Часть первая

ГЛАВА ПЕРВАЯ. Монастырь в Колбетце

Старая сага о происхождении Германии повествует о трех мирах, существовавших в отдаленные времена. Тогда возвышались пылающие Гросс-Глакнер, Бреннер, Готтард и Монблан и адские ряды Альп извергали из своих ужасных жерл жидкие внутренности земли, а сама старая Гея страдала и волновалась в ужасных родах. Поэтому южная Германия была когда-то огненным миром и ее населяли исполины. В средней Германии было царство альвов, эльфов -- маленьких деятельных существ, живших возле Эльбы. На севере от Кракова, Троппау, Лигница, Дрездена, Галле и Ганновера вся страна представляла сплошную белую ледяную массу древнего моря, только скандинавские утесы с их вечным снегом выдавались, как белые привидения, среди льдов и туманов. Пруссия, Померания, короче, весь наш север, представляли страну чукчей, по описанию немецких саг. Отсюда можно заключить, почему так горячи южные немцы, а мы, северные жители, обладаем рыбьей кровью и сходны с натурой моржей и тюленей. Старые туманы прошлого, невыносимые холода и теперь еще влияют на нас, а в нашем мозгу постоянно рисуются в виде страшных сновидений битвы исполинов и междоусобные войны старых языческих богов Мрака и Света.

Даже в настоящее время нельзя отвергнуть туманного и ледяного прошлого Померании и других немецких прибрежных стран. Доказательством, что когда-то здесь властвовало море, служат оставшиеся большие болота и озера, и terra firma (твердая почва) всюду указывает на то, что в прошлом она была морским дном. Особенно в Нижней Померании остались большие наносные бугры и огромные озера: Мадуя, Палоне и др. Славянское язычество также оставило глубокий след в образе жизни здешних жителей, сильное влияние его особенно бросалось в глаза в монастыре св. Бенедикта в Колбетце. В этом монастыре были сосредоточены все наслаждения и скорби, весь ум и вся глупость прошлых поколений, и мы постараемся снять занавес с этих тайных событий и описать их читателю.

Место, лежащее около вышеназванных озер, было театром для первых и последних событий нашей истории. Итак, перенесемся в Померанию, отечество германской грубости, к тем поколениям исполинов, сыновья которых имели семь футов роста и сильные спины, подобные Атласу. Краснощекие, голубоглазые дочери этих великанов могли завивать свои длинные косы вокруг колен или покрыться своими роскошными волосами как развевающимся золотистым плащом.

Эта страна представляет собой равнину, где растительность очень скудна, однако, и в этом есть своя поэзия. Эта местность сурова и дика, но эти качества и отличают ее, потому что совершенно верно передают дух ее обитателей. Во время наших событий правил страной герцог Барним XI. Не имея собственных владений, он был опекуном над своими двумя племянниками Иоганном Фридрихом и Эрнстом Людвигом. Великое дело реформации уже давно было начато. В Померании и Бранденбурге была введена новая вера. Церковные обряды и службы были прочно утверждены доктором Бугенгагеном и исполнялись неукоснительно в этих двух странах.

Хотя религиозные перемены не повлияли еще на умы и обычаи жителей, однако Неймарк, под управлением герцога Иоганна в Кюстрине, более не мог сохранять дружественных отношений с соседями -- строго католической Польшей и Пруссией. Религиозная и национальная ненависть привела к серьезным взаимным недоразумениям. Папская сила сначала победила Шмакальденский союз при битвах у Мюльберга и Лохайской долины, а крестьянская война заставила сильно призадуматься дворян и князей, и хотя император Карл V вследствие неожиданного нападения при Инсбруке был вынужден подписать Писсауский договор, тем не менее, сильно опустели ряды бойцов за протестантскую веру. Иоганн Фридрих Саксонский и Филипп Гессенский были теперь бессильны, а курфюрст Мориц Саксонский пал при Зиферсгаузене. Конечно, Иоахим II, Иоганн Бранденбургский и особенно наследник Морица, курфюрст Август Саксонский могли бы выступить с мечом против Рима за полную независимость Германии, но политическая осторожность удерживала их, так как в это время Филипп II защищал католицизм в Испании и Нидерландах, полностью нарушая при этом народные права. Придерживаясь осторожной политики, Барним Померанский и Иоганн Бранденбургский окончательно лишали Рим всякой возможности утвердиться на севере. Хотя император Фердинанд, преемник Карла V, не скупился на увещевания и угрозы, но не решался с оружием в руках перейти Одер и Рудные горы. В Марке и Померании мало церемонились с епископствами и аббатствами, и церковное имущество везде было отобрано. Так было вначале в Магдебурге, а потом мало-помалу та же участь постигла богатые монастыри Ленин, Морин и Лебус и орденские дома в Штеттине и на всей остальной северной равнине. Во всей Померании было сделано исключение только для одного почтенного Бенедиктинского аббатства в Колбетце. Но причины того, что добрые отцы были оставлены протестантами при своих прежних правах, уходили глубоко в историю.

Если следовать от Штеттина по большой восточной дороге, ведущей через Старую насыпь в Штатгарт и дальше через Неймарк в Польшу, то пришлось бы натолкнуться на болотистую и лесистую местность, откуда дорога сворачивает на юг и ведет на Пириц и Липпе в Бранденбург. На половине дороги от выше названной местности и городка Штатгарта лежит у восточной дороги самое большое из померанских озер -- Мадуа, или Мадук. Отсюда оно простирается на две с лишком мили на юг и около пирицкой дороги вливает часть своих вод в маленькие озера Селов и Колбетц, а вместе с водами передает им часть своих богатств, состоящих из рыбы и диких птиц всякого рода, подобно тому как римский патрон, от своего излишества, наполнял пустые желудки своих клиентов.

Между этими озерами, недалеко от большой южной дороги, между дубовыми и ольховыми лесами, среди полей и лугов лежали аббатство и деревня Колбетц. Монастырь стар, но еще старее церковь. Выстроенная еще в XI веке из серого булыжника, она имела чрезвычайно узкие и высоко выведенные окна, под ними шла скрытая лестница вокруг храма, многочисленные бойницы которого указывали на то, как часто храбрые монахи вынуждены были браться за лук и копья, чтобы защищать свою святыню и самих себя от нападения язычников-славян -- древних обитателей этой страны. В церкви, вмещавшей прежде общину из трехсот человек, теперь влачили свое существование всего пятнадцать монахов. Не особенно красиво было внутри храма: в нем было очень мало золотой и серебряной утвари, чудесных изображений, но зато он обладал сокровищем, от сохранения которого зависело благосостояние и дальнейшее существование монахов. Этим сокровищем был языческий идол!

Хотя особенно противен был духу ордена этот идол, нагота которого должна была к тому же оскорблять целомудренные нравы бенедиктинцев, но, тем не менее, он находился в христианской церкви. Здравомыслящие монахи допускали это и охотно пользовались выгодами от такого греховного упущения. У них не хватало храбрости выбросить из храма или совершенно уничтожить этот знак языческого поклонения.

Вся страна -- люди и скот, дома и дворы -- на полмили вокруг уже несколько столетий служила источником доходов для монахов.

Рыбная ловля в четырех озерах издавна была их правом, но наибольшую выгоду имели эти снисходительные священнослужители от описанного кумира и народных суеверий. Конечно, мало было во всем этом католического, и с радостью услыхали новые проповедники, что бенедиктинские fratres (братья) вынуждены совершать мессу только для самих себя, но при этом не проходил ни один из праздников, считавшихся в дохристианское время святыми, чтобы жители из отдаленных окружных стран не собирались в Колбетце. Здесь они приносили жертвы идолу своих предков, произносили свои молитвы и желания и, прежде чем разъехаться, устраивали вокруг огня ночные пляски с пением и ликованием. Особенно были замечательны два времени в году, когда Колбетц даже не мог вместить всей толпы пилигримов, несмотря на то, что всякая бедная лачужка превращалась на это время в постоялый двор. Это происходило в дни летнего солнцестояния от двадцать первого до двадцать четвертого июня и в дни зимнего -- от двадцать первого до двадцать четвертого декабря. Подношений было так много, что хватало и идолу, и монахам. Приносили красных петухов, белых ягнят, черных козлов, при необычных же просьбах зажиточный однодворец давал красную или белую корову или, еще чаще, кусок металла. Таким же образом доставлялись напитки, хлеб, масло, молоко, одним словом все, что только производила страна, все было здесь в изобилии, и бенедиктинцы находили, что при языческом идоле лучше, чем при их христианском обряде, считая, что поступают мудро.

Вполне понятно, что подобное поведение вызывало негодование у протестантов, которые не без причин указывали на безнравственность монахов, лишь прикрывавшуюся протекцией Рима -- "ваала жреческого", как они обычно выражались. Крики протестантского духовенства становились все более и более угрожающими, когда для них стало очевидным, что среди обратившихся в протестантство нет никого, кто бы принадлежал к католическим церквям и монастырям, и что богомольцев в Колбетце стало намного больше!

Естественно! Грубый, необразованный человек, твердо преданный обычаям и традициям своих предков, принимал протестантскую веру вовсе не по убеждению, а по приказанию своего повелителя и по нежеланию подвергнуться телесным истязаниям. Кроме того, новая религия не соответствовала так нравственным устоям народа, как католическая. Она не привлекала ни торжественными церемониями, ни чудесными верованиями, ни почитанием святых. Естественно, народ стал возвращаться к вере своих отцов, к чисто мистическому восприятию природы. Идол в Колбетце, не тронутый до сих пор и единственный, после того как были разрушены главные вендские храмы в Ретре, Рюгене и Бренноборе, как бы возродился для суеверных умов и стал привлекать еще большие массы народа. Этот вендский идол, названный "золотой радостью в Колбетце", оказывал тем большее влияние на богомольцев, что он находился в тесной связи с семейными преданиями старых и могущественных властителей страны, -- поэтому нельзя было и думать уничтожить этого идола и разом положить конец глупости.

Большая часть Померании, лежавшая между Одером и Неймарком и простиравшаяся до моря, уже несколько столетий именовалась страной Веделя. И хотя теперь некоторые владения перешли в другие руки, но все-таки все поместья, лежавшие на шесть миль кругом города Штатгарта, принадлежали если не прямо Веделю, то, по крайней мере, его родственникам. Так, роду Флеммингов принадлежали Буков и Триглав -- местность, названная так по имени трехглавого вендского идола, капище которого находилось прежде здесь. В Далине были Клейсты, в Тонвердере и Шлагентине жило семейство Бланкезее, в Штрамеле -- Борки, в Геллине и Нусебаде -- Бонины и, наконец, в Шпике -- семейство Ясмундов. Таким образом, старые Ведели гордились своими огромными владениями. Кроме своего родового имения Кремцова, они владели еще богатыми и обширными округами: Реплином, Блюмбергом, Фюрстензее и Колбетцом с его озерами, т. е. самой богатой и прекрасной частью южной страны, простиравшейся до Бранденбурга. Их значение в штеттинском дворе, сила, заключавшаяся в огромных землях, имя, известное еще в темные времена сказаний, -- все это вместе служило отличной защитой прав бенедиктинцев в Колбетце. Но эта защита со временем потеряла свою силу. Курт фон Ведель, их начальник и патрон, глава своего рода, сделался усердным лютеранином, несмотря ни на сильные угрозы проповедников своей веры, ни на важные предостережения, полученные им от его властелина. Кроме того, он был ученый человек, занимался еще в Болье философией, древними языками и изящными науками. Когда отец Курта Гассо фон Фюрстензее умер в 1525 г., то Курт, не опасаясь более оскорбить благочестие своего отца, при вступлении в управление своими наследственными имениями отдал приказ монахам в Колбетце о том, что он закроет их церковь, если они не вернутся к жизни прежних городов, не перестанут навязывать глупому народу своего языческого идола и принимать дары и жертвы. Они должны быть довольны прежними доходами, вести спокойную жизнь и совершать церковные обряды, не оскорбляя евангелическое вероисповедание. Он пригрозил также всем своим людям телесными наказаниями или лишением имущества в случае, если они будут продолжать ходить на поклонение идолу или совершать другие языческие обряды.

