождливую погоду они плывут приблизительно на высоте 850 метров над землей. Глубина шахты тоже около этого.

Как будто с облаков срываешься на дно шахты. Молча летят рабочие вниз. Тут не до шуток. Оборвется клеть, никогда больше не увидишь белого света. Недавно был несчастный случай на шахте "Иван" в 18 верстах от Сталино. Сели в клеть вместе с грузом восемь человек рабочих. Сигнальщик-ротозей по ошибке дал сигнал из шахты не на людей, а на груз. Сигналы даются разные: для груза, воды и людей. Людей немного тише поднимают, а груз сильнее. Машина и рванула. Канат был старый, а клеть с грузом. Поехали. Когда клеть была почти наверху, канат лопнул и клеть камнем ухнула в бездну шахты. Четверо рабочих не увидели больше родных. Куски измятого мяса похоронили несчастные жены и дети. Четверо искалечилось, тоже будут не люди. Кому ногу, кому руку оторвало.

Вот и наша клеть ко дну полетела. Каких-нибудь две минуты скользила она вниз. Перед самым дном все больше замедляла она движенье. Вот мелькнул один проход, это уже выработанный участок. В середине колодца кромешная тьма. Если бы не лампочка -- рядом товарища не увидать. У конца пути слабый свет снизу. Тише, стоп. Вот и вход в адские обители, боковые коридоры. Сигнальщик в непромокаемом костюме, черный, как монах-затворник, в капюшоне, подошел и сверкает равнодушными глазами. Открыл клеть, а вода сверху хлещет, как из ведра, ливнем, потоками по стенам колодца падает на ящик и вниз. Колодезь идет глубже тех катакомб, где мы высадились, саженей на 15 -- 20. Там собирается вся вода из шахты. У входа в шахту ярко светит электрический свет. По воде бегут с угрюмыми лицами рабочие, а тут вагонетки одна за другой с помощью электричества по бесконечному канату тянутся со всей шахты к стволу. Мрачны, сыры и темны проходы шахты. Под ногами хлюпает грязь, как в осеннюю непогодную ночь. Воздуху нет. Он подается сверху по трубе, которая идет возле ствола. В подземных коридорах дует сильный ветер, а проходов тут -- конца нет. Все темные, глухие, электричество только около ствола, около машин и еще в некоторых важных местах. Все остальное во мгле. Лампочка чуть мигает. Хрипят вагонетки. Звякают, лязгают глухо, звуки родятся и тут же умирают.

-- Эй, берегись, вагонетки идут, -- кричит из тьмы рабочий.

С хрипом ползут они... Вглядываюсь и вижу -- кто-то измазанный. Ранен. Пришибло сверху камнем по голове, ждет, когда поднимут и отвезут в больницу. Часты здесь несчастные случаи. Где-нибудь ступил неосторожно, задели лохмотья одежды за вагонетку и кончено, как будто и не жил на свете.

Какие длинные проходы! Километра по три, по четыре, продольные и поперечные.

Снова мысли о тайге непрошенно в голову лезут. Никогда я не думал прежде об изнурительности труда шахтера. Непроходимая тайга пленом казалась... А вот сейчас -- в темных, грязных коридорах песней колыбельной представляется мне шум столетних сосен под белою пылью метелей...

По стенам все деревянные столбики, столбики, один возле другого, а сверху слеги, чтоб не осыпалась земля. Иди и зорче оглядывайся. Местами крепи прогнили. Слеги изогнулись, камни висят, выпучились. Не доглядел и -- хлоп головой о выступ. Гляди и под ноги, а то запнешься. По низким проходам, нужно идти скорчившись в три погибели, а в гору еще тяжелее подниматься, да и душно. Чем дальше от ствола, тем меньше воздуха. Он расходится по всем ходам, насыщает забои (забой -- место в котором рабочий киркой выбивает уголь) через маленькие трубы, проложенные по четырехугольным каналам. По этим ходам уж совсем никак нельзя идти, можно только на карачках ползти. Ползет туда рабочий, разбивает камни, откапывает глину, ставит маленькие столбики -- подпорки и доски сверху. Обратно раком выползает. Повернуться нельзя, можно только пятиться. Нагреб, наколупал камня и, как крот, лапами, ногами и руками выгребает его оттуда. На лопате или на санках, пятясь задом, нужно тянуть груз десятки сажен. Мышиные норы, а человек -- крыса. Земля и камень в темной бездне тепленькие, как будто на печке отогревались. Чем глубже, тем теплее земля. А на глубине десятков верст камни и глина растоплены, как руда в домне, или сало в поварешке.

Забой

Вот проход к забоям, низкий, сырой. Свеже-выбранная земля только что подперта стойками. Тут аршинный слой угля. Сидят трое полуголых, черных, как арапы, рабочих. Чахлые лица обливаются потом. Глаза мутны от пыли, налиты кровью. На пот оседает угольная пыль, ест тело. Штаны и лапти в грязи. Воздуху мало, жара. Удушливый, пропитанный вредными газами, воздух давит легкие. Кровь чугунной бадьей бьет в виски. Кирки зловеще сверкают при слабом свете трех маленьких, как лампадки, фонарей.

