Форт Тимура

Меня зовут Петя. Фамилия моя самая обыкновенная — Седиков. Сейчас зимние каникулы, у меня много свободного времени и я, наконец, решил описать все, что случилось с нами летом 1944 года.

После экзаменов весь наш пятый класс поехал в лагерь. Вместе с нами поехала и Людмила Ивановна — наша классная воспитательница и преподавательница географии.

Людмила Ивановна преподает географию уже двадцать пять лет и преподает очень интересно. Это, наверное, потому, что она до войны каждый год летом ездила в экскурсии и на Кавказ, и на Алтай, и в Среднюю Азию. Была даже на Камчатке. Когда она рассказывает на уроке, например, о Байкале, то кажется, что ты сидишь не в классе за партой, а плывешь по озеру, видишь вдали горы, покрытые лесом, и тебе хочется побродить по этим горам, поохотиться на медведя или на горных коз. Прямо не замечаешь как время летит. А тут вдруг звонок на перемену!

Наш лагерь находился в дачной местности, где два с половиной года были немцы. От нас отлично была видна знаменитая Воронья гора, с которой фашисты корректировали стрельбу из пушек по Ленинграду. Когда немцев погнали прочь, они взорвали много дач у станции и всюду понаставили мин. Но до нашего приезда, саперы уже успели все разминировать и кругом лагеря было вполне безопасно.

Дача, в которой мы жили, стояла на берегу небольшого озера. В дачу попал снаряд и башенка над вторым этажом покосилась на бок. От этого дом был похож на человека, который пригнул голову к плечу и смотрит в небо. Называли мы нашу дачу „фортом Тимура“, и весь наш пятый класс составлял гарнизон форта. Все эти названия придумал, конечно, мой закадычный друг, Боб Морозов. Он любит, чтобы все было как можно необыкновеннее.

У нас в пионерском отряде Боб был начальником штаба или, по-нашему, комендантом форта. Но самой главной у нас была Людмила Ивановна — „контр-адмирал“, как мы ее называли между собой.

Весь гарнизон форта делился на три батареи. Боб-комендант каждый день вывешивал на нижней палубе, то-есть на южной террасе, приказ, где говорилось — какая батарея несет сегодня вахту, и что она должна делать по форту и по лагерю.

Сразу после завтрака мы шли купаться на озеро, а потом отправлялись на „траление минных полей“, так мы называли прополку огорода. На огородном поле все приказы Боба передавали флажками по азбуке Морзе. Через две недели мы все здорово натренировались в сигнализации. Вот только Людмила Ивановна очень отставала от нас. Мы ей сигнализируем, сигнализируем, а она кричит: „Мальчики! Ничего не понимаю! Скажите на словах!“ Это, наверно, от того, что Людмила Ивановна близорука. Наш товарищ Сеня Голиков тоже близорук, но у него такие очки, что он видит не хуже, чем я.

У нас в лагере были свои лодки и часто, после чая, мы вместе с „контр-адмиралом“ отправлялись в морское путешествие по озеру.

Однажды, к нам в лагерь приехал фотограф — корреспондент московской газеты. Он снял наш гарнизон „форта Тимура“ около валунов, на берегу озера. Сеня Голиков, я и Боб влезли на самый большой камень. Мы сели так, чтобы не заслонять Сеню. Ведь у него есть медаль „За оборону Ленинграда“. Он работал на огороде во время блокады — это во-первых, а во вторых, был связным при пожарной команде в своем домохозяйстве. Осенью 1941 года Сеня придумал особый блок, с помощью которого жильцы поднимали на чердак песок, вместо того, чтобы носить его по лестницам вручную. Сеня, наверное, будет инженером-изобретателем. Вид у него немного смешной. Это оттого, что уши у Сени здорово оттопырены, а брови круглые, сросшиеся над переносицей.

Синебелая краснуха

В конце июля „форт Тимура“ начал готовиться к общелагерному празднику. В августе, в одно из воскресений, предполагалось устроить спортивное состязание по гребле, плаванию и прыжкам в воду, между нашим лагерем и соседним. Мы мечтали занять первое место по плаванию, а потому усиленно тренировались. В этом деле Боб-комендант был главным заводилой.

Накануне праздника, Людмила Ивановна после ужина ушла на совещание к директору лагеря, а я и Боб отправились на КП форта помочь редактору нашей газеты, Глебу Сахновскому, выпустить к лагерному празднику „Известия форта Тимура“.

На террасе были еще Алеша Пузырьков, мы его зовем просто Пузырек, и Сеня Голиков. Пузырек раскрашивал фигуру краснофлотца-гвардейца. Высунув от усердия язык, Пузырек быстрыми движениями кисти наносил на грудь краснофлотца синие полосы. Через несколько минут моряк уже был в тельняшке.

Я совсем забыл сказать, что у всего гарнизона нашего „форта“ были белые бескозырки с черными ленточками. На ленточках желтой краской написано „Форт Тимура“ — это Пузырек постарался. И, кроме того, у нас были белые майки с настоящими матросскими воротниками. А, вот, тельняшек у нас не было и достать их было невозможно. К лагерному празднику нам, конечно, хотелось одеться совсем по-морскому. Особенно по этому поводу беспокоился Боб-комендант.

Я заметил, что Боб пристально следит за работой Пузырька.

— К завтрему они у нас будут, крокодил я несчастный! — вдруг воскликнул Боб.

— Кто — они? — в один голос спросили мы с Сеней.

— Тельняшки! — Боб показал на рисунок краснофлотца и стал стягивать с себя рубашку.

— Ну-ка, нарисуй мне на груди тельняшку, Пузырек! Завтра мы будем на параде в полной форме.