С торжеством протестантские проповедники прочитали этот приказ с церковных кафедр по всей стране, и с этих пор Колбетц утратил свое значение в глазах народа. Более всех остались недовольны этим распоряжениям сами монахи, так как оно отняло у них богатый и неистощимый источник доходов, приносивший земные блаженства. В первом порыве ярости они хотели бросить монастырь и озера и поискать лучшего для себя в южной Германии. Они сделали уже попытку чтобы найти там тепленькое местечко для себя, но получили печальный ответ высшего духовенства: "Оставайтесь там, где вы были, и благодарите Бога, что лютеранская ересь пощадила вашу общину и дала вам такого терпеливого патрона. Вследствие разорения монастырей на севере, Австрия, Бавария, Швабия и Италия переполнились бездомными монахами и для них не находится более места!"

Опустили монахи свои строптивые головы, исполнили приказание господина Курта и остались. Подумав, они здраво рассудили, что не скоро найдешь даже и на юге пять таких богатых и прекрасных озер, как в Колбетце, кроме того, у них осталось еще в запасе многое из прежних языческих приношений. Злые современники высказывали, между прочим, что в ответе, присланном им из Рима, было строгое порицание, что они сделались служителями идола и нарушили свои правила, поэтому они и должны строжайшей дисциплиной искупить свои прежние грехи.

Колбетские монахи покорились нужде и затаили глубокую ненависть к Курту Веделю. Последующее их поведение доказало это. Они решили отомстить вдове Курта всеми средствами, какие только могли использовать эти фанатичные и коварные монахи.

ГЛАВА ВТОРАЯ. Госпожа фон Кремцов

Двадцать лет после смерти своего отца Курт Ведель управлял наследственными имениями, но не долго ему пришлось пожить после своих реформ. Он умер неожиданно, в 1545 году. На охоте на волков он упал с лошади и разбился насмерть. Курт оставил свою жену Иоанну в очень невеселом положении. Колбетские монахи указывали на это несчастье как на небесное наказание за то, что покойник отнял у них доходы. Они распространили слух, что это ему досталось за них!

Положение Иоанны было безутешно. Раньше Курт был женат на Кристине фон Остен, от которой имел сына Гассо и двух дочерей, Софию и Схоластику. Он овдовел в 1540 г. и женился второй раз на Иоанне, дочери Оттона Борка и Софии Ведель-Туйницкой, происходившей из польского рода Туйницких.

Курт Ведель женился на Иоанне в 1541 году и имел от нее также троих детей: Буссо, Бенигну и героя нашего романа Леопольда. Курт умер после четырехлетнего счастливого брака. Беременная Иоанна при виде окровавленного мужа, который был утром еще совершенно здоров и весел, лишилась чувств и преждевременно родила очень слабенькую девочку, которую наскоро окрестили и дали ей имя Эстер. Старшему пасынку Иоанны, Гассо, было тогда только восемь лет. Она осталась вдовой с семью маленькими детьми! Поистине, тут было над чем плакать!

К счастью, Курт, прежде чем наслаждаться радостями второго брака, несколько застраховал Иоанну против бедствий, которые могли ее постигнуть при его случайной смерти. Он назначил ее защитниками и опекунами своего любимого друга, померанского канцлера, тайного советника Валентина фон Эйкштедта и родного брата Иоанны, Иоганна фон Борка, бывшего герцогским начальником над крепостью Штатгарт. Они должны были сохранять имения Веделя для его вдовы и детей и по ее желанию разделить наследство между детьми, когда они достигнут совершеннолетия. Местом жительства Иоанны Курт определил Кремцов и сверх того предоставил в полное ее распоряжение поместья Реплин и Колбетц, с одним условием: чтобы она их не продавала. Но в завещании не было сделано никакой оговорки насчет того, если бы Иоанна вздумала вступить во второй брак.

Покойный Курт знал, что он делал, он не строил никаких предположений. Хотя его жене было уже двадцать восемь лет, но она была еще прекрасная, цветущая и крепкая женщина, и так легко могло случиться, что она, после таких коротких любовных наслаждений, не вынесет уединения. Но Курт хорошо знал свою верную супругу и вовсе не опасался, что она коварно бросит его семерых детей ради новой любви. Он был уверен, что она навсегда останется для детей хорошей матерью. И он не ошибся в своей жене. Вдова всецело отдалась детям, кроме того, она была слишком горда, чтобы переменить на другое имя великого северного Веделя, известное в древности и более значительное, чем имя некоторых царствующих династий.

Иоанна была удивительная женщина! Она была истая поморка, самостоятельная, серьезная и решительная, как на словах, так и на деле. А по матери она была полька, настоящая Туйницкая: страстная, восторженная, преданная сказаниям и привычкам древнеславянских времен и к тому же еще tymotworca или spiewaczka (певица или поэт). Она отлично играла на трехструнной польской лютне и умела хорошо выражать свои чувства стихами. Эти способности часто встречаются у народов, у которых индивидуальность начала развиваться очень поздно, как, например, у славян, шотландцев, лапландцев и итальянцев. Эти народы -- прирожденные поэты.

Понятно, Иоанна не получила того, что собственно называется образованием. Своими знаниями она была обязана своему супругу, хотя она сама до супружества умела превосходно читать, но в тайну благородного искусства письма ее посвятил уже Курт. Недостаток истинного знания она восполняла богатой фантазией, поэтическим дарованием Ее ясный ум и сообразительность привлекали к ней много друзей и почитателей. Гордое сознание что она принадлежит к фамилии Ведель из дома Борков и настоящее женское благочестивое воспитание полученное дома, дополняли благородное происхождение этой истинной княгини. Тем не менее, у нее были и слабости. Эти слабости были простительны, даже достойны любви, но они создавали много трудностей и служили причиной раскаяния и слез! Мы должны о слабостях госпожи Иоанны сказать отдельно, чтобы понять причину того отчего ее собственный сын, любимец Леопольд имел такую странную судьбу.

Слабость Иоанны фон Ведель состояла в том, что она была слишком добрая и упрямая мать. Она страстно любила своих детей и, думая, что поступает совершенно верно и разумно отнимала у них спокойствие и рассудок, делая их рабами своих чувств и мечтаний. Во всем она была разумна, слушала охотно советы и наставления, но когда касалось ее мнения относительно воспитания детей, в этом вопросе переубедить ее в чем-то было очень сложно. Даже с Куртом у нее были постоянные разногласия, но так как известно, что все мужья очень слабы, если только жены составят относительно чего-нибудь свое мнение, то и Курт после бесполезной борьбы уступал ей. Пока он еще жил любовь Иоанны разделялась между детьми и мужем и на долю последнего доставалась большая часть любви. Но вдовство, живая и сильно впечатлительная натура сделали Иоанну окончательно фанатичкой в любви к своим детям. Нужно отдать справедливость, что со всеми она была одинакова: во всех текла кровь ее любимого мужа. Но ее склонность к Леопольду и Эстер была все же больше. Это происходило оттого, что первый сильно походил на отца и был краснощекий, смеющийся мальчуган, а Эстер была последний залог ее любви к мужу. Слабость Эстер и воспоминание о печальном случае, вызвавшем преждевременное рождение бедного дитяти, еще более возбуждало любовь и материнское страдание.

Любовь Иоанны к Леопольду возросла еще больше при новом несчастии. Маленькая четырехлетняя Эстер умерла в 1549 году. Умерла она не от болезни, а от слабости, несмотря на все заботы, она завяла, как ранний цветок от мороза. Это горе и все возраставшие заботы о Леопольде, еще совсем мальчике, довели ее любовь к нему до крайне смешной и очень печальной страсти. Она сделала невозможными для него правила поведения, без которых избалованный мальчик никогда не может сделаться настоящим мужчиной. Леопольд скоро сам ощутил весь вред такого воспитания.

С господами опекунами дела у Иоанны шли очень хорошо. С одной стороны они берегли ее в печальном положении вдовы, осторожно давая советы. С другой -- Иоанна фон Ведель, хорошо сознавая свои недостатки, умела отлично скрывать их, избавляя себя от конфуза. Так шло все отлично, и приятно было видеть даму, одетую в черное платье, среди расцветающего молодого собрания. Она сама снова начинала жить детской радостью.

Опекуны были разные по характеру, но честные люди истинно преданные интересам вдовы Курта. Начальник Иоганн фон Борк любил ее, свою единственную сестру. Он хорошо знал ее тайные слабости, но смотрел на них сквозь пальцы, так как сам разделял их отчасти: в нем также текла горячая кровь Туйницких, в этой крови и лежали зародыши их общих слабостей. При том он был истый воин с головы до пят и жил с твердым убеждением, что если мужчина хорошо управляет своим имением и семейством, то ездить на Лошади и владеть мечом совершенно достаточно для настоящего дворянина. Но полный контраст с этим мнением представляло его семейство. Он умел лучше учить, чем самому следовать своему учению всем проповедовал он мудрость, а сам не мог применить ее для своей пользы. Его родовое имение Штрамель было отлично устроено (он даже заботился о народном образовании), но воспитание его собственного семейства шло очень плохо.

Небо даровало ему в лице Маргариты, тоже знатной по происхождению, достойную и прекрасную жену. Так как она очень рано осталась сиротой и была владетельницей родовых имений по своей линии, то ее взяли к штеттинскому двору, где вскоре она заняла положение фрейлины, Здесь она сделалась чрезвычайно взыскательной и до глупости тщеславной. Можно твердо сказать, что вовсе не из любви отдала Маргарита свою белую, унизанную кольцами руку господину фон Борк. Меж тем он был рыцарь, красивый мужчина и любимец герцога Барнима. Она согласилась потому, что он был для нее подходящей партией. Ведь и в то время далеко не везде были красивые, храбрые и почитаемые при дворе мужчины.

Мало выиграл от этого брака добрый Борк, и лишь благодаря своему веселому и беззаботному нраву он мог сквозь пальцы смотреть на многие вещи, которые считались компрометирующими для любого дворянина, а тем более для занимающего важный общественный пост. Маргариту окончательно испортила придворная жизнь. Обычная беспорядочность этой жизни, блеск и роскошь, наряды и тщеславие сделались ее второй натурой. Она ничего не делала, постоянно занималась собой, предавалась различным увеселениям, кокетничала и страстно отдавалась интригам. Как бы просто ни было дело, она всегда могла так его запутать и переиначить ради своего удовольствия, что оно приобретало совершенно другое значение.

