Повѣсть въ 3-хъ частяхъ.

Томъ III.

(Гл. 1--10).

Лохмотьевъ Алексѣй чудесно говоритъ,

Что радикальныя потребны тутъ лѣкарства:

Желудокъ больше не варитъ...

Грибоѣдовъ.

Часть III.

И свѣтлой мыслію постигъ

Я тайну страшную...

Пушкинъ.

Нѣтъ въ жизни праздника тому,

Кто не трудится въ будень...

Н. Некрасовъ.

I.

Короткій мартовскій день уже близился къ концу. Совершенно невидное изъ-за сѣрыхъ облаковъ солнце еле освѣщало грязный, полу растаявшій снѣгъ, изъ-подъ котораго мѣстами уже выглядывала земля и угрюмо зеленѣли убогіе остатки прошлогодней травы. День былъ холодный, ненастный. Съ самаго утра все время, ни на минуту не переставая, моросилъ мелкій, надоѣдливый дождь, еще болѣе мрака придававшій и безъ того уже мрачной картинѣ. Порывистый западный вѣтеръ обдавалъ холодомъ и насквозь пронизывающей сыростью. Дождь то усиливался и лилъ, какъ изъ ведра, то, при поворотахъ вѣтра, обращался въ мокрый снѣгъ, залѣплявшій глаза и людямъ, и лошадямъ. Казалось, умирающая зима собрала весь остатокъ своихъ старческихъ силъ, чтобы рядомъ брюзжаній и капризовъ отомстить людямъ за нетерпѣливое ожиданіе ея смерти и за аюбовь къ ея веселой и юной преемницѣ...

Скверные это дни -- первые весенніе дни... Никакая осень не сравнится съ ихъ удручающей тоскливостью. Скверно на душѣ въ такіе дни, ни на что и глядѣть не хочется, ничто не радуетъ, ничто не зоветъ къ себѣ. Холоднымъ, угрюмымъ все кажется тутъ, и еще болѣе угрюмыми выглядываютъ въ такіе дни тѣ мѣста, которыя съ дѣтства привыкли мы любить и соединять съ ними мысль о весельи и счастьи и только ее -- тяжело и больно ихъ видѣть въ ненастные мартовскіе дни...

Скучно и тоскливо было Алгасову въ теченіи всей дороги; но когда вдали изъ-за голыхъ деревьевъ сада показался на горѣ его старый домъ, весь черный отъ дождя, какъ-то особенно хмуро глядѣвшій на своего хозяина -- тутъ сердце сжалось у Алгасова, и не тоска, нѣтъ, это слово слишкомъ еще мелко, чтобы обозначить состояніе его духа, а какое-то безнадежное отчаяніе овладѣло имъ... Онъ не могъ глазъ оторвать отъ почернѣвшихъ стѣнъ своего дома, темнымъ пятномъ выступавшихъ на сѣромъ небосклонѣ: пустота, холодъ, мракъ и могильный покой -- вотъ что, казалось, сулили ему старыя стѣны, а закрытыя ставни словно ручались за исполненіе этого обѣщанія. И нигдѣ, ни въ чемъ ни даже пустяка какого-нибудь, который нарушилъ бы царившую въ природѣ мрачную гармонію...

Часа четыре тащился Алгасовъ съ послѣдней станціи, а дороги все еще оставалось въ лучшемъ даже случаѣ на. два часа. Чѣмъ болѣе хотѣлось ему поскорѣе добраться до дома, тѣмъ хуже становилась дорога. Иначе, какъ шагомъ, невозможно было ѣхать, но и шагомъ еле тащились усталыя лошади, уныло понуривъ свои лохматыя головы, словно отчаяваясь дотащиться когда-нибудь до мѣста. На Алгасовѣ не было уже ни единой сухой нитки: мелкій дождь, какъ ни кутался отъ него Алгасовъ, проникалъ всюду, со всѣхъ сторонъ охватывая его холодомъ и сыростью. Онъ билъ ему прямо въ лицо, незамѣтно забирался за воротникъ, подъ шубу, въ рукава. Ни за что нельзя было взяться ни на себѣ, ни въ саняхъ, все было холодно и мокро. Приходилось безпомощно и неподвижно сидѣть на вѣтру съ мокрымъ лицомъ и мокрыми руками, при каждомъ толчкѣ снова и снова чувствуя непріятное прикосновеніе къ тѣлу холоднаго и отсырѣвшаго бѣлья.