Через пять минут грудь Боба украсилась синими полосками. Он побежал в кубрик и надел майку с матросским воротником. В самом деле, получилось полное впечатление, что под майкой у Боба одета тельняшка. Но Пузырек счел это недостаточным: полоски незакрашенной кожи были чересчур темными, так как Боб сильно загорел. Пузырек немедленно исправил этот недостаток с помощью белил.

Затем Боб и Сеня немедленно изготовили картон, с прорезями для синих полосок, чтобы ускорить работу по раскраске всего личного состава „форта Тимура“. Наши ребята, узнав об изобретении коменданта, были в восторге.

Я прикладывал к груди очередного товарища картон и держал его, Пузырек быстро наносил синей краской полоски, и жертва поступала в распоряжение Боба, который орудовал белилами.

Через час весь гарнизон форта был одет в тельняшки.

— Вот жаль, что когда нас для газеты снимали, мы не в полной форме были! — досадовал Боб.

Когда все было кончено мы, конечно, спохватились: не попало бы нам за тельняшки от „контр-адмирала“. Во избежание недоразумений, — утро вечера мудренее, — мы решили улечься спать, не дожидаясь прихода Людмилы Ивановны с совещания.

Когда мы укладывались, у Сени Голикова здорово разболелась голова и его стало поташнивать.

— А вдруг краска ядовитая? — испугался он. — И мы все отравлены?

Мы подняли, конечно, Сеню насмех.

Наконец, все стихло в кубрике, но я никак не мог уснуть. Не то мне было холодно, не то жарко.

Вдруг я услышал, как Боб во сне жалобно стонет.

— Боб, проснись! Проснись! — будил я его. Но Боб не просыпался. Он стонал и метался по койке. А у меня отчаянно заболела голова. Я покрылся холодной испариной: „Неужели мы отравились?“

Вдруг я увидел, что Боб вскочил с койки и, завернувшись в одеяло, пошел к двери.

— Боб! Ты что?

— Мне что-то нехорошо, — сказал он. — Я пойду к Людмиле Ивановне.

— Мне тоже нехорошо, — сознался я. — Пойдем вместе!

Мы постучали к Людмиле Ивановне. Она сидела за столом и писала.

— Что случилось? — испугалась она, увидав наши странные фигуры, закутанные в одеяла.

— Людмила Ивановна! — дрожащим голосом сказал Боб. — Не сердитесь! Мы, кажется, немного отравились тельняшками…

— Какими тельняшками? Что ты говоришь, Боб?

Людмила Ивановна сняла с лампы абажур. Свет упал прямо на наши лица.

— Мальчики! Что с вами? Почему вы в красных пятнах?

— Людмила Ивановна! Это не красные пятна, а синие…

— Какие синие пятна? Что вы говорите?..

Мы с Бобом распахнули одеяла. Увидев на нашей груди синебелые полосы, Людмила Ивановна даже схватилась за голову.

— Что же это такое? Что вы с собой сделали?

Мы рассказали, что произошло вечером.

Красные пятна на наших лицах, а у меня даже на руках и шее, привели Людмилу Ивановну прямо в ужас. Она подумала, что мы в самом деле отравились краской. К тому же у нас обоих был сильный жар.

Бедная Людмила Ивановна бросилась за лагерной докторшей. На даче поднялась суматоха. Докторша тотчас же отвела меня и Боба в изолятор при медпункте, уложила в кровати и, первым делом, отмыла денатуратом наши тельняшки.

Рано утром, нас на машине отправили в город, в больницу. Вместе с нами поехал и третий больной — Сеня Голиков, у которого тоже появилась ночью сыпь.

И что же, вы думаете, у нас оказалось? Вовсе не отравление а самая обыкновенная краснуха!

— Ну, и напугали же вы меня синебелые краснухи, — сказала Людмила Ивановна, прощаясь с нами у машины. — Вот выздоровеете, — прибавила она сурово, — я еще с вами поговорю.

Но видно, что она не очень сердилась на нас за историю с тельняшками, раз назвала синебелыми краснухами.

Малярная лихорадка

И вот мы с Бобом оказались в больнице. Нас могли бы в тот же день отправить и домой, но наши мамы решили, что лучше нам провести три недели под надзором врачей, чем сидеть взаперти в квартирах, в полном одиночестве. У этой несчастной краснухи трехнедельный карантин.

Моя мама работала на военном заводе чертежником-конструктором, и, кроме того, по восстановлению разрушенного цеха завода. Поэтому она приходила домой очень поздно.

Мать Боба — военный врач — находилась на казарменном положении в госпитале. А Бобин отец на фронте с начала войны. У меня папы нет. Он умер, когда я был совсем маленький. Вот Сеню Голикова взяли домой. У него бабушка инвалид, ее контузило во время обстрела, она весь день дома, занимается только хозяйством, да еще огородом.

Кроме нас, в палате никого больше не было. Дня три нам порядочно нездоровилось, а на четвертый мы уже совершенно ожили. Но гулять нас ни за что не выпускали. С завистью смотрели мы на больничный двор, где бегали ребята служащих больницы.

Напротив больницы восстанавливали разбомбленный дом. Наверное, фашистский летчик в больницу метил. Одной стены у дома не было совсем. И вдруг, на наших глазах, она начала расти. Что ни день, то этаж!

Потом в больничном саду починили фонтан и в нем забила вода. Около этого фонтана в начале войны упала бомба в тонну весом.

На десятый день нашего больничного житья мы прямо волками готовы были выть от досады и скуки. Но тут на наше счастье и в самой больнице начался восстановительный ремонт. Только не в нашем этаже, а выше, в третьем, куда в 1943 году снаряд попал.