Вначале она со страстью предалась брачным наслаждениям. Борк для нее роскошно обставил свой дом в Штатгарте, и Маргарита играла роль госпожи в старой крепости. Но после рождения сына Георга в 1541 году, она стала находить Штатгарт очень скучным. Бывшая фрейлина очень стремилась назад ко двору и нашла повод, чтобы ее вызвали туда и снова начала блистать в Штеттине в качестве обер-гофмейстерши герцога. В 1542 году она осчастливила супруга дочерью Сидонией и, как шептали злые языки, совершенно неожиданным для него образом. Своих детей она воспитывала в духе абсолютной безнравственности. На три жарких летних месяца Маргарита с детьми переселялась в Штатгарт или в имение Штрамель, где изводила мужа своим несносным поведением. Обыкновенно она доводила Борка до того, что он благодарил Бога, когда жена с потомством убиралась от него. Действительно, нужно было обладать счастливым благодушием господина Борка, чтобы сносить подобное отношение и в то же время не стараться развестись с таким сокровищем.

Он утешался лишь свиданиями со своей сестрой. Близость Штатгарта позволяла ему часто бывать в Кремцове, и он гораздо серьезнее занимался всем, что нужно было Иоанне фон Ведель, чем другой опекун, важный сановник в Штеттине.

Канцлер Валентин фон Эйкштедт своими советами сумел завоевать расположение герцога, он был настоящий придворный и к тому же ученый. Он придавал гораздо большее значение образованию, чем Борк, и предпочитал дипломатическое поле ратному. Эйкштедт был весьма состоятельным господином, но расходы на увеличившееся семейство и для поддержания важного поста при дворе стали превышать его жалование и доходы с имений, Хотя его дела были еще не совсем расстроены, однако он наделал много долгов, заложив свои родовые поместья. Канцлер предвидел, что сам он, во всяком случае, еще может прожить на имеющееся богатство, но зато его детям придется испытывать нужду как следствие придворной жизни. Пришлось ему крепко задуматься о том, как бы получше обеспечить своих детей и, кроме того, освободить от долгов свое фамильное имение. Он не мог иначе придумать, как поискать хорошие и богатые партии для своих наследников. Конечно, о своих мальчиках он вовсе не заботился, так как в то время в Померании было много богатых невест, страстно желавших выйти за сыновей герцогского канцлера. С дочерьми было потруднее уладить дело.

Дружба Эйкштедта с покойным Куртом Веделем, услуги, которые он с особенной готовностью оказывал его вдове, доверие Иоанны, -- все это вместе подавало ему надежду, что Иоанна не против будет брака двух его дочерей Гертруды и Анны со своими сыновьями Гассо и Леопольдом. Составив этот план, он решился привести его в исполнение.

В то время Гассо Веделю, старшему сыну Курта от первого брака, было уже восемнадцать лет и тринадцатилетняя Гертруда подходила ему по летам, тогда как семилетнюю Анну он прочил младшему сыну, Леопольду, которому было только одиннадцать лет.

Эйкштедт принялся за дело, как искусный дипломат. Посоветовавшись со своей супругой, он выпросил позволение у герцога и в сопровождении жены и дочерей отправился к Иоанне. Они остановились ночевать в Штатгарте, чтобы на другой день рано поутру поспеть ко дню кончины Курта в Кремцов.

Кремцов, родовое имение Веделя, лежит на расстоянии мили с четвертью от Штатгарта по южной дороге, на холмистой местности, разделяющей две маленькие долины речек Старой Ины и Ленивой Ины. Последняя из них вытекает из пустого озера или, вернее, болота, заросшего тростником. Первая -- главная речка -- начинается на границах Неймарка, южнее Нюрнберга, на восточном берегу ее одним из предков Веделя была построена маленькая крепость, господствующая над всей рекой. Здесь собирали пошлины для Веделя, а также положенную плату с каждого проходящего корабля, вот почему эта башня называлась Перевозный сбор Веделя. Недалеко от нее впадал в реку ручеек Маленькая Ина, у которого находился дом Ины, бывший прежде также хорошей крепостью от набегов вендов. Он прикрывал ведельские родовые поместья Фюрстензее и Блюмберг, лежавшие на юг от Кремцова.

В те времена особенно в северо-восточной Германии военное искусство было еще в первоначальном своем развитии, и родовые владения Веделей были защищены очень слабо -- большей частью самой природой. С двух сторон их окружали две очень узенькие речки, неудобные для перехода по причине своей вязкой, болотистой местности. На северо-западе их прикрывал Штатгарт а на юго-востоке -- описанные нами укрепления Кремцов же, лежащий в середине этого круга составлял главный пункт защиты от неприятельских вторжений.

Уже издалека можно было понять, что Кремцов -- селение славянского происхождения, так как это местечко имело вид треугольника, острием обращенного к Штатгарту. Эта форма преобладала во всех селениях древних вендов. Основание треугольника было направлено к юго-востоку, т. е. к новой польской границе, откуда прежде происходили постоянные набеги беспокойных соседей. Кремцов был не более чем деревня, окруженная стенами башнями и валом.

Старый ведельский замок был причиной того, что здесь появилась целая деревня. Крестьянские дворы и хижины теснились вокруг замка, как цыплята около наседки. По вендскому обычаю, Кремцов имел двое ворот. Северо-западные -- в конце треугольника -- назывались "штатгартскими воротами", они царили над южной дорогой, идущей из главного города Нижней Померании через равнину Ины. Юго-восточные, называемые "польскими" или реплинскими воротами, находились около дороги, ведущей в Неймарк и Польшу. И те и другие ворота имели по сторонам крепкие и высокие башни, между ними возвышался так называемый привратничий дом, верхний этаж которого был укреплен балками и кирпичами и представлял сторожку для наблюдения за дорогой. Польские ворота были построены гораздо крепче и около них возвышалась высокая и крепкая четырехугольная сторожевая башня. С ее самого высокого, деревянного этажа на Польшу смотрели угрюмо черные дула трех пушек. Это место, т. е. восточную половину Кремцова, и занимал сам замок с некоторыми пристройками для суда, конюшен и амбаров, а большая часть Кремцова, северо-западная, была занята хижинами крестьян.

Господский дом в Кремцове выглядел величественно хотя и не носил ни малейших следов архитектурного великолепия старых английских или французских замков, поскольку в северных странах не имели никакого понятия ни о роскоши, ни о культуре западных держав. Вся постройка носила отпечаток суровой простоты и величия. Из штатгартских ворот и деревенской дороги был вход прямо в зал. Дверь и сам зал были огромных размеров, так что высоко навьюченный воз мог бы свободно разъезжать по нему. Посреди зала стоял исполинский дубовый стол со скамейками, вокруг которого свободно могли разместиться пятьдесят человек. По старым добрым обычаям служилые люди ели вместе с господином. В глубоких оконных нишах были вделаны каменные ступеньки, где помещалось, особенно зимой, все необходимое для домашней работы: пряжа, шитье, веревки и другие мелкие хозяйственные принадлежности. На оконных косяках красовались сбруя, оружие, оленьи рога, охотничьи и рыболовные принадлежности, капканы для зверей и тому подобное. Особенно выделялся целый ряд щитов фамилии Веделей, по ним можно было узнать все перемены, связанные с этой фамилией в течение столетий. Две большие железные люстры свешивались на толстых цепях с черного закоптелого потолка, кроме того, в каждом углу стоял большой железный подсвечник для освещения огромного пространства в вечернее время.

В зале были еще три маленькие двери, одна, довольно прочная дверь, вела в сад на южной стороне, другая, позади описанного стола, вела в комнаты для прислуги и, наконец, северная, налево от главного входа шла в башню. Во втором этаже этой башни находились семейные комнаты и приемные для гостей, тут шел коридор со множеством окон, из которых удобно было защищать дом от нападений.

В очередную годовщину смерти своего мужа, в описываемом году, поутру, Иоанна находилась со всеми детьми в зале, где было все тихо, несмотря на то, что весеннее солнце весело играло на окнах и на всех деревьях начали распускаться зеленые почки. Молодому и живому потомству Веделя ужасно хотелось побегать в саду, но дети не решались высказать своего желания. Мать рано была с ними на могиле отца, которая находилась в церкви, молилась и повесила венок на памятник мужа. Ах, для нее более не существовало весны!

Направо от главного входа, который сегодня был заперт, сидела она у окна на своем обычном месте. Отсюда она могла видеть всю деревенскую дорогу до самых штатгартских ворот и каждого человека, шедшего по ней. Но не до любопытства было ей теперь, в сильном смущении смотрела она то на землю, то на небо, где пробегавшие облака исчезали так же быстро, как счастье, любовь и жизнь на земле! Она вся была одета в черное, с вдовьим чепцом на голове, на ней не было никаких украшений, кроме тяжелой серебряной цепи, служившей ей вместо пояса. На одном конце ее висели платок и мешочек с деньгами, а на другом -- большая связка ключей. Перед ней стояла прялка, но она не дотронулась до нее. Ее лицо подергивалось, а грудь слегка дрожала и волновалась от тихих вздохов. Беспокойно и вопросительно оглянулась она вокруг себя и опустила взгляд к своим ногам, покоившимся на волчьей шкуре. Кончиком своего бархатного башмака провела Иоанна тихонько взад и вперед по этому мягкому темно-серому ковру, -- и слезы покатились у нее из полузакрытых глаз. Это была шкура того зверя, которого десять лет назад ее супруг убил в день своей смерти. Гоняясь за этой прекрасной добычей, он и получил тот удар, который сделал ее вдовой!

Дети вели себя очень похвально. Они любили свою мать и хорошо понимали, что особенно в этот день возвращалась к ней невыразимая, гнетущая скорбь, хоть они не могли представить себе всего ужаса этой тоски! Восемнадцатилетний Гассо сидел с Лоренцом Юмницем, судьей и домоправителем, в конце зала около письменного стола и беседовал с ним тихо о хозяйственных делах, но это не мешало ему бросать частые и печальные взгляды на мачеху, которую он любил как родную мать. София Схоластика и Буссо собрались за большим столом вокруг пастора, доктора Матфея Визеке. Он тихонько читал и объяснял им Евангелие в этот день. Двенадцатилетняя Бенигна и Леопольд сидели у среднего окна с Галькой Барвинек, бывшей одновременно и нянькой и главной служанкой у Иоанны. Галька развлекала этих, самых беспокойных, сказками, которые действительно сильно занимали Бенигну, но Леопольд вовсе не слушал ее. Этот одиннадцатилетний белокурый мальчик не мог сдержать своего беспокойства при виде печальной матери.

Поистине замечательная картина!

Здесь задумчивая и дрожащая от горести мать, а там старший сын, сильно занятый ее делами. У стола все трое состроили внимательные лица, слушая спокойные и тихие объяснения пастора. Между тем, сказки Гальки были до того смешны, что Бенигна готова была громко расхохотаться, но рассказчица удерживала ее, указывая на печальную мать. Жена Веделя, наконец, не могла вынести скопившейся тяжести печальных воспоминаний -- неудержимо полились слезы, и только уединение могло успокоить ее мучения. Поспешно она встала и направилась к башенной лестнице. Но Леопольд, оставляя веселые сказки, подбежал к ней и схватил за руку. Немного помедлив, она взглянула на него.

-- Я хочу идти с тобой! -- воскликнул упрямо мальчик.

-- Ну иди! Ты все еще маленький глупый мальчик!

При этом она бросила косой взгляд на Барвинек, и та, улыбнувшись, покачала головой. Лицо Иоанны мгновенно вспыхнуло, и будто в гневе толкнула она тихо мальчика вперед:

-- Ну, беги, маленькое чудовище!