Рыхлый грязный снѣгъ, зажоры въ каждомъ овражкѣ, затѣмъ вязкая грязь, а мѣстами такъ и вовсе лужи, за которыми вдругъ слѣдовала мерзлая, еще не оттаявшая земля, и т. д. въ томъ же порядкѣ -- такова была вся дорога; останавливаясь на каждомъ шагу, съ усиліемъ дотаскивали лошади сани до небольшого клочка снѣга и, поминутно спотыкаясь и проваливаясь, медленно плелись впередъ, и не управляемыя даже понуро сидѣвшимъ на козлахъ ямщикомъ въ насквозь промокшемъ тулупѣ, какимъ-то до-нельзя упавшимъ голосомъ изрѣдка покрикивавшимъ на нихъ. Рѣдкіе удары колокольчика, и они въ свою очередь гармонировали съ настроеніемъ духа и ямщика, и сѣдока, и даже лошадей.

Уже солнце зашло, когда, сдѣлавъ отчаянныя усилія, втащились наконецъ лошади въ гору, шагомъ проѣхали по селу и поворотили на дворъ.

Тутъ угрюмый домъ сталъ прямо передъ Алгасовымъ, мокрый и черный, съ запертымъ крыльцомъ, безо всякихъ признаковъ жизни. Сердце заныло у Алгасова, когда онъ оглянулся среди пустого двора и, слегка выпрямившись, взглянулъ впередъ: домъ показался ему могилой, въ которую онъ ѣдетъ хоронить себя.

На дворѣ ни души: даже собаки, забившіяся въ свои конуры, и тѣ не сразу начали лаять; уныло шумѣли только верхушки деревьевъ да хлопали плохо притворенныя ставни. На застроенномъ со всѣхъ сторонъ дворѣ было совсѣмъ уже темно и лишь вдали, въ маленькихъ и грязныхъ окнахъ людскихъ, виднѣлся тусклый свѣтъ, даже и подъ самыми окнами ничего не освѣщавшій. И самый пріѣздъ не на радость при такой обстановкѣ, и когда сани остановились наконецъ у крыльца, Алгасову жаль даже стало дороги и досадно на ея конецъ, словно конецъ этотъ горько обманулъ какія-то розовыя его ожиданія и заставилъ проститься съ отрадными какими-то надеждами...

Да почти такъ и было оно: не съ радостнымъ привѣтомъ встрѣчалъ его старый домъ, въ которомъ онъ собирался жить.

Въ Веденяпинѣ его не ждали. Занятый другимъ, среди поспѣшныхъ сборовъ, онъ позабылъ извѣстить о своемъ пріѣздѣ и приказать, чтобы натопили и приготовили ему домъ -- и тутъ лишь вспомнилъ онъ объ этомъ и подумалъ, какой неудобный ночлегъ ожидаетъ его въ эту ночь...

Весь мокрый и забрызганный грязью, усталый, продрогшій и голодный, сошелъ онъ съ саней и впотьмахъ стушить прямо въ лужу: ледяная вода хлынула ему въ галоши, и въ то же время яростный порывъ вѣтра, распахнувъ полы его шубы, обдалъ его холодомъ и сыростью, словно дорога, жалѣя, что должна наконецъ выпустить изъ рукъ свою жертву, въ послѣдній разъ хотѣла дать ему почувствовать на прощанье всѣ свои прелести.

Еще болѣе усилило это тоскливое настроеніе Алгасова и тѣмъ полнѣе овладѣвали имъ подобныя непріятности, что не было у него вѣры въ свое будущее, которая поставила бы его выше мелочей и даже не мелочей жизни. Молча ждалъ онъ, пока подойдутъ къ крыльцу спѣшившіе съ фонаремъ люди и, ни слова имъ не сказавъ, не отвѣчая даже на ихъ привѣтствія, нетерпѣливо смотрѣлъ онъ, какъ прибѣжавшій управляющій торопился вставить ключъ въ замокъ, что не совсѣмъ было легко при мерцающемъ и слабомъ свѣтѣ грязнаго фонаря.

Наконецъ отперли домъ. Среди разступившейся дворни вошелъ Алгасовъ въ сѣни, сбросилъ тамъ мокрыя галоши л, распорядившись, чтобы ему принесли поскорѣе водки и напоили бы также ямщика, пошелъ въ залу и слѣдующія за нею комнаты. Неласково встрѣтили его и сырыя, нетопленныя эти комнаты, словно и не рады были онѣ его пріѣзду. Не отдыхъ, не теплый уголъ, не привѣтливую улыбку находилъ онъ у себя дома, а холодъ, мракъ и безотрадную, гнетущую пустоту. Но что иное и могъ онъ ожидать, онъ, безпріютный, бездомный странникъ по жизненной дорогѣ? И еще хуже, гдѣ, на чемъ пріютитъ онъ душу свою, такъ страстно, мучительно-страстно жаждущую жизни, свѣтлой и полной, а не тоскливаго и безцвѣтнаго прозябанія, унылаго, какъ унылы и пустыя, холодныя эти комнаты, тускло освѣщенныя все тѣмъ же грязнымъ фонаремъ?