Однажды Боб ухитрился пробраться на третий этаж и мигом подружился с бригадиром Федей. Этот Федя недавно окончил строительный фабзавуч и теперь обучал малярным работам медицинский персонал больницы.

После обеда мы оба удрали из палаты и отправились наверх. Бригадир Федя был очень доволен лишними помощниками, а мы, вооружившись дощечкой для затирки штукатурки, принялись за работу.

Но не прошло и часа, как за нами прибежала перепуганная дежурная сестра и увела в палату. За самовольную отлучку, она нас отчаянно выругала и обещала пожаловаться врачу. Боб сейчас же написал заявление нашему доктору, где просил разрешить нам два часа в день изучать малярное дело под руководством Феди-бригадира. „Мы не можем быть в стороне от великого движения за восстановление Ленинграда, — писал он. — Со своей стороны обещаем не пачкаться и выполнять все врачебно-санитарные правила“.

Наша палатная докторша поворчала на нас, но все-таки разрешила по полтора часа в день малярничать, а в историю нашей болезни она пообещала вписать вместо диагноза „краснуха“ — „малярная лихорадка“.

И вот, под руководством Феди-бригадира, мы прошли целый курс штукатурно-малярных работ. Научились белить, красить, „расшивать“ щели.

Правдами и неправдами мы ухитрились проводить в третьем этаже не по полтора часа в день, а гораздо больше.

Накануне нашей выписки из больницы Федя-бригадир сказал нам: „Теперь вы работаете как маляры третьего разряда“. Мы были страшно горды этой похвалой.

Как только мы оказались дома, мы на следующий день побежали в школу, в надежде, что там еще не кончился ремонт. Мы опоздали. Ремонт был закончен. Возвращаться в лагерь уже не имело смысла. Через шесть дней начинался новый учебный год.

Мы с Бобом обошли все этажи школы и с завистью смотрели на снежную белизну потолков, на блеск стен, покрытых нежноголубой краской в классах и зеленоватой — в коридорах и зале. С наслаждением мы вдыхали еще не выветрившийся запах масляной краски.

— И это все сделали без нас! — с горечью воскликнул Боб. — Почему мы не заболели краснухой месяцем раньше!

Мы убиваем двух зайцев

После завтрака мы отправились навестить Сеню Голикова. Когда мы похвастались своим обучением у Феди-бригадира, Сеня очень пожалел, что он не попал вместе с нами в больницу.

— А я получил из форта Тимура письмо, — вспомнил вдруг он. Письмо было от Пузырька.

Пузырек сообщал, что жизнь в лагере идет своим чередом, наш отряд за последнюю неделю на двадцать семь процентов перевыполнил план прополочных работ и получил благодарность от колхоза. Два раза ездили в лодках с „контр-адмиралом“, спортивный праздник прошел хорошо, и наш отряд занял первое место по плаванию и прыжкам с вышки. Тельняшки они едва отмыли скипидаром, но теперь другие классы дразнят наш класс „морскими зебрами“. Однако самое интересное было в конце письма. Пузырек писал, что в самом начале сентября в школе будет праздноваться двадцатипятилетний юбилей „контр-адмирала“.

„Мы к юбилею Людмилы Ивановны готовим подарки, — писал Пузырек. — От каждой батареи свой. Кто что готовит — неизвестно. Держим в секрете. Потому не сообщаю и вам. Вернетесь — все узнаете сами“.

Как только я кончил писать письмо, Боб немедленно заявил:

— Этого дела так нельзя оставить. Мы должны включиться в юбилейную кампанию. Предлагаю готовить отдельный подарок от нас троих. Вносите предложения!

Сеня сейчас же предложил сделать электрифицированную карту Советского Союза. Вкратце дело сводилось вот к чему. На месте каждого большого города поставить электролампочку. Когда ты хочешь показать нужный город, нажимаешь на особую кнопку. Лампочка вспыхивает. У столиц — лампочки красные, у областных городов — синие.

Но этот проект был тотчас же отвергнут Бобом.

— Людмила Ивановна эту карту у себя дома не повесит, а принесет ее в класс. Вот и получится, что мы не ей подарок сделали, а самим себе.

Я предложил сделать письменный прибор из пустых патронных гильз, корпуса из-под ручной гранаты и осколков снаряда. Этого имущества у меня был целый ящик, особенно осколков. Я их всю блокаду собирал. Но Боб не одобрил и моего предложения. „Нужно что-нибудь особенное, такое, чтобы всех удивить“ — твердил он.

Я даже разозлился.

— Ты все бракуешь, а сам ничего не придумал!

— А вот и придумал! — сказал Боб. — Теперь попрошу отвечать на мои вопросы. Вопрос первый: Людмила Ивановна замечательный человек?

— Еще бы! Да.

— Вопрос второй: Людмила Ивановна семья фронтовика?

— Ясно!

Сын нашей Людмилы Ивановны моряк, капитан-лейтенант. Он с начала войны плавал на миноносце в Баренцовом море. Николай Евгеньевич по просьбе Людмилы Ивановны часто присылал нашему пионерскому отряду письма, а мы ему отвечали.

— Должны пионеры помогать семьям фронтовиков? — опять спрашивает Боб.

— Ну, еще бы!

— Так, — продолжает Боб, — базу я подвел. И вот мое предложение: мы отремонтируем квартиру Людмилы Ивановны. Это и будет наш подарок к юбилею и мы будем участвовать в восстановлении города. Сразу убиты два зайца! Кто против?

Я сразу оценил предложение Боба. Какими жалкими были Сенины и мои проекты по сравнению с этим!

— Но Людмила Ивановна ни за что не согласится! — спохватился я и напомнил Бобу случай с перевозкой вещей.