Леопольд полез как кошка по лестнице. Наверху прошли оба до комнаты Иоанны через весь коридор. Она поспешно вошла с Леопольдом и заперла за собой комнату.

-- О, я бедная несчастная и безутешная женщина! -- воскликнула она. -- Неужели никогда не будет у меня душевного спокойствия! Нет, нет! Пусть они говорят, что хотят и даже заставляют меня, -- я не оттолкну тебя, мой Леопольд! Ты единственное существо, которое я так люблю! Кто знает, долго ли тебе придется покоиться у бедного сердца твоей несчастной матери!

Мальчик понял ее.

-- Единственная милая мать!

Он прыгнул к ней на колени, она обняла его и чуть не задушила своими бурными поцелуями.

Но не долго Иоанне пришлось предаваться этой сладкой слабости, не пробыла она и пяти минут со своим любимцем, как раздались громкие и пронзительные звуки по всему дому. Они шли сверху и походили на глухой рев быка, который показался тем ужаснее, что сегодня весь замок был погружен в глубокую тишину.

В зале все мгновенно соскочили со своих мест.

-- Это башенный стражник! -- воскликнул, вставая Гассо.

-- Да, молодой господин! -- Юмниц также поднялся. -- Я пойду наверх к Яну и узнаю, что там такое. Я думаю, нет ничего дурного, иначе звуки были бы другие и раздавались бы гораздо дольше.

-- Я думаю, -- ответил печально юноша, -- что и так вполне довольно дурного для сегодняшнего несчастного дня! Если же это радостная весть, то Ян ради матери должен бы был трубить потише. Посмотри, Юмниц, а я пойду к матери. Но не поднимай большого шума, у нее и так довольно горя сегодня -- она плачет за всех нас!

Оба они поднялись в верхний этаж башни, а Юмниц полез далее, чтобы узнать все от сторожа.

Гассо почтительно постучал в дверь, так как комната матери была святилище, куда имел доступ только тот кого она сама звала. Внутри послышался поспешный шорох. Леопольд начал хныкать, но строгие слова матери успокоили его. Потом отворилась дверь и оттуда вышла Иоанна с раскрасневшимся и испуганным лицом. С тихим плачем следовал за ней Леопольд.

-- Что случилось, Гассо?

-- Лоренц сейчас придет, матушка. Он полагает, что ничего особенного.

-- Неужели? Если бы это были мирные люди, то они могли бы прийти завтра. Всякий знает, что сегодня день, когда я могу ожидать только дурное, поэтому с добрыми вестями никто и не приходит.

Она поспешно прошла коридор и остановилась у слухового окна, откуда видна была вся долина.

-- Здесь нет ничего! -- сказал Гассо.

-- Этого и следовало ожидать. Значит, идут с польской стороны.

-- Кто их знает, из Польши они или из Неймарка!

В то же время спустился с лестницы Юмниц и подошел к ней.

-- Едут сюда из Штатгарта двенадцать благородных рыцарей и между ними дамы. Должно быть посещение.

-- Разве сегодня собирался ко мне кто-нибудь Лоренц? -- обратилась Иоанна к Юмницу!

-- Может быть, господин начальник, ваш брат. Между ними видели одного в латах и шипах.

-- А дамы? -- Иоанна покачала головой. -- Возьми Ловица и отправляйся к ним навстречу. А ты, сын, приведи в порядок зал!

Юмниц поспешил исполнить ее приказание Иоанна держа за руку утешившегося Леопольда, спустилась с лестницы. Гассо шел за ней. В зале все стояли у окон даже кухарка Ринка и экономка Лавренция, двадцатилетняя дочь Юмница пришла сюда, с нетерпеливым удивлением ожидая общества, пожелавшего в сегодняшний день посетить Кремцов.

-- Разве ваше место здесь, девушки? -- сказала вошедшая повелительница.

-- Я думала, милостивая госпожа, -- начала смущенная Ринка, -- что нужно будет что-нибудь насчет обеда и...

-- Сегодня никто не может рассчитывать на особенное пиршество! Я уже сказала, что нужно приготовить, Ринка! Отведите детей в свою комнату, -- обратилась она потом к няньке.

-- Гассо, София и Ика могут остаться здесь, пока мы не узнаем, чужие это или родные. Действительно, вдову во всем стесняют, не дадут даже уединиться в такой день!

Иоанна отдала еще приказание, чтобы некоторые из слуг надели праздничные платья, когда придется прислуживать гостям. Потом она с тем же беспокойством, но уже с меньшей грустью и видимым ожиданием села у окна, обратив свой взгляд на ворота.

Любопытство -- такая сильная страсть у женщин, что может даже подавить на некоторое время грусть. С неменьшим нетерпением толпились у окна и остальные члены семейства.

Через четверть часа появился на деревенской дороге искусный охотник Ловиц, скачущий во всю прыть. Он остановился у замка и ловко спрыгнул со своего статного жеребца, которого оставил стоять просто так, даже не привязав к одному из множества колец, прибитых для этой цели у наружной стены замка. Он поспешно вошел в зал.

-- Господин канцлер Валентин фон Эйкштедт с супругой и двумя фрейлинами и брат вашей милости, господин начальник, едут сюда.

-- Две девушки? Что это значит?

-- Фрейлины -- дочери господина канцлера, -- отвечал охотник.

-- Странно! Не можешь ли ты мне сказать, сколько им лет?

-- Одной будет около четырнадцати лет, а другая еще маленькая девочка, моложе господина Леопольда.

-- Четырнадцать! -- удивленная госпожа поднялась и ее лицо несколько повеселело.

-- А сколько людей с ними? -- спросила она.

-- Служанка и двое слуг. Господин канцлер сказал Юмницу, что он думает пробыть у вас несколько дней.

-- Ну, хорошо! Надо их хорошо принять. Позови Елизавету, София, пусть она поможет тебе и Ике покрасивее одеться. Гассо, ты также надень свое праздничное платье и посмотри, чтобы Буссо был также красиво одет. Ловиц, отправляйся в кухню, тебе там нужно будет кое-что сделать!

Все разбежались. Оживленная суматоха заменила воскресное молчание, царившее до появления этих нечаянных гостей. Сама госпожа живо командовала в кухне, и пронзительные крики Ринки на остальных кухарок раздавались по всему помещению. Служанка Елизавета рылась в кладовой, отыскивая нарядные костюмы для детей, Одним словом, дом походил на встревоженный муравейник.

После нескольких минут суматохи водворился везде порядок, так как всякий исполнил возложенную на него обязанность. Иоанна без устали распоряжалась везде сама, пересмотрела костюмы всех детей и велела им собраться в зале, когда лошадиный топот известил о прибытии нежданных гостей. Если бы сама госпожа фон Ведель и захотела переменить платье, то она не успела бы, да и не могла бы, так сильно поразил ее этот приезд, что она позабыла о наряде и обо всем, что было до начала этой суматохи.

Ловиц почтительно отворил главный вход. Иоанна, окруженная детьми, вышла к порогу.

-- Вы мне оказываете честь, канцлер, что привезли хоть раз вашу жену и детей. Я желала бы только, чтобы вы выбрали другой день для приезда, так как сегодняшний день самый дурной для нашего бедного дома!

-- Небо послало, -- возразил канцлер, -- в этот день несчастие вам, но оно может послать и радость в этот же день! Мы потому и пришли сегодня с добрыми вестями, чтобы заменить вашу печаль радостью. Впрочем, это зависит от Бога и от вашей воли, -- прибавил он многозначительно, слезая с лошади.

-- Если бы это зависело от меня, то никогда не желала бы быть печальной! -- перебила вдова, подходя к жене Эйкштедта. -- Я очень желала бы, чтобы вам понравилось у нас, милостивая госпожа!

-- Я хочу этого же от всего сердца! -- улыбнулась канцлерша, наклоняясь с лошади. Она обняла Иоанну и поцеловала ее.

-- Гассо, -- воскликнула хозяйка, -- покажи себя ловким кавалером и помоги сойти девушкам!

Теперь только обратилась Иоанна к своему брату и подала ему руку.

-- Здравствуй, милый Ганс. Ты сегодня должен занять место моего покойного мужа.

-- Я должен? -- спросил брат, устремляя иронический взгляд сначала на лицо, а потом на грудь сестры. Он сделал смелое движение рукой и вдруг вытащил складку рубашки из-под ее платья, которая предательски высовывалась из незастегнутой петли корсета.

-- Что за шутки! -- обратилась она к брату, сильно раскрасневшись и поспешно завязывая узел.

-- Это что такое, Иоанна! Разве мы застали тебя врасплох? Пойду посмотрю, обсохло ли на губах Леопольда свежее молоко?

-- Ну, хорошо! -- прервала она, между тем как щеки ее загорелись гневным стыдом.

-- Однако идемте в дом! -- обратилась она к жене Эйкштедта, беря ее за руку.

Канцлер и капитан следовали за ними с Юмницем. Гассо же удачно выполнил свое первое задание в рыцарском звании. Он весь раскраснелся от смущения, снимая своими юношескими сильными руками Гертруду с седла. Веселая, ничего не подозревающая девочка смотрела на молодого человека как на нового друга и товарища. Она со смехом спускалась с седла, обвив руками шею Гассо, и ее роскошные локоны упали на лицо и плечи вновь посвященного рыцаря.

-- Благодарю! -- сказала она, становясь на землю. -- Ты уже получил свою награду, господин паж! Так называют при дворе того, кто прислуживает, как, например, ты теперь, -- объяснила она Гассо.

Взявшись за руки, вошли молодые люди в зал. Прислуга шла за ними.

-- Разве твои барышни целуют всех молодых людей, которые им помогают сойти с лошади? -- спросил ведельский стремянный эйктштедтскую служанку.

-- Право, я и не думала об этом!

-- Гм, да тут и думать нечего!

-- А ты поменьше болтай, -- возразила рассерженная служанка, -- если твоя спина не хочет попробовать ремня!

Все собрались в зале. Дети были представлены друг другу и отведены к остальным в детскую.

Прислуга отнесла багаж прибывших в комнаты, предназначенные для гостей.

-- Пройдем в мою комнату, госпожа Эмма, там вам будет очень удобно -- сказала, улыбаясь Иоанна.

-- Только не надолго, моя лучшая подруга, -- вмешался канцлер -- Мы придем скоро к вам, чтобы поговорить об очень важном деле.

-- Я жду вас. Но сначала вы снимите ваш плащ, а ты, Ганс, -- свои доспехи!

Дамы поднялись по лестнице и вошли в ту комнату, где Иоанна ранее предавалась своей печали. Когда канцлер и капитан сняли свои рыцарские костюмы, они поднялись на тот же этаж и постучали в дверь. Дверь отворилась, и они вошли.

Мужчины сидели у окна, выходившего в сад, около дам, которые по древнему обычаю уже выпили по стакану вина и закусили кремцовским печеньем. Иоанна предложила им бокал, привезенный ее покойным мужем из Италии. Курт пил из него перед смертью. Разговор вначале не клеился. Канцлер значительно и смущенно смотрел на свою супругу, но сам не говорил ни слова.

-- Святой крест! -- воскликнул Борк -- Ну говорите же, родители, или я начну сам! Я ручаюсь, что Бог поможет вам, и сестра согласится с вами! -- При этом он сделал большой глоток и передал кубок Эйкштедту.

-- Скажи за меня, Борк! -- сказал последний. -- Благородной вдове Курта лучше выслушать мое предложение от брата, чем от меня самого.