Про эти ужасы слышал я там, наверху песню местного рабочего -- поэта:

В шахте

Сто сажен с лишним под землей.

Двенадцать верст могилы ходы...

Порой --

Треск скреп над головой,

И падает кусок породы.

Квершлаг и штрек 1),

Вот и забой.

На четвереньках проползли...

-- Эй, берегись, над головой

Надтреснут пласт земли!

Пахом-забойщик весь нагой,

С размаха бьет киркой в пласты,

А смерть кричит над головой:

-- Иль я, иль ты!

Не трусь, Пахом!

Что есть силы, выбивай кайлом червонцы!

Ведь из этой глубокой кромешной могилы

Выйдут наверх кусочки солнца.

1) Штрек -- подземная галлерея, которая не выходит на земную поверхность. Квершлаг -- галлерея, соединяющая шахту со штреком.

Опасности

Спускается рабочий в шахту, будет бродить десятки верст под землей, а выйдет ли он оттуда, трудно сказать. Везде его ждет либо смерть, либо увечье. Может клеть оборваться, что не редкость для шахты. Может обвал случиться, вагонетка налететь, газы задушить отравой. Притулится иногда рабочий вздремнуть, а газ - угар одурманит голову -- уснет рабочий, но уже не проснется никогда. Нет такого дня, чтоб кто-нибудь не пострадал из этой черной подземной армии. То обожгло, то ранило, а то и совсем прикончило. Вот как воспевает шахтерскую жизнь шахтер тов. П. Гонтеревский:

Девять

Девять ударов сигнала --

Вниз опустилася клеть,

В шахте кого-то не стало,

Кто-то пришел умереть.

В душном и тесном забое,

Кровля обрушилась вдруг.

Кончено... Умерло двое,

Третьему -- только испуг.

Вывезли трупы, свалили

Тут же вблизи, у ствола.

Жены пришли, голосили.

Каждая бога звала.

После два гроба досчатых,

Алые брызги знамен,

Вздохи друзей бородатых,

Музыки траурный звон.

Яма. Пришли. Опустили.

Так же, как всех, как всегда...

Воинов двух схоронили,

Рати железной труда.

Только и есть друзья у шахтера -- лампа и двери в проходах. Лампа освещает путь, двери дают доступ воздуху в шахту. Не будь дверей, неправильно бы распределился воздух, не попал бы в забои. Куда надо, туда и пускают двери струю воздуха. Пройдя все проходы продольные и поперечные, он растекается по трубам в забои. Из забоев он снова собирается в большие проходы, наконец идет к другому стволу, где уже машиной вытягивается наверх. Нездоровый этот воздух, с примесью газов и угольной пыли. Сердце и виски колотятся, когда долго им дышишь, а рабочий не вылезает из шахты по восемь часов. Лампа хороший друг, но и опасный враг. Попортилась лампа в забоях, с минуты на минуту жди взрыва гремучего газа или угольной пыли.

Газы

Газ с шипеньем выходит из угля и породы. То он клохчет наседкой, то цыплятами пискает, бормочет каликой перехожим, уркает голубем, журчит, как ручеек. Разными звуками газа оглашается подземелье. Один старый рабочий, проработавший тридцать лет под землей, спрашивал меня:

-- Ты знаешь, что это здесь шипит и хрюкает? Поди, думаешь -- черти?

-- Да, похоже на чертей...

-- Деревенщина... Известно, -- смеется рабочий пыльным скомканным смехом, -- нашел тут чертей... Всю землю насквозь пророй, не найдешь. Это только попы в золотых алтарях выдумывают всякую чепуху. Им там с Христовой кровью не так, как нам с углем. Им не душно. У нас тут, брат, не Христова, а человечья кровь течет. Видел протащили человека с проломанной головой? Чу, слышишь? это газ шипит. Новички, что приходят сюда, сначала боятся в далеких забоях в одиночку. Он ведь, этот газ, бывает еще и шибко вредный. Чуть чего, и задохнешься совсем. Так-то вот пошли мы с одним новичком в забои, от ствола за три километра. Я залез в проход для воздуха, проверить не завалился ли, а новичок-то и остался в забое один. Услышал рокотанье газа, причитанья на разные голоса и почудилось ему будто где-то в земле плачет и стонет засыпанный живой человек, стонет, а вылезти не может, умирает. У нас, ведь, так бывает. Да ты чего глаза-то пучишь? Вот мы сидим, а там где-нибудь рухнут подпорки, аль взрыв, -- засыпало, вот и готово. Воздух не пошел, и крышка. Считай минуты жизни своей.

-- Тебя засыпало когда-нибудь?

-- А ты думаешь, за тридцать лет под землей обойдешься без этого? Все бывало. Ну, вот, слушай дальше. Парень -- от этот и схлыздил, струсил, значит... А газ все стонет. Я што-то замешкался. Парень и подумай, что это меня завалило, и душа моя воет жалобно. Ей ведь тоже из шахты не вылезти. Попробуй-ка версту сквозь землю пролезть.