Дело в том, что в декабре 1943 года в дом, где жила Людмила Ивановна, попал тяжелый снаряд. Рухнули два этажа. Квартира Людмилы Ивановны была разрушена. Когда мы узнали об этом, то обязательно хотели помочь Людмиле Ивановне переехать. Но она наотрез отказалась от нашей помощи. Только уж потом мы догадались, что Людмила Ивановна просто не хотела отрывать нас от занятий.

Но выслушав меня, Боб поклялся, что он устроит все так, что Людмила Ивановна даже и подозревать не будет о ремонте. Это уж его забота, он все устроит…

Песня маляров

Прежде всего мы позаботились о своих рабочих костюмах. Мы отыскали самые старые штаны и рубахи, и, как следует, перемазали их мелом, чтобы нас все принимали за маляров. Затем Боб предложил сочинить песню маляров.

Он с Сеней взялся придумать самую песню, а на мою долю достался припев.

Не прошло и получаса как мои друзья сочинили два куплета. Но я за это время придумал лишь одну строчку: „Мы штукатуры, мы маляры“. Дальше ничего не выходило.

Наконец, совершенно измученный, я взбунтовался и наотрез отказался сочинять стихи.

Сгоряча Боб обвинил меня в отсутствии товарищества, но, в конце концов, сжалился и написал припев сам. Тут же состоялась и репетиция. Мы с чувством и громко спели всю песню.

Ленинградская квартира,

Кров блокадных дней.

Тут времянка-печь коптила

И коптилка с ней.

Стены дома дорогого,

Вот настал веселый час:

Снова краской, мелом снова

Мы покроем вас!

С вами, стены, мы дружим:

В дни блокады не раз

От снарядов и стужи

Защищали вы нас.

И былого прекрасней,

Чтоб вам снова сверкать,

Мы зато вас покрасим

И побелим опять!

Песня воодушевила нас и мы принялись доставать кисти для побелки и для масляной краски. Все эти сокровища Боб выпросил на время у завхоза школы, очень доброго и отзывчивого старика. Боб уверил его, что мы помогаем производить ремонт в Зоосаду. Восстанавливаем комнату „Юных натуралистов“ и зимнее помещение для попугаев и обезьян.

Наш завхоз сам ужасно любил всяких животных и птиц. В его комнате при школе жил хромой журавль „Журка“, который был пойман за Новой Деревней, на огороде, прошлой осенью. Птицу, видно, подбило зенитным осколком и она отстала от косяка. Для Журки мы часто притаскивали завхозу лягушек. И на этот раз, чтобы отблагодарить старика, мы помчались на Крестовский остров и наловили в болоте у взморья два десятка лягушек.

Солнце уже клонилось к закату, когда я и Боб отправились на квартиру к Людмиле Ивановне.

Нам было известно, что весной у Людмилы Ивановны поселилась ее старенькая тетушка-пенсионерка. Людмила Ивановна называла ее тетей Машей.

Вот с этой незнакомой тетушкой нам и предстояло иметь дело. Ее фамилии и отчества мы не знали.

По парадной лестнице с улицы номера квартир кончались на двадцать восьмом. Нам же нужна была тридцать первая. Со двора в дом вели две лестницы. Указатели с номерами квартир отсутствовали. Мы наугад стали подниматься по одной из лестниц. В первом этаже было так темно, что разглядеть номера квартир оказалось невозможным. Мы поднялись во второй этаж. Как раз против лестничного марша, над дверью, обитой черной клеенкой, ясно белела цифра „31“.

— Начало предвещает удачу! — сказал Боб. — Звони!

Я дернул за проволочку, торчащую сбоку от двери. В квартире раздалось дребезжание колокольчика. Мы прождали минуты две. Никто не открывал.

„Никого нет дома“ — уже было решили мы, но в это время открылась дверь соседней квартиры и оттуда вышла девчонка с беленькими косичками.

— Бабушка дома. Я слышала, она в комнате возится, — затараторила девчонка. — Вы посильнее звоните. Мария Петровна плохо слышит.

— Отчество бабушки — Петровна? — обрадованно переспросили мы.

— Ну да, Петровна! Дайте-ка, я сама позвоню! — и девчонка изо всех сил задергала, за проволоку. — Вот как нужно звонить! — крикнула она и сбежала по лестнице.

В самом деле, в квартире послышались шаркающие шаги и дверь открылась.

На пороге стояла худенькая старушка в сером платье, ее голова была повязана черной кружевной косынкой.

— Вам кого, молодые люди?

— Мы к вам, Мария Петровна, насчет ремонта квартиры, — сказал я, как можно солиднее.

— Ну, наконец-то! Дождалась! — старушка радостно всплеснула руками. — Вас кто прислал — управхоз или Федосья Степановна?

Вопрос насчет управхоза и Федосьи Степановны был неожиданный, и я растерялся. Но меня моментально выручил Боб.

— Нас прислал Совпомсефрон! — сказал он скороговоркой.

— Как? — переспросила Марья Петровна.

— Совпомсефрон!

— Не помню что-то такого! — удивилась старушка. — Кто же это?

— Совпомсефрон в именительном падеже требует вопроса „что, так как это предмет неодушевленный, — поправил Боб тетушку.

— Как неодушевленный? — растерялась старушка.

— То-есть, он в то же время и одушевленный! — спохватился Боб. — В общем это не человек, а организация, — затараторил он. — И эта организация воодушевлена самыми лучшими намерениями, она помогает семьям фронтовиков производить ремонт квартир.

Тетушка со смущением призналась, что не очень сильна в грамматике, и попросила нас пройти в комнату.

Я сразу заметил, что комната требует основательного ремонта.