Взяться, какъ за якорь спасенія, за дѣло, теоретически придуманное, отдаться дѣлу, совершенно постороннему душѣ, отдаться не потому, чтобы само влекло оно къ себѣ, не по сознанію, что нѣтъ и не можетъ быть счастья и жизни внѣ этого дѣла, ибо въ немъ истина и счастье ближнихъ, а потому только, что путемъ логическихъ заключеній пришелъ онъ къ рѣшенію о необходимости какого бы то ни было дѣла и вслѣдствіе этого рѣшенія ваялъ первое попавшееся, и ваялъ именно это, а не другое какое, по соображеніямъ, опять-таки ничего общаго не имѣющимъ съ сущностью самаго дѣла... А какъ иначе, можетъ ли быть иначе, разъ есть у него горькая свобода выбора? И вотъ онъ отдался этому дѣлу, отдался по необходимости, но какъ нетопленныя комнаты плохо помогали ему согрѣться и отдохнуть послѣ дороги, такъ и придуманное это дѣло -- мало отдыха, мало тепла обѣщало оно его душѣ.

Завтра натопятъ комнаты, отворятъ ставни, снимутъ чехлы съ мебели, зажгутъ вечеромъ лампы -- и домъ станетъ удобенъ для житья, приметъ по крайней мѣрѣ внѣшній обликъ дома; случится ли когда что подобное и съ тѣмъ дѣломъ, которое отнынѣ призвано служить обиталищемъ его душѣ? Всѣ силы свои, всю любовь свою, даже болѣе -- всю жизнь теперь долженъ онъ отдать этому дѣлу. Сможетъ ли онъ сдѣлать это? И положимъ даже, онъ сможетъ пожертвовать своей жизнью, но въ его ли власти его любовь? Можно обѣщать вѣрность нелюбимой женщинѣ и, не смотря на всѣ соблазны и приманки счастья, сдержать это обѣщаніе, можно вынести все бремя подобной жертвы, все это въ предѣлахъ еще силъ человѣческихъ, но любовь свою отдать ей -- это уже невозможно...

Жизнью пожертвовать... Горькія слова, и еще болѣе горькія для Алгасова, такъ горячо всегда возстававшаго противъ подобной жертвы. Уже одно то, что приходится ему произносить теперь это слово: жертва -- не есть ли это сознаніе въ пораженіи, и въ пораженіи самомъ постыдномъ и горькомъ для человѣка, въ пораженіи въ лучшихъ и самыхъ завѣтныхъ его убѣжденіяхъ и взглядахъ?

Да и то наконецъ, что приходится отдавать свои никому и ничему, ни даже самому себѣ ненужные дни, что приходится отдавать ихъ теоретически придуманному дѣлу, развѣ это уже не признакъ пораженія? Удаляясь хозяйничать въ Веденяпнао, развѣ не сходитъ онъ съ жизненной арены, публично отрекаясь это всего, за что стоялъ всю молодость свою, до 28 лѣтъ, и смиренно переходя въ ряды прочихъ людей, дѣлающихъ то, другое, третье не потому, чтобы они любили это то, другое или третье, а потому, что надо же что-нибудь дѣлать, наслѣдье же богатыхъ отцовъ предоставляетъ право и свободу выбора?

Хоть полюбитъ ли онъ когда предстоящее свое дѣло, хоть потомъ, со временемъ, возможно ли это, чтобы теперешнее равнодушіе его смѣнилось когда-нибудь любовью? Можетъ-быть, надежда еще не потеряна на это, но, къ сожалѣнію, человѣку дано настоящее, а не будущее, и сносная дѣйствительность всегда желательнѣе для него самыхъ розовыхъ надеждъ. Но если не любовь, то благодарность безконечную чувствовалъ въ эту минуту Алгасовъ къ своему придуманному дѣлу: какъ и старый, холодный домъ, не смотря и на непривѣтливую встрѣчу, все-таки давалъ ему пріютъ и отдыхъ и впереди обѣщалъ если неуютный уголъ, гдѣ живется мирно и счастливо, то по крайней мѣрѣ удобную квартиру, такъ и дѣло это, хотя и нелюбимое, хотя и сочиненное, все-таки оно сулило ему отдыхъ, сулило наполнить его пустые дни, а въ данную минуту и этого уже много было для Алгасова.