-- Ну хорошо! Пусть сестра узнает, что я согласен с твоим делом! Ты знаешь, Анна, каковы люди Эйкштедты и ты, я думаю, видела, что покойник Курт им оказывал такое же уважение, как и мне. Впрочем, без всяких око личностей! Господин канцлер привез к тебе своих дочерей, Гертруду и Анну и через меня предлагает тебе Гертруду выдать замуж за Гассо старшего сына Курта от первого брака, а Анну за Леопольда твоего младшего сына!

Наступила одна из тех торжественных минут, когда от решения главы зависит будущее счастье или горе семьи.

-- Подождите немного! -- Жена Веделя встала, подошла к исполинской кровати, когда-то покоившей ее и ее мужа во время ночной тишины, отдернула красную занавеску с правой стороны.

Присутствующие увидели висящий над подушками портрет покойного Курта, который был написан по ее желанию в Берлине. Иоанна остановилась перед портретом, взглянула на него с невыразимой скорбью и, тихо шевеля губами, стала просить у Бога силы и присутствия духа для предстоящего решения.

Теперь много людей смеются и называют даже безумцами и деспотами родителей, которые решают навсегда участь детей в таком раннем возрасте. В то же время гости смотрели на это как на что-то в высшей степени разумное и почетное, и Иоанна Ведель обратилась теперь к Богу, а также стала просить помощи у своего покойного мужа в том, что волновало ее сердце. После молитвы она опустила голову и несколько минут стояла, сильно задумавшись. Вдруг она выпрямилась, задернула занавеску и села на свое прежнее место. Лицо ее, обращенное к ожидавшим гостям, было серьезным и даже немного строгим. Канцлер встал перед ней с наклоненной головой, взволнованная канцлерша также поднялась и сказала:

-- Я и муж мой ожидаем вашего решения на наше предложение, сделанное от всего сердца и с полным уважением к вам.

-- Я же, -- отвечала Иоанна, также вставая, -- как одинокая женщина, надеясь на помощь Божию, с честью принимаю ваше предложение, что, наверное, сделал бы и мой покойный муж, если бы он был жив теперь!

Она протянула руки Эйкштедтам.

-- Но как разумные родители, любящие своих детей, мы теперь должны хорошенько обсудить, что мы можем им дать, обеспечивая их счастье. Ты, Ганс, хорошо знаешь намерения и желания Эйкштедта?

-- Да, я их узнал вчера вечером хорошо и передаю тебе. Они не послужат помехой, так как вполне согласуются с твоими планами.

-- С другом и я так же поступлю хорошо. Я живу только для детей и поступаю всегда так, как будет лучше для них. Вы знаете, что моим мальчикам назначено в наследство. Гассо получил Фюрстензее и Блюмберг, Буссо, мой старший сын, получил Кремцов, а Леопольд -- Реплин. Вы знаете, что Реплин -- самое лучшее имение в Померании, и его будет вполне достаточно для Леопольда и Анны. Стало быть, канцлер, я предоставила детям средства для беззаботной жизни, а вы должны доставить им честь и уважение в свете. Герцог хорошо относился к Веделю, а если вы присоедините к этому ваше влияние, тогда мои сыновья легко достигнут того звания и уважения, которое соответствует их древнему роду и вашим заслугам.

-- В этом уж твердо положитесь на меня, я сделаю все, что зависит от моего влияния. Нужно только сначала знать, к чему имеют склонность Гассо и Леопольд...

-- Конечно, о помолвке детей нужно молчать, -- перебила Иоанна канцлера, -- пока они не достигнут совершеннолетия. Молодые люди становятся очень холодными друг к другу, когда узнают, в таком незрелом возрасте, что их уже соединили на всю жизнь. Нет ли у вас еще чего на сердце, канцлер?

-- Да, у него есть, -- ответил за него Борк, -- но ему очень трудно высказать это.

-- Почему так?

-- Ах, любезная Иоанна, -- вздохнул канцлер, -- придворная жизнь не так уж счастлива, и в ней есть сильные огорчения. Моя должность, многочисленные поездки с дипломатическими целями, необходимая роскошь в Штеттине ввели меня в долги, которые лежат тяжестью на моем имении Ротен-Клемценов. Пока я жив, мои дела пойдут еще сносно, но Эмме и детям придется очень плохо, если я только не выкуплю имения.

Иоанна Ведель встала и взяла связку ключей.

-- Сколько, Валентин?

-- К сожалению, двадцать тысяч марок!

Наступило молчание. Лицо у Иоанны слегка подернулось.

-- Со смертью моего мужа прекратились все пирушки и выезды, и я накопила за десять лет довольно много денег. В ящике у меня шестнадцать тысяч марок! Они вот тут, Ганс, отопри и отдай их Эйкштедту! Пока мы живы, канцлер, моя радость должна быть вашей радостью и ваша честь -- моей честью! Как Ноэмию и Руфь, нас может разлучить только одна смерть!

Эмма зарыдала и бросилась на шею к Иоанне. Канцлер же, дрожа от радости, поцеловал руку вдовы Курта и воскликнул:

-- Ты благородная женщина, Иоанна! Пусть Всемогущий осенит твой дом милостью и избавит твое сердце от всех страданий!

-- Он это уже сделал, Валентин, -- ответила она, улыбаясь сквозь слезы. -- Этот день скорби Господь обратил в радость, прошедшее и смерть заменил будущим и жизнью!

От всего сердца она обняла Эмму и канцлера.

-- Ну теперь идем вниз! Надо созвать всю молодежь и послать ее в сад! Мы же, старики, повеселимся с молодежью, а Ганс сосчитает деньги. После обеда мы сделаем запись, и пастор благословит нас, детей и дом, так как черное солнце Кремцова снова сделалось красно-золотым и засияет в стране так же ярко и тепло, как мое сердце!!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Красная ведьма

Вследствие такого события день смерти Курта фон Веделя обратился в день радости, от которой вдова как будто переродилась. Дети вполне сошлись друг с другом, сад и дом огласились смехом и криками играющих. Даже Гассо оставил свою юношескую застенчивость, когда он увидел, что Гертруда весело играет и смеется с остальными детьми и нисколько не смущается бесцеремонного обращения с ней. Через три дня канцлерская чета уехала из Кремцова с дочерьми и капитаном Борком. Канцлер повеселел от полученных шестнадцати тысяч серебряных марок. Естественно, он дал Иоанне заемное письмо на эту сумму, обеспечив уплату имением Ротен-Клемценовым. На прощание было условлено, что каждый год Гертруда и Анна на несколько месяцев будут посещать Кремцов, чтобы молодые люди могли хорошенько узнать друг друга до своего совершеннолетия.

Все было уже улажено для обоюдного счастья обоих семейств, когда в историю дома Веделей вошел злой гений.

Ему помогла близорукость Иоанны.

Летом того же года, когда совершилась двойная помолвка в Кремцове, гофмейстерша и капитанша Маргарита фон Барк с детьми снова осчастливила своего мужа приездом в Штатгарт, надеясь, что он будет их сопровождать в родовое имение Штрамель. Господин фон Борк был не особенно доволен присутствием своей дражайшей половины, и несколько дней, проведенных с Маргаритой, достаточно убедили его, что он не ошибся в своих опасениях. Его семнадцатилетний сын Георг, служивший камер-юнкером при дворе, не имел, к несчастью, ни одного из хороших качеств своего отца. Сидония представляла пятнадцатилетнего дьявола в человеческом образе, и, к ее несчастью, она была очень очаровательным дьяволом. Добрый капитан в первые дни несколько раз порывался выйти из себя и разругаться с женой, но дальнейшее поведение Маргариты сделало его более спокойным и осторожным. Она, против обыкновения, была очень любезна и ласкова с ним. Такое поведение ее подействовало на Борка и успокоило его, хотя он и знал по опыту, что его супруга Маргарита замышляет что-нибудь недоброе, если становится уж слишком ласковой и внимательной. Но недолго пришлось ему томиться неведением, уже через полторы недели гофмейстерша изменила свое поведение.

-- Итак, ты не будешь в Штрамеле в этот году, мой милый? -- спросила она мужа однажды вечером, когда они остались одни, и собственной рукой наполнила ему бокал.

-- Да, ты должна ехать одна с Георгом и Сидонией. Раньше осени я не освобожусь. Мне нужно завербовать новых людей для герцога, а этих мужиков не скоро приучишь управляться мечом и копьем и становиться в ряды.

-- Да, я это понимаю. А хочешь ли ты, чтобы я отправилась с детьми на несколько недель к Иоанне Ведель?

-- Нет, ни за что! Если ты не хочешь остаться у меня, то отправляйся куда хочешь -- твоя воля, но сестру мою не смей беспокоить! Твое придворное житье и все твои привычки противны Иоанне. Наши дети, увы, не так воспитаны, чтобы я их мог соединить с моими племянниками и племянницами, из этого ничего не выйдет!

-- Ага, господин капитан, ты очень ловок. Поистине, не учился ли ты скрывать свои мысли и произносить ненужные слова вместо того, чтобы делать дело?

-- Я совершенно справедлив! Что тебе нужно с Сидонией и Георгом в Кремцове? Может, ты скажешь, что это делаешь из любви к ней или тебе нравится ее простая, уединенная жизнь? Но я знаю, что это все не согласуется с твоими намерениями, и из твоего визита не выйдет ничего хорошего.

-- Однако, не лестно же твое мнение, господин супруг. Я же, напротив, хочу посетить Иоанну с добрыми намерениями!

-- Какими?

-- Ведь не дурно бы было, если бы Сидония вышла замуж за Буссо, а Георг женился на Схоластике?

Борк выпил за раз все вино в бокале, встал и прошелся по комнате.

-- Откуда тебе пришла такая дьявольская мысль, жена?

-- Оттуда же, откуда и канцлеру. Ага, ты думаешь, осталось скрытым при дворе, что Эйкштедт в твоем присутствии сговорил своих дочерей за сыновей Веделя? Он привез очень много серебра в Штеттин как плату за продажу своих дочерей! В Кремцове еще много осталось отличных лугов, отчего же нашим детям не приобрести их?

-- Ты, конечно, постараешься так же обчистить поместья и сундуки моей сестры, как гусеницы очищают деревья от листьев! Нет, госпожа обер-гофмейстерша, пусть уж лучше ваша милость со своими хитрыми высокоблагородными детьми остается в Штеттине и уберет руки от вдовы Веделя. Пока я, брат Иоанны, жив, подруга господина Барнима не появится в долине Ины!

-- Хорошо! И мой супруг говорит мне это! Да, меня наказывает Бог! -- закричала дико Борк. -- Терпение, мой милый! Я вам отомщу, вы более никогда не скажете, что были моим мужем! Вы на коленях приползете из Штатгарта в Штеттин, чтобы вымолить прощение за это у подруги Барнима!

Капитан фон Борк разразился при этом адским хохотом, потом открыл окно и свистнул конюшего.

-- Ринглер, приготовь к отъезду свиту милостивой госпожи, ее милость сегодня едет назад в Штеттин! Поскорее!

-- Ну, хорошо, храбрый начальник Штатгарта! Пока вы живы, я не возвращусь в это гнездо и постараюсь забыть глупость, что когда-то позволила вам надеть обручальное кольцо на мой палец! Прочь, дрянная вещь!

С этими словами она сняла кольцо с пальца и бросила его на красные плиты. Как живое, оно быстро запрыгало по полу и вдруг исчезло, точно его проглотила красная плита. Бросив на супруга презрительный взгляд, Маргарита подняла гордо голову и вышла из комнаты.