— А сколько будет стоить ремонт? Может этот, как его… ну, совсем запамятовала…

— Совпомсефрон! — подсказал я.

— Вот! Вот! Может, он дорого берет?

Но тут мы с Бобом хором закричали, что ремонт ничего не будет стоить, так как мы выполним его в порядке общественной работы.

— Да нет, что вы! Бесплатно я не соглашусь, — забеспокоилась тетушка.

Как мы ее не убеждали, она и слушать не хотела о бесплатном ремонте. Мы прямо не гнали как нам быть. Какой же это подарок Людмиле Ивановне получится за ее же деньги! Однако и тут Боб нашел выход из положения.

— Если вы не согласны бесплатно, то, пожалуйста, можете уплатить, — сказал он. — Но только эти деньги мы сдадим на текущий счет в фонд детских домов. — И Боб пообещал сегодня же составить смету расходов.

Квартира Людмилы Ивановны состояла из двух комнат и кухни. Комната, куда нас пригласила тетушка, явно принадлежала ей самой. Здесь стояла кровать с погнутой спинкой — как будто кто-то нарочно перекрутил ее, два стула, небольшой стол, покрытый вышитой салфеткой и шкаф. У шкафа не было ни нижнего ящика, ни дверок. Их, видимо, сожгли. Вместо дверки висела полотняная занавеска.

Шкаф и кровать без слов рассказывали о бедствиях своих хозяев в дни блокады. На железном станке от швейной машины (сама машина отсутствовала) стоял еще старенький граммофон с помятой трубой. Стены этой комнаты были оклеены не обоями, а покрыты розовой клеевой краской. Но о том, что стены были когда-то розовыми, а потолок и карнизы — белыми, можно было лишь догадаться, так они закоптели.

Кухня тоже напоминала скорее закоптелое жерло печи, чем квартирное помещение.

Оставалось осмотреть вторую комнату. Она оказалась запертой на ключ, но тетушка немедленно ее открыла.

С некоторым волнением мы вошли в нее. Ведь в ней жила наша учительница Людмила Ивановна! Здесь, в этой комнате должны были стоять на полках те книги, которые она так часто приносила в класс и давала нам: рассказы о кругосветных плаваниях, записки мореплавателей. И тут должны были храниться самые любопытные предметы, которые Людмила Ивановна собрала во время экскурсий по Алтаю, Камчатке, Кавказу: луки со стрелами, фигурки животных, вырезанных из моржовой кости.

Но ничего этого мы не увидели. Кроме клеенчатого дивана, пустого письменного стола и огромного шкафа, занимающего почти всю стену, между окном и дверью, в комнате ничего не было. Повидимому все книги и разные интересные вещи были заперты на лето в этом шкафу. Но мы, признаюсь, были очень огорчены не этим, а тем, что именно комната Людмилы Ивановны не требовала ремонта. И потолок и обои были совершенно чистые. Хорошо, что хоть дверь и оконные рамы безусловно нуждались в свежей покраске.

Боясь как-нибудь нечаянно проговориться и выдать себя, мы, конечно, ни о чем не спрашивали тетушку.

Когда зашла речь о материале для ремонта, то к нашей радости оказалось, что у тетушки припасены и мел, и известь, и клей и даже есть две банки белил. А самое главное, у запасливой тетушки был целый литр настоящей олифы! О сухих красках разных колеров и говорить нечего. Тут была и охра, и зеленая краска, и желтая, и синяя.

Боб немедленно составил смету. Работа стоила, по его определению, всего пятьдесят три рубля.

Тетушка была в восторге от такой дешевизны.

— Как, всего пятьдесят три рубля! — повторяла она непрерывно.

Так как нам не терпелось поскорее приняться за дело, то я сбегал за Сеней, и мы втроем перенесли мебель из комнаты тетушки в комнату Людмилы Ивановны.

Пока Боб раздобывал на дворе песок и размешивал раствор для замазки щелей, я и Сеня занялись устройством помоста, с которого удобно было бы белить потолки.

Технический ум Сени сразу пошел по верному пути. В качестве основы он использовал станок от швейной машины. Станок был на колесиках и его легко можно было передвигать в любом направлении. На станок мы взгромоздили старый сундук.

Тетушка была удивлена нашей изобретательностью, и почувствовав к нам симпатию, засыпала нас вопросами: кто мы, есть ли у нас родные, не очень ли мы слабосильные, чтобы заниматься таким делом, как наше?

На всякий случай мы сказали, что только что кончили строительные краткосрочные курсы, а живем в общежитии при одном заводе, адрес которого совершенно засекречен, так как это завод военный, и мы не имеем права открывать государственную тайну.

С большим чувством мы исполнили нашу „песню маляров“, Боб, стоя на швейносундучном помосте, изображал капельмейстера, потом приступили к расшивке трещин и щелей.

Через два часа мы покончили с этой работой и вымыли стены и потолок в комнате тетушки.

В половине десятого мы, наконец, удалились из квартиры Людмилы Ивановны.

На улице мы вполголоса затянули свою „песню маляров“. Прохожие, я заметил, с уважением смотрели на нас, а одна женщина, тоже забрызганная мелом, даже сказала:

— Привет молодым восстановителям!

В такт песне бодро шагали мы по знакомым улицам. Еще бы! День прошел так удачно!

Птичий глаз и гусиные перья

Утром глуховатая тетушка рассказала нам, что рядом в квартире живет больная женщина с двумя малолетними детьми, муж ее лежит полгода в госпитале. И хотя у нее припасены стекла, но вставить их некому. А старушка из пятого этажа — у нее два сына на фронте — не может найти водопроводчика, чтобы починить кран и прочистить раковину.

Одним словом, тетушка стала чрезмерно интересоваться адресом Совпомсефрона для своих соседей.