Да если бы даже и надеждъ никакихъ не было у него на то, что, можетъ, со временемъ и полюбится ему это дѣло, и тогда бы, ради уже отдыха, ради хотя нѣсколькихъ чѣмъ-нибудь наполненныхъ дней, все-таки рвался бы къ нему Алгасовъ. И онъ доказалъ искренность своего желанія какъ можно скорѣе и не откладывая приняться за работу, почти съ опасностью жизни бросился онъ ей навстрѣчу, и даже тутъ, голодный, продрогшій, думая о ней, все съ тѣмъ же нетерпѣніемъ ждалъ онъ часа, когда отдастъ ей наконецъ свои силы и время, но тяжело, грустно, унизительно даже было ему сознаться передъ самимъ собою въ своемъ пораженіи, въ своемъ бѣгствѣ отъ жизни, въ измѣнѣ самымъ завѣтнымъ своимъ убѣжденіямъ, во всемъ, наконецъ, что находило себѣ выраженіе въ его пріѣздѣ въ Веденяпино и въ его новой, такъ хорошо и умно, по всѣмъ правиламъ логики придуманной жизни.

Все это передумалъ Алгасовъ, лежа на диванѣ въ темной гостинной, кутаясь въ шубу и дрожа отъ холода. Наконецъ принесли ему водки и, залпомъ выпивъ двѣ рюмтси, онъ почувствовалъ, какъ пріятная теплота медленно разливается по всему его тѣлу. А между тѣмъ, всѣ комнаты уже освѣтили, по всѣмъ угламъ разставили тавы съ горящимъ спиртомъ, всѣ камины и печи затопили. Въ грязноватой и тѣсной, но жарко зато натопленной конторѣ уже приготовили ему сухое и нагрѣтое бѣлье и платье, самоваръ и постель. Алгасовъ переодѣлся, напился чая и тотчасъ же легъ спать.

Послѣ холода и дорожной усталости, послѣ нѣсколькихъ ночей, проведенныхъ не раздѣваясь и кое-какъ, необычайно пріятно было чувствовать себя послѣ этихъ мытарствъ въ чистой и теплой постели. Съ наслажденіемъ расправляя утомленные члены, грѣлся Алгасовъ подъ теплымъ одѣяломъ, но, не смотря и на страшную даже усталость и какъ ни старался онъ -- долго не могъ онъ заснуть: тѣ же недавнія мысли вернулись къ нему и снова имъ овладѣли. Вновь и вновь все передумывалъ онъ то же самое, и все попрежнему, ни надежды, ни просвѣта -- ничего не видѣлось ему впереди.

Тотъ же пасмурный день, тотъ же вѣтеръ и тотъ же надоѣдливый дождь, вотъ что, проснувшись, вновь увидѣлъ Алгасовъ. Еще тоскливѣе стало на душѣ у него: безконечный сумрачный день предсталъ тутъ передъ нимъ, день, котораго не наполняла теперь даже и скучная дорога. Свободенъ былъ онъ дѣлать все, что угодно, а что ему дѣлать?

Онъ пошелъ въ домъ, уже натопленный и просушенный, благодаря нѣсколькимъ ведрамъ сожженнаго за ночь спирта -- но и тамъ не покидала его мысль о цѣломъ предстоящемъ днѣ. Что дѣлать? Желаннаго, любимаго, къ которому такъ и рвалась бы душа, ища въ немъ отдыха и радости, такого дѣла не было, а за иное силъ не было взяться, да въ такую минуту и не дало бы ему ничего иное дѣло. А тутъ еще полу-разобранные чемоданы, кое-какъ разложенныя вещи, все это начало новой, еще не установившейся жизни... Безцѣльно, какъ тѣнь, бродилъ Алгасовъ по пустымъ своимъ комнатамъ, невольно все думая объ одномъ и глядя въ окна, на безнадежно-хмурую погоду; онъ сознавалъ, что единственнымъ для него спасеніемъ было бы приняться поскорѣе задѣло, а силъ не было принудить себя къ этому, до-нельзя постылыми казались ему тутъ его вынужденныя занятія, и еще сильнѣе овладѣвала имъ тоска примысли, что некуда уйти отъ достылыхъ этихъ занятій... Крѣпче даже тѣхъ цѣпей, которыя куетъ нужда, были цѣпи, привязывавшія его къ одному, ненавистному въ эту минуту дѣлу.