Какое-то время Борк стоял задумавшись. Видно было, что он взволнован. "Что я за несчастный человек? -- прошептал он про себя. -- Но если нерадостна моя жизнь, то я не позволю, чтобы она запустила свои когти и в мою сестру!"

Так расстались Иоганн и Маргарита. После этого события капитан тотчас составил завещание, в котором он лишал жену всякой власти на Штрамеле. Детей он отдавал под покровительство царствующего герцога и непосредственное опекунство канцлера Эйкштедта до тех пор, пока "они совершенно не исправятся от дурного примера своей матери".

В Кремцове все шло по-старому, только больше радости и надежды вселилось в его жизнь. Иоанна по убедительному совету пастора Матфея отдала Леопольда в латинскую школу в Штатгарт. Пока мальчик был дома, он вовсе не занимался и не проявлял никакого усердия к учению.

Леопольд был добрый, очень милый и забавный мальчуган, но выделялся более, чем следовало, только потому, что над ним часто смеялись. К тому же он не сидел на месте, бегал где-нибудь или просто вертелся везде. Для своих лет он очень хорошо знал охоту, верховую езду и фехтование, но манеры и познания брата Гассо вовсе не были ему знакомы. Когда ему рассказывали сказки, ужасные истории или когда он сам читал о путешествиях по далеким странам, внимание его обострялось. В Штатгарте он попал под надзор Борка. Это было и хорошо и худо. Он сделался в этот год хорошим кавалеристом, но не проявил ни малейших способностей к изучению латыни и других наук. Капитан фон Борк привез его на следующий год назад к Иоанне, и Леопольд объявил, что "вовсе не имеет никакого интереса к наукам", он хочет быть рыцарем и служить герцогу или императору.

Это очень огорчило госпожу Ведель. Но этому сильному нежеланию отдать Леопольда в рыцари противился ее брат, говоря, что немецкий дворянин издавна приобретает более славы на войне, чем в совете, и Леопольд, по его мнению, вовсе не годится к придворной службе и непременно должен быть воином. Может быть, Борк думал, что если Леопольд будет при дворе герцога, то его жена Маргарита из-за своего самолюбия или постарается прибрать мальчика к рукам, или, в случае неудачи в этом, отнимет у него всякую возможность к повышению. Иоанна вынуждена была согласиться отпустить в рыцари своего младшего и любимого сына, который сражался за герцога и императора, но под конец умер в Кремцове. Иоанна решила обучить Леопольда всему, что только она могла передать и что она считала самым необходимым для дворянина. Ее метод, действительно, был хорош, и Леопольд в течение нескольких лет узнал гораздо больше, чем он мог бы вынести из штатгартской школы. Покойный Курт в свободное время написал целую книгу о своем путешествии в Италию, кроме того, у него сохранились еще итальянские записки, привезенные им из Болоньи, и он, чтобы не забыть итальянский язык, переводил их на немецкий. В зимние вечера он читал их Иоанне или просто рассказывал об этом юношеском путешествии. Все это изобилие иноземной науки она и передала впечатлительному Леопольду, беспокойный ум которого заключил из этих рассказов и записок, что "везде на свете должно быть лучше, чем в Кремцове и Померании".

Таким образом, не особенно умно поступила Иоанна, она развила у мальчика не привязанность к отеческому дому, как она хотела, а, напротив, поселила в нем зародыш того беспокойного желания странствовать, которое потом заставило Леопольда путешествовать по всем странам. Нужен был только толчок или какое-нибудь событие в отечестве, чтобы желание его развилось с полной силой. Далее Иоанна считала, что ничто так не украшает благородного дворянина и ничто так не находит друзей как умение слагать стихи и песни. Это умение везде приятно, защищает человека от пороков и опасности. Снова вспомнила Иоанна свое прежнее веселое увлечение, которое она бросила после смерти мужа, и начала передавать его Леопольду. Старый кремцовский дом опять огласился пением и музыкой, как это было когда-то в счастливые времена Курта. Талант стихотворства лежал уже в самой туйницкой крови Леопольда, в пении он проявил также удивительные успехи. Также и из остального всего Леопольд узнал столько, что уже мог быть разбитным молодцом, если бы даже не выучился ничему после. Как все одаренные, но не очень воспитанные дети, Леопольд отлично учил только то, что соответствовало его живому уму и фантастическому воображению, а на остальное все он не обращал внимания.

Уже наступило лето, в которое Анна и Гертруда Эйкштедт должны были приехать в Кремцов на несколько месяцев. Гассо было теперь девятнадцать лет, и, по тогдашним обычаям, он уже мог жениться. Он был стройный юноша и хороший хозяин, уже два года он усердно помогал в делах матери и Юмницу. Если штатгартский лицей и не сделал его ученым латинистом, зато он имел все качества, необходимые для разумного управления Блюмбергом и Фюрстензее.

В самый день годовщины смерти Курта приехала канцлерша Эмма с Гертрудой и Анной в сопровождении секретаря своего мужа, так как Эйкштедт сам лично не мог приехать. С ними было необходимое число слуг и лошадей. С радостью их встретили в Кремцове и старые и молодые, потому что дети Веделя и Эйкштедта очень понравились друг другу и сошлись между собой, как родные. Известно, что сверстники лучше всего сходятся между собой, а потому Гассо, самый старший, и выбрал себе в подруги шестнадцатилетнюю красивую Гертруду, с прекрасными золотистыми волосами и черными глазами, а Леопольд находился с Анной. Младшая дочь Эйкштедта, в противоположность своей сестре, с большими голубыми глазами, светившимися умом и очарованием. Ее кожа была чрезвычайно бела, а щеки цвели, как розы, одним словом, всякий соглашался, что Анна со временем будет самая красивая девушка во всей стране. Кроме того, от природы она была серьезна и склонна к мечтательности. Чувства ее не возбуждались мгновенно, но также и не проходили скоро. Медленно она решалась на любовь и ненависть, и глубоко лежали скрытые в ней страсти. Но если она уже полюбила или возненавидела, то это чувство было у нее так сильно и непреодолимо, что из-за этого она теряла рассудок. Впрочем, она любила преодолевать в себе чувство антипатии, так как была благородная и умная девушка. Но, к сожалению, нужно было очень много времени, чтобы ее ум победил чувство. Когда она окончательно овладевала собою, уже проходила удобная минута для исправления ее поступков, совершенных в порыве чувств. Эта медлительность там, где другие могли быстро принять решение, часто являлась причиной ее страданий. Кроме того, она была очень горда и испытывала непреодолимое отвращение к грубости, составлявшей в то время чуть ли не главное качество померанских мужчин. Если она и была прекрасной девушкой, то еще вопрос, могла ли она быть счастливой. Все описанные качества у молодой девушки развивались медленно, под влиянием тех событий, которые мы вскоре опишем.

Канцлерша пробыла только восемь дней. Она должна была с супругом следовать за двором в Свинемюнде, где герцог Барним лечился морским купанием. Эмма, однако, обещала осенью возвратиться с супругом, чтобы окончательно переговорить обо всем необходимом для свадьбы Гассо и Гертруды.

Полгода -- небольшой промежуток времени, но его вполне достаточно, чтобы случилось много дурного и пустяки приняли очень серьезный характер.

Не более месяца пробыли дочери Эйкштедта в Кремцове, как в один прекрасный день явился посыльный от герцога из Штеттина и привез письмо, которое, к удивлению Иоанны, было написано Маргаритой Борк. С ужасом прочла в нем Иоанна следующее:

"Любезная невестка! Смущенная, пишу я вам, как бедная женщина, которая не может рассчитывать ни на чью помощь. Вам известно, что мы с супругом не радостно проводили нашу брачную жизнь, и воспитание наших детей он поручил мне. Оба мы виноваты, или, если вам угодно, виновата больше я, но -- что же делать! -- случившегося не может изменить само небо, и только одна моя смерть примирит нас! Я приехала бы сама к вам, но я знаю, что вы меня терпеть не можете, -- впрочем, это в порядке вещей, что сестра любит более брата. Поэтому я письменно высказываю вам мою просьбу, и наш герцог собственноручно подтверждает, что все написанное мною справедливо. Моя должность и многочисленные обязанности при дворе, к сожалению, совершенно мешают мне воспитывать детей так, как я хочу. Впрочем, я Ганса уже пристроила, он теперь служит при иностранном дворе, но Сидония стала для меня истинным мучением. Вследствие близости ко двору, она сильно заражена пустым блеском и проводит свою жизнь праздно. Ей всего только семнадцать лет, и она еще может исправиться, если будет вести правильную жизнь под надзором строгой и верной женской руки. Поэтому я посылаю к вам Сидонию с ее служанкой Ниной, и она через два дня будет у вас. Прошу вас, ради Бога, чтобы вы были ей верной матерью и обращались, как подобает сестре ее отца. Распоряжайтесь ею по вашему усмотрению -- и Бог вас наградит за это!

Огорченная Маргарита фон Борк, старшая гофмейстерша его сиятельства герцога".

Внизу была приписка самого герцога:

"Милостивая госпожа, верная моя подданная! По убедительной просьбе гофмейстерши Борк, извещаем мы вас, что все ее жалобы совершенно справедливы. Будьте христианкой, и за это мы окажем вам особенную милость и нашу готовность всегда помочь вам!

Остаемся с особенным вниманием к вам, Барним. Pomeraniae Dux (Вождь Померании)".

Если бы Иоанна была поближе к штеттинским делам и хорошенько знала придворных, то в данном случае не приняла бы поспешного решения сама, а посоветовалась бы с Борком или Эйкштедтом. Теперь же она сочла достаточным этого письма, чтобы решить одной это дело.

Конечно, гофмейстерша ненавидела ее, но из письма Иоанна могла заключить, что и брат ее не вполне достойно вел себя в браке, поэтому в несчастии виноваты оба, и никто из них не может обвинять другого. Пустота и необразованность Сидонии, вероятно, требовали строжайшего просмотра, а что Маргарита обратилась именно к ней, бывшей далеко не в дружеских отношениях с невесткой, указало Иоанне всю истинную материнскую скорбь, которой у Борк вовсе нельзя было предположить. И Иоанна сочла христианской обязанностью и долгом по отношению к брату сделать все, чтобы спасти его испорченную дочь. Ходатайство и уверение в особенной милости герцога также немало польстили вдове Курта и убедили ее в большом влиянии Маргариты на герцога. Кроме всего этого, Сидония уже была в дороге, и если бы Иоанна не захотела исполнить просьбу Маргариты, то ей пришлось бы дочь своего брата оттолкнуть уже от самого порога кремцовского замка.

В начале июля явилась Сидония фон Борк в сопровождении своей служанки Нины, герцогского шталмейстера и одного слуги, приведшего с собой навьюченную лошадь. Племянница Борк приехала на прекрасной кобыле, упряжь и седло которой были из фиолетового бархата. Костюм этой девушки состоял из синего суконного пальто и серой шляпки, надетой на черный платок. Так как они ехали не по штатгартской дороге, а по западной, через Колбетц, то и прибыли в Кремцов поздно вечером и в темноте нельзя было рассмотреть красоту Сидонии. Первое же впечатление ее фигура производила очень неблагоприятное. Впрочем, конюший Попрак еще вечером рассказал везде, что "она приехала на прекраснейшей лошади из всех, евших когда-либо кремцовский овес, и самая лучшая в окрестностях лошадь господина Гассо кажется перед ней козой".