Боб, чтобы выйти из затруднения, уверил тетушку, что никаких заявлений подавать в Совпомсефрон не надо. „Это такие пустяки! Мы сделаем сами!“ — сказал он, и тотчас же откомандировал Сеню к старушке исправлять водопровод. Мы же вдвоем с Бобом принялись с ожесточением мыть потолки и стены в кухне, — грязная вода то и дело попадала нам в глаза. Боб решил вооружиться предохранительными очками. Он немедленно извлек откуда-то два испорченных противогаза, и мы натянули их на голову. Для облегчения дыхания Боб отвинтил трубки с коробками.

Изобретение моего друга оказалось замечательным: во-первых, наши глаза были в полной безопасности, во-вторых, тетушка больше не докучала нам разными вопросами. В ответ на все ее расспросы мы только глухо мычали из-под масок и покачивали головами, дескать, извиняемся, ничего не слышно.

Едва мы покончили с промывкой кухни, как вернулся Сеня от старушки. Он успел переменить на кране кожицу, прочистил проволокой раковину, а заодно исправил радио, электрический звонок и приделал оглобельки к очковой оправе. Старушке приходилось привязывать очки тесемочками.

Наша швейно-сундучная конструкция опять переехала в комнату тетушки, и работа пошла в три кисти.

Я не буду здесь описывать восторг тетушки, когда она увидела свою комнату в новом виде. Она сравнивала ее и с улыбкой младенца, и с утренней зарей, и даже с жилплощадью для ангелов!!! Ужасная чудачка!

Проникнувшись к нам доверием, тетушка отправилась к двоюродной сестре куда-то на Охту, оставив нас одних в квартире. На случай, если мы уйдем до ее прихода, она попросила закрыть квартиру и ключ отдать соседке на той же площадке.

Так как оказалось, что белить кухню никак нельзя (мы слишком переусердствовали с промывкой: и потолок, и стены были еще совсем сырые), то Боб предложил, не теряя времени, приступить к окраске окон и дверей. Ему не терпелось поскорее пустить в ход олифу.

Взгромоздившись на швейно-сундучный помост, Боб объявил, что сейчас состоится летучее производственное совещание.

— На повестке один вопрос, — сказал он, — а именно: в какой цвет красить двери?

— Конечно, в белый! — хором воскликнули мы с Сеней.

Боб поглядел на нас с сожалением:

— Крокодилы несчастные! У вас полное отсутствие художественной фантазии!

Мы с Сеней перебрали все цвета радуги, но Боб отвергал их один за другим. Наконец, он высказался сам.

— В наших руках находятся первосортные натуральные олифа и свинцовые белила. Мы обязаны использовать эти великолепные материалы с наибольшим художественным эффектом! — заявил Боб. — Одним словом, я предлагаю красить двери под „птичий глаз“. Это придаст всей квартире оригинальность!

В том, что существуют двери, покрашенные под „птичий глаз“, ни я, ни Сеня даже не подозревали. И мы смущенно признались в этом нашему бригадиру.

Но Боб с жаром уверял нас, что сам видел такие двери до войны не то в Екатерининском, не то в Александровском дворце в Пушкине, где он жил на даче у своего дядюшки — художника. Притом, как разъяснил нам Боб, эти самые „птичьи глаза“ делают не кистью, а просто руками.

Соскочив с помоста, Боб принялся вертеть перед нашими глазами всеми десятью пальцами. Эти странные движения очень напоминали разговор глухонемого, и мы с Сеней никак не могли взять в толк, почему „птичьи глаза“ необходимо красить руками, а не просто кистью.

Короче говоря, мы с Сеней взбунтовались, найдя проект Боба слишком оригинальным. Боб, хотя и неохотно, подчинился большинству голосов.

— В таком случае мы выкрасим дверь „под дуб“, — заявил он. Надеюсь, что такие двери вы видели, крокодилы?

Двери „под дуб“ мы действительно видели и не стали возражать.

Немедленно Боб извлек свою записную книжку и прочел рецепт разделки „под дуб“, списанный им из старинной энциклопедии. Эту энциклопедию Бобу подарил на рождение его дядя — художник.

В самом деле, это было не очень трудно. Сперва нужно окрашиваемую поверхность покрыть краской цвета самых светлых жилок. Когда светлая краска подсохнет, поверх ее накладывают слой краски, соответствующей цвету темных жилок. Затем на ней выводят жилки „под дуб“, с помощью вырезанной зубцами бородки гусиного пера. Для того, чтобы краска верхнего слоя быстро не подсыхала, в нее подливают воду.

Но где достать гусиные перья?

Сеня вспомнил, что у его родственников, которые живут на Петровском острове, имеются два живых гуся. Немедленно Сеня был отправлен за гусиными перьями.

Боб и я в один миг развели белила, подбавив туда сухой краски нужного цвета, и покрасили дверь в комнате Людмилы Ивановны с одной и другой стороны. Теперь нужно было ждать, когда засохнет светлая краска, чтобы наложить на нее более темный слой.

Боб сбегал домой (он жил на соседней улице) и притащил ручные меха, которые он в прошлом году нашел на свалке мусора у разбомбленного дома. У себя дома Боб приспособил меха для раздувания печей.

Мы принялись обдувать из мехов покрашенную дверь. Через полчаса мы оба взмокли от пота, непрерывно качая меха, но краска под струей воздуха сохла зато необычайно быстро. Наконец, на одной стороне двери она подсохла. По всем расчетам Сеня должен был явиться с минуты на минуту. В самом деле, раздался звонок, и мы оба бросились открывать дверь.