Слушатели и я засмеялись, а старик продолжал:

-- Испугался новичок, задрожал, как осиновый лист, да тягу из забоя. Впопыхах за что-то спотыкнулся, хлоп -- и лампа пополам. Тьма. Ползет во тьме, а хода еще не знает хорошенько. Забрался в тупик. Сидит и воет. Я вылез, гляжу нету Фомки, только чуть слышу, как он пищит где то, словно придавленный хомяк. Что, думаю, с ним? И я то испугался. Думаю, пришибло холеру. Пришел, смотрю -- дрожит, меня даже не узнает. -- Чего это ты хлипаешь? -- Так и так... Мне, говорит, почудилось, будто покойники причитают, стонут. Я креститься, они все стонут. Я крест на шее целовать, они все стонут. Христос воскрес, аллилую читаю, а они еще хуже, в разных местах, на разные голоса Лазаря запели. Ну, думаю, теперь мне карачун пришел. Тебя нет. Лампу сломал. Часа два я, наверно, прожил бы, не больше. Умер, аль бы с ума сошел. Почему, дядя, крест-от не помогает? Я его весь исцеловал, изгрыз даже. -- Дурак ты, -- я ему говорю,-- эта побрякушка только старухам вашим помогает, у нас, брат, не открестишься, дудки. Рассказал я ему, откуда этот газ, и почему он так шипит. Ты ведь тоже, поди, не знаешь?

-- Нет, не знаю.

-- Это все по науке выходит. Поглядико-сь на уголь-то.

Рабочий поднес к фонарю кусок угля.

-- Видишь жилки? Откуда же, мой милый, эти жилки произошли? А все от них же, от листьев, вообще от всякой растительности. Мы целые окаменелые стволы выкапываем иногда. Здесь лес был первобытный, потом земля осела, все залилось водой. Деревья замыло, затянуло песком и глиной. Песок и глина слежались, получился щебень, известняк. Деревья окаменели, а воздух, какой был в них, газом стал. Выйти ему некуда наверх, глина не пропускает, вот и был он пленником миллионы лет. Сжат крепко. После море ушло в другие ямы, а здесь, на земле, стало сухо. Теперь вот он сквозь щели и лезет, и шипит всякими голосами.

-- Неужели миллионы лет прошло с тех пор, как росли эти деревья?

-- Вестимо дело, не семь тысяч, как у вас в библии рассказывается. Рази скоро таку толщину песком затянуло? Много ли на дне моря осядет за год мути, что нанесет весной река? Тоньше, чем бумажный лист. Здесь вот над нами земли 800 метров с гаком, это чуть ни верста. Посчитай, сколько тут листов бумажных уложится. Правда хорошая книга? Это наша рабочая библия. Она вернее на деле показывает, сколько лет существует земля, и есть-ли черти в земле. Вот и тот трусишка, про которого я рассказывал, теперь тоже не верит ничему. Теперь для него нипочем причитанье этого газа. Он знает, что и отчего. Но, когда мы не знаем, нам все кажется страшным. Когда кажется, мы крестимся, а нет чтобы толком узнать, в чем дело? Когда все разузнаешь, самому смешно, как мог в такую чепуху верить.

Крест свой, что целовал тогда, парень давно в соседнюю старую шахту закинул.

Рабочему и крестьянину не вера в бога, а наука и техника помогут добиться лучшей жизни.

Я вот на старости лет, а все-таки учиться начал. У нас много стариков учится.

Старик поковырял киркой уголь и, выпрямившись, гордо обвел нас всех полуслепыми глазами.

-- Мужики вот ваши все стонут, -- начал другой, рядом сидевший, мускулистый, тоже с мутными глазами, рабочий.-- Чево, дескать, рабочие' низашто деньги получают?! Восемь часов порылся и ходит барином. Едят наш хлеб. А стяни-ко вот кожан-то, да голый возьми и потыркай этой кайлой восемь часов, да потаскай на своих четырках санки с углем по забою до вагонеток. Нечего сказать... Завидная жизнь... За месяц-то выгонишь рублей сорок, сорок пять. Простые рабочие еще дешевле работают. Хуже свиньи уваляешься, измокнешь до костей. Вылезешь, домой идти не можешь. Ветром качает, глаза на свет не глядет. -- С горечью вздохнул рабочий.

Шахтер Михаил Донбасский такую песнь сложил про рабочих-забойщиков:

Забойщик

Глубоко под землей тридцать кругленьких лет

Добывает он золото черное.

Тяжело. Оттого-то и волос уж сед.

Оттого-то здоровье надорвано.

Но в руках обушек стиснут крепко еще --

Не настало для отдыха времячко: --

Этак годика два порублю. Ничего!

Подождет еще старости бремячко.

С ним всегда неразлучны топор, обушек,

И лопата и лампа рудничная.

Он в забое зубком забирает "конек",

Что машина твоя заграничная.

А окончив работу, спешит "на гора".