Все свое прошлое вспомнилъ тутъ Алгасовъ, ходя взадъ и впередъ по комнатамъ. Еще разъ его пережилъ онъ съ той самой минуты, когда, полный силъ и надеждъ, изъ этихъ же комнатъ вступалъ онъ въ жизнь. Еще разъ провѣрилъ онъ все, всѣ свои выводы и къ чему привела его жизнь, но нерадостна была эта провѣрка, и еще ниже опустилъ онъ голову.

Когда-то и онъ былъ живымъ человѣкомъ, и у него были желанія, радости, надежды, все -- и вотъ, даже пасмурный какой-нибудь день оказывается сильнѣе его и подчиняетъ его себѣ... Впереди -- ничего, въ прошломъ -- тоже ничего, такъ, безъ слѣда прошло оно, и воспоминаній не оставило даже, на которыхъ можно бы остановиться и отдохнуть душой. Дѣться некуда. Одинъ въ пустомъ этомъ домѣ долженъ онъ жить и трудиться, не чувствуя никакой рѣшительно внутренней связи съ предстоявшимъ ему дѣломъ,

А молодость, лучшее время жизни, проходитъ, дни ея сочтены уже для него, надо бы каждымъ днемъ дорожить, а какъ имъ дорожить, когда ясно вѣдь сознаешь и видишь, что не только дни, но прямо цѣлые предстоящіе мѣсяцы и даже годы можно бы теперь же, и безъ всякаго ущерба, вычеркнуть изъ жизни? И чѣмъ яснѣе это сознавалось, тѣмъ мучительнѣе была жажда жизни, счастья, наслажденій, и не раздумывая, годами жизни согласился бы онъ заплатить въ эту минуту за счастье самое короткое, за единый мигъ оісизни ) за наслажденіе, которое дало бы ему хотя на день, на часъ одинъ забыть все, что онъ хотѣлъ бы забыть -- свои несбывшідся надежды, свои погибшія мечты, свою исковерканную, но съ виду все еще прекрасную и даже блестящую жизнь. Но въ томъ-то и бѣда, что и его даже пылкое воображеніе не въ силахъ было нарисовать ему картины такого наслажденія или счастья, даже какъ далекій идеалъ, какъ желанная rpëзa, какъ несбыточная, неосуществимая мечта, не являлось ему ничего подобнаго и кромѣ образцоваго какого-то хозяйства въ Веденяпинѣ, рѣшительно не было у него ничего.

Невольно вспомнилось ему тутъ: въ одинъ день и въ одинъ почти часъ, съ одного даже мѣста, ибо на той же площади стоятъ другъ противъ друга оба вокзала, уѣхали они съ Ириной изъ Москвы и приблизительно въ одинъ день должны были доѣхать до цѣли, она въ Лондонъ, въ центръ міра, ко двору королевы, а онъ въ самую глушь Россіи, въ то самое мѣсто, откуда недавно еще и въ три года нельзя было доскакать ни до какого государства. Тамъ шумъ, веселье, блескъ, роскошь, власть, весь тотъ чадъ, которымъ, какъ туманомъ, окутывается жизнь и сама исчезаетъ за нимъ, а здѣсь -- здѣсь тишина, та благодатная тишина, которой такъ жаждутъ всѣ довольные жизнью, счастливые или уже отжившіе. Но вѣдь онъ-то еще не отжившій, по крайней мѣрѣ такъ страшно для него это слово, такъ не хочется примириться съ нимъ, такъ зоветъ еще, я манитъ, и дразнитъ жизнь...

И представился ему шумный лондонскій балъ, на которомъ блистаетъ теперь Ирина, королева и принцы, толпа лордовъ и придворныхъ въ расшитыхъ золотомъ и звѣздами украшенныхъ мундирахъ, брилліанты и роскошные туалеты молодыхъ красавицъ, ярко-освѣщенныя залы, громъ музыки, танцы, разговоры, оживленье -- а онъ одинъ въ пустомъ этомъ домѣ, и лишь завываніе вѣтра да шумъ дождя, они лишь и нарушаютъ окружающую его тишиву... Грустно улыбнулся онъ при этомъ сравненіи.