Но нас ждало горькое разочарование! Да, это был Сеня, но без малейших признаков гусиных перьев. Рубашка на нем была порвана в клочья, на голове отсутствовала шапка, на носу и щеке чернели два синяка. Мы выслушали печальную повесть о его путешествии.

Родственников Сени не оказалось дома. Они уехали на лесозаготовки. Что касается гусей, то они, ввиду отсутствия хозяев, сидели под замком, в бывшем дзоте — ныне сарае. Сеня пытался подманить гусей к одной из амбразур, чтобы выдернуть хотя бы парочку перьев, но гуси только гоготали, а к амбразуре ни за что не шли.

Тогда Сеня решил пролезть сам через амбразуру. Он просунулся туда до половины туловища и прочно застрял — ни взад, ни вперед! В это время какая-то женщина из соседнего дома заметила торчащие из дзота ноги и подняла ужасную панику. „Воры! Воры!“ — кричала она.

Сеня давал то задний ход, то передний, но никак не мог сдвинуться с места. Коварные же гуси, которых он не мог подманить к амбразуре, в этот момент вдруг перешли в наступление, взлетели и ущипнули Сеню за нос и щеку. Это-то и помогло Сене благополучно выскочить из амбразуры.

Во избежание недоразумений, наш приятель счел за лучшее форсировать забор и на третьей скорости умчаться подальше от дзота с гусями. Его шапка досталась в качестве трофея бессовестным птицам.

— Крокодил я несчастный! — вдруг закричал Боб, выслушав неудачливого охотника. — Обойдемся и без гусиных перьев! Там же, в энциклопедии, сказано: жилки можно наносить гусиным пером или искусно свернутой тряпочкой!

Он велел мне обдувать из мехов вторую сторону двери, а сам начал наносить жилки с помощью искусно свернутой тряпочки. Для удобства работы дверь пришлось закрыть. Я и Сеня остались в коридоре, Боб — в комнате Людмилы Ивановны.

— Так! Так! Вот здесь еще пару жилок! Вот тут полоску! Ага! А это будет вроде сучка! — бормотал он. — Теперь слегка цапнуть. Великолепно!

Не прошло и десяти минут, как он распахнул дверь:

— Прошу! Готово!

Мы с Сеней невольно шарахнулись в сторону.

О, несчастная дверь! Она выглядела так, как будто на нее в припадке ярости бросались по очереди лев, тигр, пантера, леопард и ягуар!

— Боб, миленький, Людмила Ивановна подумает, что мы нарисовали для нее задачу по отгадыванию следов диких зверей! — вскричали мы с Сеней.

— Не похоже? — Боб растерянно смотрел на дверь. — Но немножко то похоже „под дуб“?

Но ни я, ни Сеня не хотели кривить душой даже ради своего лучшего друга.

Любой другой мальчик из нашего пятого класса отступился бы перед задачей покрасить дверь „под дуб“, но только не Боб.

— Необходимо сегодня же, немедленно, достать гусиные перья, — твердил он. — Все дело в перьях! Именно в них!

И вдруг меня осенила простая мысль: перья можно достать в Зоосаду!

— Как я раньше не сообразил! — в восторге закричал Боб, — мигом в Зоосад!

Я и Боб стремглав выскочили из квартиры и помчались к зоосаду. Запыхавшись, мы подбежали к знакомому окошечку кассы, слева от ворот. Увы! оно захлопнулось перед самым нашим носом. Продажа билетов кончилась. Сад закрывался.

Мы попробовали уговорить кассиршу продать нам билеты, но она зашипела на нас, как рассерженный дикий кот. Тогда мы бросились к воротам и стали упрашивать сторожиху у входа достать несколько гусиных перьев.

— Чего только не вздумают! — запричитала она. — Разные озорники бывают, но таких я еще не видала!

— Тетенька! Честное слово, мы не озорники! — уверяли мы сердитую сторожиху. — Нам дозарезу нужны перья!

— Идите! Идите! А то директора сейчас позову, — и она скрылась в сторожке.

Но Боб еще не терял надежды.

— Тетенька! Мы вам сторожку покрасим! — предложил он. Сторожиха молчала.

— Тетенька! И ворота в придачу!

Никакого ответа. Сторожиха не поддавалась на наши малярные приманки. Вдруг Боб толкнул меня в бок.

— Смотри!

На воротах висело полусмытое дождем объявление:

„Зоосад покупает в любом количестве лягушек“.

— Попробуем выманить ее на лягушек! — шепнул Боб.

— Тетенька! А почем вы за лягушек платите? — спросил он.

Дверь сторожки чуть приотворилась. Боб подмигнул мне: „Клюет“.

— У нас имеется большой выбор лягушек! — сказал я.

Сторожиха выглянула.

— Не врете? А где лягушки? Покажите!..

— Сейчас, мигом притащу, бабушка! — сказал Боб. — Ты пока с ней сторгуйся, а я побегу в школу к завхозу. Одолжу у него до завтра, — зашептал он мне.

Я остался наедине с сердитой сторожихой.

— Бабушка, миленькая! Мы ни копейки не возьмем, — заговорил я как можно жалобнее. — Мы согласны поменять лягушек на гусиные перья. За пять лягушек — одно перо.

— Это ничего, подходяще, — сказала сторожиха, совсем уже не сердитым голосом. — Разных перьев в саду много валяется. А у нас, видишь, прямо зарез с лягушками. Лягушек нет, а животные требуют! Подавай им и все!

Я понял, что здорово продешевил. При таком спросе на лягушек — можно было бы десяток перьев получить.

Старушка, предусмотрительно закрыв сторожку и ворота, отправилась на территорию Зоосада. Вдали раздалось гоготание гусей, потом крик павлина, кудахтанье кур, еще какие-то неизвестные птичьи голоса.