Вечер, солнышко скрылось за лесом.

В клубе книги, газеты и в шашки игра,

А не то -- кинофильма, иль пьеса.

Врубовая машина

В главных проходах шахты установлена врубовая машина. Толкачем пробивает она щели и уж после нее рабочие орудуют киркой. Электричество двигает машину. Надавит кнопку рабочий, и тысячи ударов затараторят в минуту. Киркой столько не сделаешь. Десятки рабочих не могут щели кирками пробить. А машиной -- в минуту. Пробило щель, а там и киркой отбивать не трудно.

Какая жизнь под землей, какое движение! Шипит, стучит, повсюду бродят рабочие, мелькают огоньки фонарей. Углекопы грызут землю. Вагонетки полные угля идут к стволу... То их на себе тащут рабочие, то на конях подвозят или канатом тащут. Подходят ко дну колодца, вставляют в подъемную машину. Машина выхаркивает наверх. Наверху уголь сортируют, насыпают в вагоны, развозят по всем городам.

Тут же, под землей, для лошадей конюшни построены. Стоят в конюшнях кони чистенькие, справные. Тепло, светло и сухо, свежий воздух подается сверху. Зато работать коням здесь очень трудно. По грязи, в темноте бродят. Привыкли.

Кончился осмотр, поедем на "гора".

Вот и снова ствол. Черный сигнальщик в капюшоне безмолвно открыл дверь клети и впустил меня. Вода сверху хлещет, сердце бьется. Дзинь, дзинь, дзинь, и клеть пошла наверх. Невидимые щупальцы потянули ее из нутра земли, из подземной обители. С половины подъема так же, как и при спуске, создается обратное ощущение, будто клеть оборвалась и стремглав полетела в объятия бездны. Кажется, еще минута и клеть вдребезги разобьется на дне шахты. Но это ощущение ошибочное. Вот снова свет, клеть наверху.

Здравствуй, яркое солнышко!

Рабфаковец

Вечерком в красном уголке рабочие собрались послушать, отпускника рабфаковца.

В кожаной куртке, в кепке, сдвинутой на затылок, с огнем в глазах, молодой рабфаковец, как заправский профессор, рассказывает с трибуны о том, что дает шахта Союзу, как важен каждый уголек нашей крепнущей советской промышленности.

Толково, дельно говорит.

Рабочие ахают:

-- Смотри-ка, Васька-т как отмачиват. Ай, да ну!

-- А давно ли лаптем щи хлебал?

А Васька говорит и говорит, потоком текут складные речи.

-- Вот будет спец-то, -- шопотом восторгаются рабочие.

Подвыпивший рабочий из угла, приведенный Васькиным. рассказом в восторг, не может сдержаться:

-- Молодец, Васька!

Председатель собрания, комсомолец, деловито звонит в колокольчик.

А Васька, переступив с ноги на ногу, продолжает:

-- Какая, товарищи, первостепенной важности стоит теперь перед нами задача?

Вы слышите голоса деревни, что раздаются кругом. Куда ни пойдешь, куда ни поедешь, на базаре, на станции, в вагоне, в любой деревенской хате, в мирной беседе на свадьбе, в красном уголке, в избе-читальне -- всюду один и тот же разговор преобладает над остальными.

Разговор этот товарищи о недостаче товаров. Наша деревня оживает, оправляется после голода и разрухи, а товаров для деревни нет.

Надо дочь замуж выдавать -- дай красного товара -- нехватает; надо на пашню ехать, хлеб сеять -- давай борон, плугов, сеялок, веялок. Страда пришла -- давай жатки, сноповязалки, молотилки -- машин нехватает.

Надо дом новый, конюшню, теплый скотный двор, хлев строить -- давай топоры, долота, пилы, гвозди -- инструментов нехватает, гвоздей нехватает. Все жалуются на безтоварье.

Охотник требует ружей, принадлежностей: пороху, дроби, проволоки, чтоб ловить петлями зайцев.

Сапожнику -- мотки, щипцы, шила. Рыболову -- снасти, крючки, сети нужны. Каждой хозяйке надо новую сковородку, чугунок, чашку, иголок, ниток. На все недостаток. Я сам товарищи, видел, как в деревне чуть не драка была за кусок ситца, за ящик стекла, что привезли в потребилку. Тому надо и тому надо, не знает приказчик, кому дать. Хоть на всех по ленточке дели, по стеклышку коли.

Пришлось жребий метать.

Как же быть. У заграницы товары брать не годится. Что ж, заграница наживаться на наш счет будет, а нашим рабочим сложа руки сидеть? С голоду от безработицы пухнуть?

Пожалуй, иностранные буржуи-то не прочь спустить нам свой товар -- благо им уж его девать некуда -- затоварились. Да все до поры до время. Зависеть от них -- не больно удобно. Самим надо товару достаточно наработать, чтоб в случае чего и без них обойтись... Вот как, дорогие товарищи!

Теперь выходит, нашей первоочередной задачей что должно быть?

Из толпы рабочих кричат несколько человек.