-- Здравствуй, дитя! -- сказала Иоанна Сидонии, протягивая руку. -- Пусть твой приезд будет счастливым для тебя и радостен для нас! Я буду твоей второй матерью, если ты заслуживаешь этого.

Сидония поцеловала ее руку, спрыгнула без всякой помощи с лошади и крепко обняла свою тетку.

-- Я буду делать все, что вы захотите и буду считать вас своей родной матерью. Ах, если бы это было так!

-- Успокойся, девушка! Утри свои заплаканные глаза и пойдем к другим.

Он ввела племянницу в ярко освещенный зал, где с любопытством ожидали новой гостьи молодые Ведели и Эйкштедты.

-- Представляю вам вашу двоюродную сестру Сидонию. Примите ее дружески и пусть она будет, как у себя дома. Вот Гассо с его сестрами Софией и Схоластикой, там стоят Буссо и Бенигна, а это мой Леопольд, -- представила она Сидонии своих детей.

Сидония громко засмеялась.

-- Здравствуйте! Как мне приятно, что я вырвалась из гадкого штеттинского гнезда в вашу прекрасную страну! Пение птиц, охота и благоухающий лесной воздух. Ха, ха, мы будет играть, охотиться и везде будут раздаваться наши крики! Позвольте, милостивая госпожа, сбросить мне старое монашеское одеяние и явиться перед вами в подобающей одежде. Пойдем, Нина, помоги мне одеться! Где моя комната?

-- Покажи ей! -- обратилась Иоанна сухо к двадцатиоднолетней Софии. -- Кстати, Сидония, я замечу тебе, кто носит в запасе и слезы и смех, тот или плут или дурак!

Сидония принужденно поклонилась, и три девушки пошли наверх, а слуга за ними понес узлы. Думая, что Сидония устала и очень голодна и сбросит поскорее шляпу и пальто, Иоанна велела все приготовить к ужину. Пастор и дети уже собрались. Когда все приготовили, Иоанна еще подождала немного племянницу, но наконец ее терпение лопнуло.

-- Должно быть, -- прошептала она, -- девка рядится там! Ведь у них в Штеттине не съедят ни одного куска прежде, чем не разнарядятся!

Она кивнула пастору, и он прочитал молитву. Потом хозяйка села.

-- Кто приходит очень поздно, тот должен довольствоваться остатками.

Ужин состоял из ветчины, кислой капусты и клецок, которые запивались штатгартским пивом. Хлеб и сыр закончили ужин. Когда все уже досыта наелись, София сбежала с лестницы, подошла к матери и прошептала ей:

-- Милостивый Боже, она ужасно похожа на огненное пламя и она не зла, но такой нагой я не видела еще ни одной честной девушки!

В эту минуту в башенных дверях показалась красная фигура и к столу приблизилась Сидония фон Борк. Иоанна бросила на нее взгляд немого удивления, а Леопольд запрыгал при виде девушки и разразился громким смехом.

Сидония была ослепительно прекрасна, и она сознавала это! Стан ее был изящно сложен и уже совершенно развит. Темно-голубые глаза блистали, как уголья, почти грозным, мрачным жаром, волосы были ярко-красные, а цвет кожи удивительно прозрачен и нежен. Внешне она выглядела старше своего возраста, но ее поведение, крайне необдуманное, выдавало в ней скорее детское существо, совершенно не понимающее, что она уже женщина! Только ее беспечностью и можно было объяснить, что она оделась совершенно некстати в самые яркие цвета, которые были тогда в моде в Штеттине. К сожалению, все это в Кремцове считалось дурным, и Сидония своим приходом вызвала насмешки и отвращение присутствующих. Маргарита для Сидонии выбрала фантастическое платье, совершенно в ее вкусе, но обер-гофмейстерша сильно ошиблась в выборе этого платья для Кремцова. Сидония была теперь в нем. Оно было из шелковой тафты ярко-красного цвета, рукава его, обшитые кружевами, прикрывали только плечи, а руки оставались совершенно голыми, как у кремцовских служанок, когда они стирали. Ее талию охватывал узкий корсет из фиолетового бархата и ясно обрисовывал роскошные формы ее тела.

Платье было удивительно коротко, так что видны были не только бархатные башмаки и белоснежные чулки Сидонии, но даже и голые ноги до самых икр. Очаровательный вид представляла шея! Маленький корсет прикрывал только половину груди, а на остальной части лежал тонкий, кружевной платок, выдававший формы ее молодой груди.

Иоанна не успела выразить своего неудовольствия, как Леопольд захлопал в ладоши и захохотал еще громче.

-- Это не жареный ли рак? Эй, да она красная ведьма, которая на своем черном козле едет в ад!

Громкий смех раздался кругом.

-- А действительно, она носит свою грудь в мешке! Как бы она не потеряла ее!

Хохот за столом все усиливался. Иоанна ручкой ножа сильно постучала по столу -- тарелки и кружки зазвенели.

-- Садись на свое место, дрянной мальчишка! Где негодная служанка, одевавшая эту девку?

Нина вошла, сильно смущенная.

-- Отведи назад это безобразное, развратное создание, я не позволю такого оскорбления моему честному столу! Идите в свою комнату, и служанка принесет вам есть! А завтра я поговорю с тобой, и если ты не будешь слушаться меня, то можешь убираться назад из Кремцова со своими бесстыдными штучками!

Белая как мел стояла Сидония, как будто во сне, пока Нина не взяла ее и не увела в башню.

-- Никто из моих детей и дочерей Эйкштедта не должен общаться с этой дурой, если он не хочет попробовать бычьего хвоста Юмница. Завтра поутру пастор напишет обер-гофмейстерше об этом бесстыдном поступке. Я должна буду строго обходиться с ее дочерью или отошлю ее назад, чтобы не отвечать за эту развратницу! Я не думала, чтобы Сидония была так испорчена у золотой госпожи! Впрочем, довольно об этом! Я постараюсь, и с Божьей помощью спасу несчастную!

Плохо окончился вечер. Госпожа фон Ведель была решительная женщина, но обыкновенно очень кроткая. Еще никогда не бывало в Кремцове, чтобы она пугала своих детей таким позорным наказанием, и только сильный гнев на Сидонию довел ее до такого решительного метода. До поздней ночи болтали дети в спальне и служанки в кухне о таком неслыханном событии. Но более всего засело прислуге в голову то, что Леопольд сравнил свою сестру с красной ведьмой померанских степей, перед которой весь народ ощущал страх в ночь на Рождество.

Драма продолжалась в комнате Сидонии. Крича, топая ногами, срывала Сидония с невыразимой яростью драгоценное платье со своего тела.

-- Я отомщу за себя, я припомню им это! Я ненавижу их и буду вредить им изо всех сил! И она должна быть моей матерью, эта благородная мужичка? И я должна выйти за одного из этих болванов?!

Нина силой закрыла рот своей госпожи, которая от ярости укусила ей даже палец.

-- Замолчите же, ради Бога, скоро придет старуха сюда, и вашему белоснежному телу придется попробовать ее руки! Успокойтесь, моя фея, моя дорогая любимица, предоставьте все сделать мне! Разве вы можете здесь достигнуть чего-нибудь силой? Идите, идите, ложитесь. Лучшее орудие женщины -- хитрость, и тем хуже будет для них, если она исходит от такой прекрасной девушки, как вы! Будьте только благоразумны и -- тогда!.. Ну, вот уже старуха здесь!

Отворилась дверь. Служанка принесла на подносе две тарелки с кушаньем и две кружки.

-- Это для вас ужин, -- сказала она равнодушно.

-- Я сыта, возьмите назад!

-- Нет, нет, -- остановила служанку Нина. -- Бедная девушка еще расстроена! Оставьте это и идите.

Служанка исполнила приказание Нины и вышла.

-- Идите, моя милая, поешьте, мое единственное сокровище. Я уже знаю, как вас утешить. Поужинаем спокойно с вами. Потом ляжем, и я вам дам много хороших советов. Поутру вы встанете умной девушкой, и если будете благоразумны, вся Померания будет у ваших ног!

-- Ты наставляешь меня на истинный путь, и ты должна носить мою благодарственную золотую цепь, пока я жива!

Нина плотно притворила дверь, и они обе начали есть с большим аппетитом, который, кажется, еще увеличился, невзирая на оскорбления. Шепот и хихикание за занавеской постели доказывали, что Сидония достаточно утешилась, чтобы спокойно заснуть и составить план действий для дальнейшего поведения.

Настало восхитительное утро. Сад замка и вся деревня утопали в сверкающей от росы зелени. Болотистые берега Ленивой Ины и роскошный лесок на севере представляли восхитительный вид, а далее простиралась Штатгартская долина, и на ней красовалась блестящая полоса озера Мадуа. Было около семи часов, и Сидония с Ниной, в легком ночном костюме подошли к открытому окну. Они смеялись так весело и спокойно, как будто ничего не случилось. Послышался стук в дверь -- и вошла старшая дочь Веделя, Софья, с платьем в руках.

-- Мать прислала тебе сказать, чтобы ты здесь носила это платье. Я советую тебе бросить свои берлинские причуды, они вовсе здесь не годятся. Праздничное платье сестры Схоластики будет тебе впору. Поспеши одеться, скоро придет мать.

Добродушен и убедителен был совет девушки, но он не подействовал. Когда Софья ушла, Сидония бросила сверкающий взгляд на Нину и надула губки.

-- Ничего, я оденусь в эти лохмотья, но я все-таки буду лучше их всех!

Поспешно принялась она одеваться, и через четверть часа была уже готова. Платье было серое фризовое с синими оборками, синий корсет закрывал всю грудь и оканчивался маленьким воротничком. Так как костюм был немного узок, то формы Сидонии обрисовывались очень изящно и ясно. Одежда соответствовала жаркому времени, рукава были из белого полотна и прикрывали всю руку.

-- Нина, вынь синюю ленту из моего узла, -- засмеялась девушка, любуясь собой в зеркале. -- К моим рыжим волосам она очень идет! Обвей косы вокруг головы и заколи золотыми шпильками.

Нина исполнила все.

-- Ну, теперь хорошо? Действительно, моя мать глупа со своими роскошными нарядами, я научусь здесь быть красивой без всяких украшений. Пусть приходит теперь старуха! Ха, ха!

Служанка скрыла свое восхищение и отошла назад. Иоанна вошла и бросила взгляд на Сидонию.

-- Это платье Схоластики?

-- Вы должны это знать, тетушка!

Иоанна отошла несколько назад, осмотрела свою безумную гостью и ее лицо сделалось добрее.

-- Теперь ты выглядишь очень хорошо, ты умеешь себя подать! Где ты научилась?

-- Как все дочери -- у своих матерей, тетушка. Разве герцогская обер-гофмейстерша не знает этого?

-- Может быть, но я не понимаю, как она одевает девушку в такие бесстыдные платья! И притом открытая грудь!

-- Разве я не должна надевать то, что мне дают родители? Признаться и мне не нравится походить на ведьму, но мать находит это чрезвычайно красивым. А грудь? Вы считаете, тетушка это неприличным, а я разве смотрю на это иначе? Вы посмотрите, при дворе даже жена герцога, гадкая старуха, выставляет напоказ свои кости! В Штеттине ни одна благородная женщина не ходит так как вы здесь!