Боб уже успел вернуться с бумажным кульком в руках, в котором сидело шестнадцать штук лягушек, а сторожихи все не было и не было.

С нетерпением мы ждали ее. Лягушки подняли ужасную возню и норовили удрать из кулька.

Наконец, ворота скрипнули, и сторожиха появилась. За спиной она что-то держала обеими руками и вид у нее был самый таинственный.

— Ну, показывайте, купцы, ваш товар!

Увидев кулек с лягушками, сторожиха заулыбалась и протянула нам то, что она держала за спиной.

Мы ахнули. Что за чудо! Это было два ярких букета из самых разных перьев! Каких здесь только не было: гусиные, куриные, утиные, орлиные и даже настоящие павлиньи!

Мы поблагодарили добрую, отзывчивую сторожиху, нарочно прикидывающуюся злой, и, размахивая букетом из перьев, помчались обратно.

— Сегодня мы закончим разделку „под дуб“, завтра кончим кухню! — мечтал по дороге Боб.

Он только что узнал от завхоза, что все наши возвращаются из лагеря на два дня раньше, чем предполагалось. Необходимо было спешить с окончанием ремонта.

Увы! мы не знали в эту минуту, что впереди нас ждет тяжелое испытание, и это испытание приготовила нам вовсе не судьба, а мы сами.

Роковая ошибка

Едва мы свернули на улицу, где живет Людмила Ивановна, как увидали мчащегося нам навстречу Сеню. Налетев на нас, он забормотал:

— С квартирой несчастье. Обвалился кусочек от четверки! Она стала тридцать первой. Я убежал, пока она не вернулась.

Сеня испуганно оглянулся и бросился в подъезд разбомбленного дома.

Мы побежали за Сеней в полуразрушенную темную парадную.

— Кто вернулся? Людмила Ивановна? Говори толком! — накинулись мы на Сеню.

Сеня в изнеможении сел на груду кирпичей и замахал руками, продолжая говорить что-то непонятное.

— Хуже! Хуже! Тетушка не та! Квартира не та! Людмила Ивановна по другой лестнице. Тетушка обвалилась от толчка, то-есть не тетушка, а номер!..

Мы решительно ничего не понимали. Тут Боб громко скомандовал:

— Сеня, на зарядку! Делай упражнение на дыхание!

Сеня покорно вскочил и начал разводить руками.

— Ух! я, кажется, отдышался! — сказал Сеня, приходя, наконец, в себя.

И что же оказалось! Вскоре после того, как мы ушли за перьями, раздался звонок. Это был письмоносец. Она попросила принять заказное письмо на имя Анны Тумановой. Сеня сказал ей, что здесь нет никакой Анны Тумановой, что здесь живет учительница Людмила Ивановна и ее тетушка Мария Петровна. Почтальонша раскричалась на всю лестницу, чтобы он не морочил голову, потому что учительница Людмила Ивановна живет со своей тетушкой в квартире тридцать один по другой лестнице. И тетушку учительницы зовут вовсе не Марья Петровна, а Марья Николаевна — ей ли это не знать! А если у этой квартиры номер поврежден, так это проклятые немцы виноваты, потому что от их фугасок и снарядов дома целые рушились, а не только номера какие-то повреждались… Почтальонша без конца трещала, и из ее слов Сеня понял, что в квартире с поврежденным номером живет Мария Петровна Туманова, у которой сын на фронте, а Анна Туманова — жена сына, и именно ей заказное письмо от мужа. Она же сама мобилизована в освобожденный район.

Мы были ошеломлены этой новостью. Целых три дня мы ремонтировали чужую квартиру! Теперь-то мы поняли, почему в комнате Людмилы Ивановны не было книг.

Мы долго молчали. Что делать? Отремонтировать настоящую квартиру Людмилы Ивановны мы уже не успеем. Людмила Ивановна приедет послезавтра вечером.

— Боб, что же делать? — спросил я и с надеждой взглянул на друга.

— Как что? Я уже придумал! — весело крикнул Боб. — Нашу работу по ремонту квартиры семьи фронтовика Туманова мы дарим в общий фонд восстановления нашего дорогого, героического, самого лучшего города на свете. Ленинграду, ура!

Дружное троекратное „ура!“ потрясло своды разрушенной парадной.

— Но как же с квартирой Людмилы Ивановны? — спросил я. — От всех наших будут подарки, а от нас… — Тут я стал мигать, и у меня запершило в горле, видимо, я немного надорвал голос.

— То-есть как это не будет подарка? — грозно прервал меня Боб. — Подарок, я говорю, будет. В нашем распоряжении двое суток. Объявляю аврал! Шагом марш за мной!

Размахивая букетом из перьев, Боб ринулся на улицу.

Настоящая тетушка

В тот же вечер я и Боб отправились на настоящую квартиру Людмилы Ивановны. С большой осторожностью мы прокрались по двору и быстро юркнули на лестницу, где была настоящая квартира 31.

Но едва мы достигли первого этажа, как услышали шаги наверху и голоса двух разговаривавших женщин. Голос одной из них очень напоминал голос ненастоящей тетушки.

К счастью, на лестнице было совершенно темно, и мы прижались вплотную к стене, чтобы пропустить спускающихся сверху.

Шаги приближались. Никаких сомнений! По лестнице шла Мария Петровна Туманова.

— Такое счастье! — громко говорила ненастоящая тетушка. — Отремонтируют всю квартиру всего за пятьдесят три рубля!

— А вы не знаете, Мария Петровна, — перебила тетушку ее знакомая, — адреса учреждения, откуда они присланы?

— Не знаю, голубушка, не знаю. — Как-то Самофонт или Самоврин…