-- Надо дать товаров больше в деревню!

-- Совершенно правильно дорогие товарищи: надо дать больше товаров в деревню.

Вы же все хорошо знаете, что наши фабрики и заводы больше того, что они теперь дают, дать не могут.

-- Что делать?

Чуть не весь зал рабочих гаркнул:

-- Новые фабрики строить надо! Машины на новые менять надо!

-- Ну вот видите товарищи, как ясно для всех нас что надо делать. Так давайте же немедля приступим к этому. Правительство добывает средства на развитие промышленности займами и экономией. Поможем ему бороться с бюрократизмом, излишествами. Усилим свою работу, доведем производство до заграничного уровня, а сами рабочие и крестьяне станем активными строителями социалистического общества.

Гром аплодисментов покрыл последние слова оратора.

Что делать?

Идем осматривать балаганы...

В одном из старых рабочих жилищ-балаганов -- в спальне "Новой Смолянки" -- сморщенный и запыленный, как сама земля донбасская, рабочий-откатчик долго толкует со мной и группой рабочих, что нам надо делать, как надо делать и как у нас делается.

-- Сколько у нас добра лежит, -- восторгаюсь я.

-- Добра, парень, много лежит.

-- Как же его добывать и обрабатывать больше теперешнего?

И снова тот же ответ, что и на собрании:

-- Ученые силы нужны, техника...

-- А где эти силы технические взять? -- Само собою,, в народных массах, среди рабочих и крестьян, надо только рабочую спячку сбросить, растрясти вековой сон, паршивую вялость эту, лень, неповоротливость, вытереть сопли, очиститься от вшей, как велел Ильич, да приняться хорошенько за дело --за учебу, быть расторопнее, предприимчивее, практический ум везде применять. Словом, надо американизироваться по всем швам хозяйственного строительства. Политику мы хорошо знаем, усвоили, а по хозяйству еще тянуться и тянуться надо. Вот есть у нас работники -- культпросветчики.

Сопят, да кряхтят, затылки чешут, как мол, да чего поделашь, бедность, нужда... Денег мало, урезки, да режим экономии силы отбивают.

Шибко ими я недоволен. Развернуться надо шире. Было время на восьмушке хлеба сидели, дело делали, врага отбивали, а теперь малость поурезали, так и слюни распустили.

Так вот и сопим все вместе, а много, парень, дела можно сделать, ежели всем за него хорошенько приняться. Мне до-страсти иной раз охота залезть вот на эту гору, и с горы, с высоты крикнуть, что-б во всех углах и закоулках услышали. Что бы все сонливые проснулись. А у нас все еще по старинке: много говорят, пишут много, а на деле -- швах. Надоела нам эта говорильня, слушать не хочется. Какой-нибудь там просветчик или хозяйственник поговорит, поговорит, и думает: много я наработал языком. Нет, милый мой, надо практически подходить к вопросам жизни. Требовать отчеты с самого верху и до низу. Призвать его, говоруна, и спросить: -- А ну-ка, что ты сделал полезного, насколько ты поднял квалификацию, сколько человек ты втянул в учебу, в практику, в работу? -- Нам, рабочим и вам, крестьянам, не только цифры нужны сколько у нас бедноты и неграмотных, сколько машин поломанных и прочее. Это мы уж давно знаем. Нам теперь другие отчеты подавай: что, где, сколько, кем и когда сделано? Сколько не сделано? Почему не сделано? Вот когда мы будем все так тонко учитывать с точки зрения пользы, выгоды, практики, тогда, брат, не укроешься. С плохой работой живо выплывешь наверх, а раз работа плохая -- прощай!

Мы не настолько богаты, чтобы держать людей за уменье сводить "концы с концами".

Совсем тогда другая картина будет.

Рабочее жилье

Недостатки рабочего жилья -- это проклятый вопрос повсюду. В спальнях "Новой Смолянки" теснота, скученность. Главное, что и тесных-то спален не хватет. Многим рабочим совсем негде приютиться. Живут кое-как на частных квартирах. Сами спальни в Донбассе по устройству все же значительно лучше, чем, например, московские, прохоровские. Тут, в спальнях, есть деревянные полы, стены поштукатурены. Есть комнатушки для раздевальни и грязного белья. Зло донбасских спален -- неизлечимая парша. Да и как ей заглохнуть? Грязь в спальнях непролазная. Нечистота ужасная. Как вылезет рабочий из забоя, так прямо и валится на постель, на какие-нибудь тряпки. Кровати есть у всех. До революции у прежних хозяев были сплошные нары, полов не было, и штукатурки тоже.

-- Никак еще не могут многие к чистоте себя приучить,-- говорит сопровождающий меня тов. Самарин. Он старый рабочий с Урала, заведует спальнями.

-- Ведь в такой спальне уж можно бы чистоту соблюдать, так нет, крепко еще сидит в нас царское наследие, -- как пишет Демьян Бедный:

"Вялые, сонные,

К лени склонные,

К благодетельной матушке лени".