-- Очень дурно, что ваша мода столь откровенна. Женщина, мое дитя, не должна ничего показывать кроме лица и рук! Идем вниз. Будь скромна и думай, о чем говоришь. Я никогда не была так зла как вчера, а не должно выводить из себя человека!

Иоанна с Сидонией и Ниной сошли в зал. Завтрак был подан без детей. Впрочем, гостьи не обращали внимания ни на хихикание младших детей Веделя и Эйкштедта, ни на глупые шутки Леопольда, ни на видимое нерасположение Гассо, Софьи и Гертруды. Сидония была дружелюбна, учтива и довольно молчалива, она так сошлась с Иоанной, как будто уже десять лет жила в Кремцове. Нина в тот же день познакомилась со всеми в кухне и сделалась хорошей подругой служанок.

Восемь дней прошли спокойно, Иоанна строго следила за Сидонией, которая была очень хорошей, усердной рукодельницей. Умела не только рядиться, но и отлично шила, делала чепчики, пришивала для тетки оборки, воротнички, пуговицы. Иоанна наконец убедилась, что ее племянница знает очень много хорошего и очень неглупая девушка. Неделю спустя Иоанна спросила Сидонию, кого из детей она хотела бы видеть друзьями.

-- Буссо, тетушка, хороший юноша. Он не так горд, как старший, и не так зол, как Леопольд. Но Анну фон Эйкштедт я очень люблю, она даже плакала, когда вы меня ругали за мое платье.

-- Ты можешь сойтись с обоими. Буссо тебе покажет все здесь, а Анна будет играть с тобой в свободные часы. У господина пастора ты будешь учиться, чтобы просветить свой ум и сердце.

Анна и Буссо сделались друзьями Сидонии и постоянно играли с ней в свободные часы. Через три недели Сидония завоевала всеобщую любовь в Кремцове и делала все, что только хотела. Она являла самые резкие переходы от трудолюбивого прилежания к веселой и беспечной лености и имела более всех свободного времени, хотя и работала больше остальных. Кроме того, она ловко умела завоевывать сердца своим обворожительным обращением, так что наконец всякий слушался ее и находил хорошим все, что бы она ни делала. Маленький красный дьявол царствовал над всеми, кроме троих! Леопольд, Гассо и Гертруда ненавидели ее.

Наконец, прошло еще два месяца и оставалось только четыре недели до приезда Эйкштедтов и важных семейных перемен. К сожалению, близорукая Иоанна вовсе и не заметила, что в ее доме произошли серьезные и неблагоприятные для нее перемены. Большое хозяйство отвлекало ее внимание, и было уже поздно, когда она узнала все. Впрочем, она часто замечала, что восьмилетняя Анна Эйкштедт сильно привязана к Сидонии, а Буссо уже слишком злоупотреблял ее позволением сопровождать двоюродную сестру во всех прогулках.

Конечно, привязанность Анны к Борк не имела ничего дурного. В замке и в саду Анна всегда была перед глазами Иоанны или ее старшей дочери, и матери могло не понравиться только одно, что Анна удалялась от Леопольда и вовсе не играла со своим прежним товарищем. Но это было пустое ребячество, ведь Сидония не вечно останется в Кремцове и дальше все пойдет по-прежнему. Также ничего дурного не видела поначалу вдова и в постоянных прогулках своей племянницы с Буссо.

Они всегда возвращались с букетами цветов, с венками на голове и маленькими корзинками с земляникой. Чистая душа матери не могла и заподозрить в этом что-нибудь плохое.

Наконец Буссо начал худеть, глаза его глубоко запали, и он уже не был так весел и наивен, как прежде. Часто смотрел он странно на Сидонию, старался сесть к ней поближе, одним словом, казалось, что между ними зарождалась любовь. И в этом ничего плохого не нашла вдова Курта. С одной стороны, Сидония была достойна любви, хорошо работала и, кажется, спокойно относилась к любви Буссо, а с другой стороны, Иоанна вовсе не находила неравным их возможный брак Борки и Ведели часто роднились между собой. Гофмейстерша постарается, конечно, доставить почетное место своему зятю при штеттинском дворе.

Может быть, Иоанна переговорила бы об этом с братом, но храбрый капитан все лето находился в Берлине и Штеттине по поручениям герцога и никак не мог заглянуть в Кремцов к сестре. "До осени еще далеко, -- думала вдова, -- и я успею переговорить с ним и Эйкштедтом".

Мало-помалу отношения между молодыми людьми развивались. Гертруда также сблизилась с Сидонией, стала чуждаться Гассо, что она, впрочем, тщательно скрывала от его матери. Ее отношение поставило в тупик Гассо, он не мог понять, почему изменилась к нему его дорогая подруга. Он боялся спросить об этом у матери и чем более сознавал свою сильную любовь к Гертруде, тем мучительнее было для него сознаться, что он не добьется ее взаимности.

Наконец, наступил час, когда Иоанна прозрела, она поняла всю гнусность существа, которое, несмотря на свою молодость было так зло и порочно!

Мы уже видели, как служанка Сидонии, Нина учила всем искусствам и хитростям достойную дочь Маргариты. Эта учительница сделала важное открытие и сообщила об этом своей молодой госпоже. С живой радостью выслушала его Сидония. Ей уже надоело носить маску в Кремцове, и она очень хотела возвратиться в Штеттин. Если она и не выполнила всего, что приказала мать, то все-таки настояла на своем и отомстила тетке. Она ждала только удобного случая, чтобы завершить дело.

До обеда в Кремцове обыкновенно старшие девушки занимались работой Гассо или осматривал поля с Юмницем, или охотился с его сыном Никласом, а Буссо, младшие дети и Сидония учились у пастора. После обеда если не было какого-либо общего дела каждый мог располагать своим временем как хотел. Сад и деревня служили местом прогулки молодежи. После обеда начинались уроки, которые Иоанна давала своему младшему сыну. Летом это случалось очень редко, прежде чем согласиться Иоанна, несколько раз прогоняла от себя Леопольда, но обыкновенно беспрестанные просьбы любимца и материнская любовь побеждали нежелание матери. Иоанна уходила с ним в свою комнату и избегала при этом вопросительных взглядов Сидонии. Сидония замечала это часто и у нее появилась мысль, что госпожа, соблюдающая так строго нравственность в своем доме, делает там что-то нехорошее. У нее явилось сильнейшее желание поймать свою тетку на горячем. Теперь она знала что происходило там!

Однажды увидав, что тетка с Леопольдом после обеда ушла в свою комнату, Сидония прошептала Анне: "Я сейчас пошлю Буссо на Ину за венками и мы поиграем с тобой!"

-- Милый Буссо, -- сказала она, тихо подходя к мальчику, сидевшему у окна и пристально смотревшему на нее. -- Не правда ли ты сходишь на Ину к болоту? Там под тенистыми ивами, ты уже знаешь, где? Я скоро приду, только освобожусь от Анны. А ты пока нарви там тростника. Ведь ты пойдешь?

-- Ты придешь непременно? -- прошептал он.

-- Да, непременно!

Глаза Буссо засверкали, а бледное его лицо раскраснелось. Поспешно сжал он ее руку и вышел.

-- Пойдем в мою комнату, Анна, только осторожнее. Я тебе расскажу новость и покажу кое-что веселое!

Сидония вошла в башню, за ней следовала мучимая любопытством Анна. Обе девушки скрылись в комнате.

-- Слушай, маленькая дурочка, ты должна выйти замуж за гадкого Леопольда. Твой отец сказал это моей матери!

-- Не говори об этом, -- умоляла дрожащая девочка, -- ты снова меня заставишь плакать. Я не могу терпеть этого мальчика, и когда я вижу его, мне делается гадко. Свадьба, должно быть что-то ужасное!

-- Очень позорное, моя душа! Я скорее умру чем выйду замуж! Есть ли что хуже того как тебя запрут в одно стойло с этим поросенком! Смотри не делай этого!

-- Никогда, никогда! Особенно с Леопольдом!

-- Тише, тише! Я тебе покажу кое-что, раскрой свои глазки. Иди на цыпочках и молчи! Слышишь? Такой шутки ты не увидишь более во всю жизнь! -- Она открыла тихо дверь и выскользнула из комнаты. За ней шла Анна полная любопытства.

Сидония остановилась у дверей комнаты Иоанны.

-- Что ты делаешь! О, не ходи туда! -- умоляла Анна.

Сидония приложила палец к губам и бросила на нее такой грозный взгляд, что девочка от ужаса замолчала. Сидония прислушивалась. В комнате слышался шепот и умоляющий голос Леопольда. Наконец настала полная тишина!

Анна дрожа смотрела, как Сидония неслышно открыла дверь и просунула голову. Вдруг она растворила дверь и вошла.

Анна взглянула в комнату и в ужасе закричала.

На среднем окне сидела добрая безутешная вдова на коленях у нее лежала раскрытая книга. Она расстегнула платье, и видно было, как Леопольд сосал, припав к ее груди.

Сидония разразилась сатанинским хохотом.

Смертельно испуганная Иоанна соскочила с окна и запахнулась. Книга упала на пол. Испуганный Леопольд также вскочил и угрюмо смотрел на вошедшую.

-- Ха, ха, ха! -- хохотала Сидония. -- Вы правы, благородная госпожа, женщина не должна показывать, что у нее есть кроме лица и рук! Вы поступаете, как поп, который говорит: "Поступайте по моим словам, а не по моим делам!"

Со смехом оставила она комнату, стащила Анну с лестницы и закричала, хихикая:

-- Вот, ты получишь в мужья этого мальчика! Что за чудесный будет брак! Ха, ха, ха!

Рыдая от стыда и ужаса, следовала за ней Анна. Ликующая Сидония поспешила рассказать это Гертруде, детям Веделя и прислуге:

-- Толстый Леопольд сосет еще грудь, как маленький ребенок!

Безумная любовь госпожи к своему младшему сыну сделалась предметом смеха и дурных разговоров! Торжествующая Сидония закричала Нине:

-- Теперь укладывай мои вещи, я еду прочь отсюда! Довольно я пожила в Кремцове и теперь есть что рассказать в Штеттине!

По отношению к Гертруде и детям Иоанны открытие Сидонии вполне достигло своей цели, но по отношению к прислуге -- вовсе нет! Кухарка Ринка, догадываясь, что может произойти, бросилась к Юмницу:

-- Идите скорее к госпоже, ее опозорили! И захватите с собой плеть!

Потом она побежала к пастору.

Что происходило в душе Иоанны, представьте себя в ее положении, и вы поймете! Но тем постыднее и ужаснее был для Иоанны этот инцидент, что она поняла, как сильно ошибалась в своей племяннице. Непередаваемый ужас напал на нее, когда она осознала, что это создание послано на несчастных ее детей. Несмотря на чрезмерную материнскую любовь и свое смущение, она сохранила все достоинство и решилась очистить свой дом от оскорбления! Она привела в порядок свое платье и громко позвала служанок. Потом воротилась к Леопольду и дала ему сильную пощечину, так что щеки его разгорелись.

-- Вот тебе перед всеми, если ты и впредь меня будешь мучить!

Явились Лавренция и Матгозия.

-- Дурное создание застало меня врасплох и опозорило меня и Леопольда. Вы знаете, девушки, почему я прежде исполняла желание мальчика. Ты, Гозия, останься с Леопольдом и уговори его, чтобы он не был больше болваном! Я прогоню его, если он не будет умнее! Ты Лавренция, позовешь своего отца и прислугу!

Она, бледная, сошла вниз.