Но что же? Ни Лондонъ, ни Парижъ, ни иной какой городъ не недоступны ему, во всякій часъ дня и ночи можетъ онъ ѣхать куда ему угодно, и въ Лондонъ, и въ Тимбукту, можетъ добиваться и придворнаго званія, и онъ это знаетъ, а между тѣмъ, хотя и со вздохомъ, но все-таки остается въ томъ же своемъ Веденяпинѣ. Хорошо все то въ воображеніи, а какъ пріѣдешь туда, въ Лондонъ, не ту же ли томящую тоску найдешь и тамъ? Развѣ абсолютное уже отсутствіе свѣтской жизни и присущихъ ей радостей составляетъ главное несчастье его жизни?

Хочется жить, а жить невозможно, это одно только ясно. Отдаться какому-нибудь дѣлу, пожертвовать ему собою -- вотъ все, что остается ему, но еще болѣе безнадежнымъ и страшнымъ кажется тутъ, среди мертвой тишины пустого дома, при тускломъ свѣтѣ кончающагося пасмурнаго дня, это слово: жертва, и пугаетъ еще сильнѣе, чѣмъ даже въ вихрѣ самой разсѣянной жизни.

Время шло, а погода все не мѣнялась, не мѣнялось и тоскливое настроеніе Алгасова и печально было начало его новой жизни. Хотѣлось вѣрить, что предстоящее ему дѣло стоитъ приносимой жертвы, вознаградитъ его за все и дастъ ему все, и радости, и счастье. Хотѣлось вѣрить въ это, но... Въ полезности, въ разумности этого дѣла и быть не могло никакого сомнѣнія, но для личной его жизни и для его собственнаго счастья ничего ему не сулило оно. Не было въ дѣлѣ этомъ того элемента суровой и грозной необходимости, безъ котораго не понималъ Алгасовъ настоящаго дѣла. Какъ ни доказывалъ онъ себѣ полезности и красоты своего дѣла, все-таки не могъ онъ заставить себя забыть, что не сознаніе долга, не призваніе, не любовь влекутъ его къ этому дѣлу. Дѣло было и полезно и прекрасно, но пустые, безотрадно пустые дни видѣлись Алгасову впереди, и силъ не было у него приняться за работу, ни даже вступить въ борьбу съ унылымъ впечатлѣніемъ сѣраго мартовскаго дня... Безсиленъ былъ онъ побороть это впечатлѣніе, и какъ ни старался онъ этого скрыть отъ себя, не именно въ самомъ уже этомъ безсиліи даже и противъ подобныхъ невзгодъ, какъ пасмурная погода, такъ ясно сказывалась въ этомъ вся невозможность замѣнить жизнь придуманнымъ, хотя бы и хорошимъ дѣломъ. Такое придуманное дѣло прекрасно могло бы наполнить все остающееся отъ жизни свободное время, т. е. иначе говоря -- стать рамкой жизни, но ни дать жизни, ни замѣнить ея -- этого оне не въ силахъ.

Невеселый былъ это выводъ, и невольно еще тоскливѣе стало Алгасову. А погода, какъ нарочно, становилась все хуже да хуже, сѣверный вѣтеръ дулъ не переставая, и цѣлые дни съ утра до ночи крупными хлопьями валилъ мокрый снѣгъ.

Такъ продолжалось больше недѣли.

II.

Взяла наконецъ свое весна: стихъ вѣтеръ и кончились холода и дожди, проглянуло солнышко, согрѣло землю -- и весело побѣжали по скатамъ овраговъ шумливые ручьи,.и быстро исчезать сталъ полурастаявшій уже снѣгъ. Гдѣ утромъ еще лежали цѣлые сугробы этого снѣга, къ вечеру уже проглядывала земля. Мѣстами, гдѣ повыше, тамъ и совсѣмъ уже просохло, и любо было ходить, ступая по твердой, уже готовой къ произрастанію землѣ... Еще день, другой, третій -- и показалась первая нѣжная травка, первый лиловенькій цвѣточекъ, порой и рядомъ даже со снѣгомъ. Воздухъ теплый, влажный, легкій, яркое весеннее солнце сверкаетъ на безоблачномъ небѣ и нѣжно, любовно грѣетъ и ласкаетъ землю, ласкаетъ робко и тихо, словно не смѣя еще отважиться на ласки болѣе жгучія.

Мѣстами лежитъ еще снѣгъ, а деревья начинаютъ уже трогаться, пробуждаясь отъ долгаго зимняго сна. Первая верба покрылась серебристыми своими барашками, тамъ нѣжно зеленѣетъ береза, липа начинаетъ одѣваться -- и вотъ все оживаетъ, все зеленѣетъ, пестрѣетъ, цвѣтетъ, благоухаетъ, ликуетъ, звонкія птичьи пѣсни оглашаютъ теплый и душистый воздухъ, нарядныя бабочки, одна красивѣе другой, сверкаютъ на солнцѣ... И порой, шаля, сядетъ иная на уцѣлѣвшій клочокъ послѣдняго снѣга и расправитъ на немъ блестящія свои крылышки, словно приглашая не смущаться этимъ снѣгомъ и не думать о немъ...