Есть и радующие глаз картины. Вот балаган номер 2. Средняя квартира на шестнадцать человек. Порядок, образцовая чистота, стол покрыт красной материей. На столе книжки. Вечером читают, занимаются, поднимают свою квалификацию. На стенах плакаты, картины. Обитатели квартиры получают такое же, как все, жалованье, работают в одних и тех же условиях, а живут совсем по другому. О женских спальнях не приходиться говорить: в них чистота и порядок замечательные. На совещании культработников по вопросу о чистоте особенно налегали на старост квартир и всех остальных культработников тов. Васильев и Самарин. Васильев беспощадно крыл слушателей за безразличное отношение к чистоте, выставлял, как пример, хороших, передовых товарищей, соблюдающих чистоту, призывал кроме того налечь на учебу и смотреть в оба за проведением режима экономии.

Все рабочее собрание отнеслось вполне сочувственно к проведению кампании по чистоте. Многие заявляли, что они начали понимать, что грязь вредна, что со вшами далеко не уедешь к социализму. Нужно объявить войну вшам и грязи. Постановление хорошее. Но рабочие тут же про себя говорят:

-- Это у нас часто бывает: пошумим, вынесем резолюцию, тем дело и кончится. Резолюцию пошлем для отчета, а дело к улучшению на шаг не съедет.

Самим бы следить надо, что сделано по резолюциям, что выполнено. Надо ставить дело по серьезному, а руководителям все время поджигать его. Когда руководители не засыпают, рабочие поддержат и всегда поймут.

Коксовые печи

Тут же, возле шахты, кокосовые печи. Из каменного угля, чтобы сделать его более увесистым, чтобы в нем была больше жару, а места он занимал меньше, делают кокс. Кокс -- топливо жаркое, смолистое. По ученому выражаясь, много калорий тепла содержит в себе.

Как приготовляется кокс?

Для этого каменный уголь надо разжечь до красна, но так, чтобы он не перегорел, а потом остудить, т.-е., вытащить из печи и сейчас же залить водой. Уголь станет тяжелым и как бы облитым смолой. Это уже не уголь, а кокс. При горении часть каменного угля улетучивается газами. Сколько же остается каменного угля после обжигания на кокс? Количество кокса зависит от качества угля. Донецкий уголь для коксования -- лучший: из 100 п. донецкого угля получается от 75 до 88 пудов кокса.

Коксование в 1925 г. увеличилось по Макеевскому району на 1/3, по Сталинскому вдвое. Это увеличение было необходимо, так как увеличилась выплавка чугуна.

Коксом топят доменные печи для расплавки руды на чугун. Топят мартены (печи, где плавится руда) для расплавки чугуна на железо и сталь. Идет кокс и на другие надобности. Коксовые печи устраиваются из огнеупорного кирпича, в виде большого ящика. В этом ящике ряд перегородок, высотой в рост человека и длиной в два-три человеческих роста. В каждое такое отделение насыпается каменный уголь и нагревается до высокой температуры. Затем электрический кран поршнем моментально выталкивает все содержимое печи на устланную железными плитами платформу. Здесь кокс разваливают длинными клюками и сейчас же начинают обливать водой.

Пустую печь снова наполняют углем, потом опять уголь выдвигают. Печей несколько. Одну наполняют, другую освобождают.

Весь ящик с печами называется батареей. Во всей батарее сорок пять печей. Таких батарей четыре. Всего стало быть сто восемьдесят печей. Загрузка на каждую по девяти-десяти тонн. Всего тысяча восемьсот тонн. Работают коксовые печи круглые сутки.

Всюду жар, дым, газы мешают дышать. Трудно, будто попал в баню, где варят смолу. Грязь, пот; на потное тело оседает дым и пыль. Дым ест глаза, текут слезы, но утирать их некогда, только знай -- шевелись. Не шевелись, а рысью бегай. Уголь из печи вынули, он горит, стало быть портится. Надо скорее залить, а то будет брак. Залили, отгребать надо, таскать, грузить в вагоны, или на склад, да все скорей, скорей, как на пожаре. Только оттащили, а там уж снова открывается заслонка, и снова с помощью крана выбрасывается стопа весом около десяти тонн. Опять разваливай и заливай скорей. Опять забегали рабочие, опять засуетились встревоженные муравьи. Пережидать друг друга, отдыхать некогда. Да и стыдно подводить товарища, который весь в огне. За плохую работу и неповоротливость и начальство по головке не погладит. Вычет из жалованья, а то и расчет. Тут тебе не мамка родная -- не приголубит. Заработная плата понемногу увеличивается (в октябре -- 31 р. в июле--43 р.), производительность труда тоже выросла. На одную шестую больше стал вырабатывать каждый рабочий.

Ночью

(Вид с сопки Глея)

Ночи здесь темные. Небо черное. Угольки-звезды теплются на черном полотне неба. Вздрагивают звезды.