Трудно описать, какъ обрадовался Алгасовъ первому ясному дню! Весь этотъ день провелъ онъ на воздухѣ, наслаждаясь солнцемъ и тепломъ, прислушиваясь къ журчанью весеннихъ ручьевъ, слѣдя за прихотливыми ихъ извивами, любуясь первой травкой и первыми цвѣтами. Его недавняя гнетущая тоска утихла при первыхъ же лучахъ весенняго солнца, утихла и вызываемая ею назойливая потребность копаться въ своемъ положеніи и самого себя дразнить его неприглядностью. Покойнѣе и ровнѣе стало на душѣ у него, къ нему вернулись его силы и дѣятельно тотчасъ же принялся онъ за работу, на которую онъ обрекъ себя.

Подробно осмотрѣлъ онъ все свое хозяйство, постройки, скотъ, лошадей и машины; между тѣмъ начались полевыя работы, и каждый день сталъ ѣздить на нихъ Алгасовъ, стараясь въ то же время уяснить себѣ и создать программу своихъ будущихъ занятій, что было труднѣе всегостолько было у него разныхъ плановъ, предположеній и желаній. Онъ просто терялся въ этомъ хаосѣ, рѣшительно не зная, что важнѣе и за что ему прежде приняться, и наконецъ остановился для начала на испытаніи нѣкоторыхъ машинъ и лучшихъ сортовъ сѣмянъ и на улучшеніи жизни своихъ рабочихъ.

Сѣмена были получены и посѣяны. Стали прибывать я предназначенныя для первыхъ опытовъ машины, по возможности самыя дешевыя и простыя: никакихъ сложныхъ и дорогихъ не выписывалъ Алгасовъ, главной цѣлью котораго было испытывать лишь то, что примѣнимо и въ небольшихъ, и даже въ крестьянскихъ хозяйствахъ.

Не забылъ онъ и скотоводства, и на Веденяпинскихъ выгонахъ появилось цѣлое стадо чистокровныхъ представителей разныхъ прославленныхъ породъ, изъ самыхъ выносливыхъ и наименѣе прихотливыхъ: это были качества, на которыя при выборѣ болѣе всего обращалъ вниманіе Алгасовъ, опять-таки имѣя въ виду своихъ менѣе богатыхъ сосѣдей. Пріобрѣлъ онъ и громадныхъ першероновъ и арденовъ, предназначенныхъ быть родоначальниками будущей сильной, выносливой и неприхотливой Веденяпинской рабочей лошади.

Относительно же улучшенія жизни рабочихъ, пока онъ ограничился лишь постройкой для нихъ новыхъ, болѣе просторныхъ и удобныхъ помѣщеній. По его плану годовымъ рабочимъ полагались отдѣльныя комнаты, для временныхъ же были устроены высокія и свѣтлыя спальни, особыя для мужчинъ и женщинъ. Кормили его рабочихъ и безъ того уже хорошо, такъ что въ этомъ отношеніи не пришлось ему ничего улучшать: не стѣсняемый хозяиномъ, добрый Курмаевъ, самъ къ тому же вышедшій изъ тѣхъ же работниковъ, не жалѣлъ для нихъ ни мяса, ни масла. Алгасовъ ввелъ только по небольшой чаркѣ водки за обѣдомъ и чай по праздникамъ.

Что же касается до увеличенія заработной платы, то, не зная еще съ точностью соотвѣтствія между платой за извѣстную работу и приносимой этой работой чистой пользой, ибо слиткомъ все перепутано между собою въ хозяйствѣ и слишкомъ зависитъ одно отъ другого, Алгасовъ оставилъ пока измѣненіе аадѣльной платы до другого времени; иначе и не могъ онъ поступить, ибо не одну только огульную надбавку къ рыночнымъ цѣнамъ имѣлъ онъ въ виду, но мечталъ о выработкѣ равномѣрной и справедливой, и для обѣихъ сторонъ одинаково безобидной нормы платы за каждую хозяйственную работу.