Только Большая Медведица и Северный Венец тихо глядят, не мигая. Спокойно на небе, зато на земле неспокойно. В какую сторону степи не поглядишь, везде огни. Там, как угли, выброшенные из бани, сверкают фонари. Там зарево багровит небо. Пожар это, или не пожар? Нет, это заводы, шахты, домны, мартены, коксовые печи. Из труб клубами искры летят. Будто прогорела, прорвалась сама земля и подземный огонь бурлит и грозит огнедышащим вулканом. Будто палы сухой травы в весеннюю пору в Барабинских степях Сибири. Будто пожары тайги видны повсюду с высокой горы увала, а меж пожарами охотничьи костры горят. Чу, как будто медведь рычит вдалеке. Нет, то заводский гудок сзывает на работу рабочих. Поднимайтесь, торопитесь к машинам в подземелье. Вон, внизу огоньки замелькали, не Христовы это огоньки-фонарики в страстную неделю это рабочие гуртами в шахту пошли. Туда, в нутро, в подземное царство, на "каторжные работы". Над коксовыми печами клубами дым и огонь. Сплошной пожар. Снуют в огне скорченные тени рабочих с опаленными бровями и ресницами, с обожженными руками и ногами.

Химический завод

Чтобы дым, выходящий из коксовых печей, не пропадал даром (в нем много добра), его тоже используют. Раньше он улетал на ветер, теперь ученые придумали доставать из него различные химические вещества.

От коксовых печей идут большущие трубы через охладители, где газ температурой в 120 -- 130 градусов жары охлаждается до 25 -- 32 градусов. Потом он идет по разным аппаратам и трубам и в конце концов из этого дыма получается.

1) смола для приготовления асфальта,

2) некоторые продукты для приготовления лекарств,

3) масла для резинового производства,

4) нафталин, которым одежду посыпают, чтоб моль не ела,

5) продукты для удобрения земли (сульфаты).

Из этого, в специально устроенных кабинетах (лабораториях), еще много разных веществ химических приготовляется: Без ученых людей тут шагу не ступишь.

Рабочих здесь 150 человек. Работают в скверных условиях, потому что воздух от химических веществ ядовитый и душный. Пахнет красками, гарью и нафталином. Все знают, какой вонючий нафталин. А тут много разных химических продуктов, еще более пахучих, чем нафталин. Работа на химическом заводе тяжелая и опасная.

Недавно полезли двое рабочих на вышку, где часто смертельные газы скопляются. Вышла оплошность, рабочие попали в газ. Надышались и кончено. Одного кое-как откачали на спасательной станции, а другой сразу почернел, как головешка. Пропал человек. Да и тот, которого откачали, недолго прожил. Легкие сожгло у него.

Спасательная станция

На "Новой Смолянке" есть спасательная станция. В опасных случаях отсюда на химический завод и в шахты на выручку прибегают рабочие в масках. Станция на "Смолянке" плохая. Мало приборов и аппаратов. Раньше не особенно заботились о рабочих.

Замусоленный рабочий-химик рассказывал:

-- Вот ныне несчастный случай был, двое рабочих задохлись. Сколько всем хлопот, расследований всяких. Почему, да отчего, да как, да кто виноват? Раньше этого не было. Раньше на нас смотрели, как на скотину. Годная скотина пропала, какой-нибудь мастер-спец, так пожалеют, а если наш брат -- "савка", никто и ох, не скажет. Ну, теперь совсем не так. Теперь своя рабочая охрана. Вот и хлопочут. Вот теперь даром это не пройдет. Попало уж кое-кому, да и еще попадет. Спасательная станция у нас никуда не годится. Буржуям она не требовалась, а у нас средств покуда мало, да и аппараты-то эти все за границей делают. Своих-то у нас нет. Надо бы из-за границы выписывать, а заграница, сам знаешь, как нам дает. А что и даст, так ладит три шкуры содрать. Да не денежки, а хлебушка, говорит, подай или уголь этот, или нефть бакинскую. Теперь-то вот получше налаживать стали. Видел там новую большую станцию строят? Это будет не как старая, тут и лаборатория для разных поверок будет, всякие составы химические проверяться

будут: уголь, газы и воздух, что идет по забоям шахты. Он ведь тоже химическим путем проверяется. Так-то как ты узнаешь, что в нем есть? Может, в нем вредных газов излишек. Ты ведь был в шахте, дышал этим воздухом?

-- Он гнилым погребом отдает.

-- Это составы "химические к нему примешались. Надо узнать, сколько и чего там есть, чтобы знать не изменился ли состав воздуха, а если изменился, дознаться откуда попали эти примеси. Тогда живо примут меры, может быть, закроют некоторые проходы. Чаще будут вытягивать плохой воздух с газами или еще что.

-- А как его для анализа достают?

-- Берут полную бутылку воды и несут туда, где подозрительный воздух, потом почти всю воду выливают. На место воды в бутылку набирается воздух. В бутылке оставляют немного воды. Закупоривают пробкой, опрокидывают бутылку кверху дном. Оставшаяся вода собирается к горлышку. Сквозь пробку и воду уж не пройдет ни капли другого газа. Бутылку несут в лабораторию и там узнают о составе воздуха. На все знание надо и опыт.

Клуб

В тенистом саду, с дорожками, усыпанными песком, стоит клуб шахты "Новая Смолянка". Кругом аллеи, цветники. Терраса клуба зеленью затянута, вьющимися растениями. Раньше тут один управляющий со своей благоверной прохлаждался, расхаживая по саду, а рабочий близко не мог подойти. Теперь не то, теперь тут по вечерам тысяча рабочих и работниц, рабочей молодежи отдыхают, гуляют после восьмичасовой каторжной работы. Рабочая молодежь одета чисто, особенно работницы. Работницу тут не узнаешь. Там, на откатке угля, или у коксовой печи была запачканная, грязная, смотреть страшно, теперь вымылась, вычистилась, одела другое платье: простенькое, недорогое, но чистенькое. Это не рабыня трусиха, а гражданка с сознанием своего рабочего достоинства. Держит себя скромно. Да и ребята рабочие не то, что у нас в деревне. Матом крыть при девушках не будут. Одна старая работница рассказывала:

-- Раньше, до революции, у нас среди рабочих были страшные грубости, хулиганство, натравливание одного на другого, кулачные бои, пьянство, матершина. Вечером нельзя было выйти. Хамье кругом, да пьяные рожи похабные песни поют. А теперь погляди-ка вон как ходят, гуляют, по порядку. Вон рабочий и работница под ручку идут. Раньше этот парень хамом был, а теперь вот понял, что хамство нам вред. Думаешь, в церкви уму-разуму научился? Как бы не так. Клуб рабочий разум его перефасонил. Стал на лекции ходить, разные доклады слушать, и выправился парень, стал сознавать себя гражданином. Много еще и теперь есть хамства, но ведь сразу всех не переделаешь. А почин есть и добрый почин, сам видишь.

А рабочие, работницы, парни, девушки все идут и идут. Шутки, веселый разговор. Смех. Посмотреть приятно.

Свечерело. Закат слился с пламенем коксовых печей. Звезды загорелись. Свежий ветерок повевает со стороны сада, рабочие пошли в кино. Кино помещается в большом зале театра, на тысячу с лишним человек. Тут же рабочий буфет. За небольшие деньги можно выпить бутылку пива, фруктовки, или чаю. Есть закуска.

Через кино, клуб и радио рабочие общаются со всем культурным миром, через газету и журнал узнают все новости политики, науки и техники.

На спектакле

Зала преогромная. Народу рабочего целая тысяча. Сцена закрыта занавесом. В зале говор усаживающейся публики. По стенам плакаты с лозунгами:

"Поддержим английскую забастовку".

"Братьям-горнякам привет".

"Крепите смычку города с деревней".

И много других лозунгов, ежедневно проводимых в жизнь общими силами. Третий звонок. Занавес открыт. Идет пьеса из рабочей жизни. Артисты-рабочие, артистки-работницы. Играют хорошо. Особенно нравятся рабочим частушки. Вот выходят две работницы в платках и сарафанах, румяные и задорные. Рядом с ними парень в лаптях, наяривает на гармошке частушки, и все трое поют:

Мой миленок мармуленок

На рабфаке учится.

Из него теперя спец

Ух, какой получится.

-----

Не целуй меня взасос,

Я не богородица,

От меня Исус Христос

Все равно не родится.

-----

Ты играй, играй гармошка,

Играй разливного,

Научусь писать в газету,

Протяну другого.

А вот и вторая парочка вышла, русского под гармошку разделывает. Весело, интересно. Отдыхают труженники.

У брошенной шахты

Голод и разруха после войны вынудили на многих шахтах сократить работу, а некоторые маломощные старые и совсем закрыть. Черные тучи горя и страдания пыльным облаком заволокли сердца старых кротов-шахтеров. Многим тысячам пришлось расползтись по СССР в поисках работы.

Остыли очаги, заросли бурьяном тропинки шахтеров. Опустели насиженные места. Жизнь тяжелая, горемычная, с нуждой беспросветной сменилась бродяжей тропой...

Много горя вынес шахтер за время разрухи. Выли бабы и ребятишки в непогоду под дождем. Надо было искать кусок хлеба, а где его найдешь? Куда ни сунься, везде безработица. Красные дни свободы не обошлись без горькой полыни нужды и лишений. Запечатлелись песнями на век когда-то брошенные шахты. Вот одна из этих песен сочиненная Георгием Баглюком:

Забытый рудник

Ой ты, старенький, старенький рудник,

Ой, ты серый, прогнивший копер.

Не с тобой ли в дождливые будни

Затевают сычи разговор?

Ты стоишь над зеленою балкой

Сиротливый, забытый, пустой,

Лишь сычи, да крикливые галки

Хороводы ведут над тобой.

Наклонились железные трубы,

Но не чинят теперь слесаря.

Лишь утрами в копченые губы

Их целует шальная заря.

Через балку протоптаны стежки,

Прямо, прямо к железным копрам.

А не я ли топтал те дорожки,

На работу идя по утрам?

Там продольни, пропахшие гнилью,

Там забученный черный забой...