Въ то же время онъ старательно знакомился и съ экономическимъ положеніемъ Веденяпинскихъ крестьянъ, съ ихъ заработками и нуждами. Особенно подробно разспрашивалъ онъ о самыхъ бѣдныхъ семьяхъ, и онъ интересовался не только ихъ настоящимъ положеніемъ, но и прошлымъ, и главное -- причинами, которыя повліяли на ихъ уклоненіе отъ типа средняго, ни богатаго, ни бѣднаго, но вполнѣ и во всемъ обезпеченнаго мужика. Мечтая уменьшить, если и не совсѣмъ искоренить со временемъ бѣдность въ Веденяпинѣ, Алгасовъ понималъ, что этого невозможно достигнуть одной только раздачей денегъ, и онъ хотѣлъ повліять на самыя причины, вызывающія эту бѣдность. Такъ, между прочимъ, задумалъ онъ и сельскій банкъ.

Тщательно разузнавалъ онъ и обо всѣхъ существующихъ въ Веденяпинѣ и вокругъ него промыслахъ, а также и о тѣхъ, которые по разнымъ мѣстнымъ условіямъ могли бы тамъ возникнуть, но и въ этомъ отношеніи, ни къ чему еще пока не приступая, онъ рѣшилъ поближе сначала познакомиться какъ съ общимъ положеніемъ кустарной промышленности и съ ея нуждами, такъ въ частности и съ промыслами, непосредственно уже касавшимися Beденяпина.

Затѣмъ онъ перестроилъ и увеличилъ имъ же недавно построенную въ Веденяпинѣ школу и пригласилъ въ нее хорошаго учителя, но онъ не ограничилъ своего отношенія къ ней однимъ только этимъ: часто посѣщалъ онъ ее, внимательно слѣдя за ходомъ занятій и заботясь, чтобы она ни

въ чемъ не нуждалась. Перестроилъ онъ и пріемный покой, прибавилъ къ нему двѣ кровати, нанялъ фельдшера и отъ себя предложилъ особую плату земскому доктору за правильное посѣщеніе этого покоя. Неизлѣчимые больные, калѣки, безпріютные старики -- для нихъ Алгасовъ построилъ небольшую богадѣльню.

Таковы были первые шаги его на новомъ поприщѣ, и онъ усердно всѣмъ занимался и самъ во все входилъ, по возможности стараясь расширить свои агрономическія познанія, почерпая ихъ и изъ книгъ, и изъ опыта, и изъ разговоровъ и разспросовъ. Ни одного случая не упускалъ онъ поговорить съ мужиками и непосредственно отъ нихъ самихъ узнать о ихъ жизни и нуждахъ, провѣряя такимъ образомъ изъ другихъ источниковъ полученныя свѣдѣнія -- и понемногу все яснѣе и яснѣе становилась ему предстоявшая ему задача. Съ каждымъ днемъ все росла и расширялась она, все новые и новые планы зарождались въ его головѣ, невольно захватывая его своей ширью и величавой своей красотой. Дѣло въ высшей степени интересное и живое, невольно увлекающее каждаго, кто только серьезно за него возьмется -- и хозяйство въ свою очередь завлекло Алгасова и, незамѣтно для себя, сталъ онъ жить и волноваться его радостями и печалями. Полные этихъ занятій и хозяйственныхъ заботъ, безмятежно проходили его дни. Снова благодѣтельно подѣйствовала на него вѣковая деревенская тишина, миръ и покой снова дала она измученной душѣ его, и, все забывъ, всѣ недавніе свои порывы, сомнѣнія и тревоги, весь отдался онъ отрадному этому чувству полнаго, ничѣмъ не возмущаемаго покоя, наслаждаясь и имъ, и широкими своими планами, и красотой природы, одинаково, въ чемъ ни проявлялась она -- въ тѣнистой ли рощѣ, въ далекихъ ли извивахъ рѣки по зеленымъ лугамъ, въ пѣсняхъ соловья или же въ чудномъ лѣтнемъ вечерѣ...

Но помимо хозяйства и болѣе или менѣе удачныхъ попытокъ разрѣшенія разныхъ соціальныхъ вопросовъ, Алгасовъ, насколько это возможно, не забывалъ въ деревнѣ и себя, и своихъ личныхъ удовольствій, главнымъ изъ которыхъ была, впрочемъ, все та же охота. Затѣмъ онъ усердно сталъ заниматься своимъ садомъ, лично руководя подборомъ цвѣточныхъ клумбъ, разбивкой дорожекъ, посадкой деревьевъ и всякими иными садовыми работами -- и понемногу все болѣе и болѣе пристращался онъ къ садоводству и уже мечталъ, что сдѣлаетъ со временемъ изъ своего сада и какъ его украситъ. Не мало удовольствія доставляло ему и полученіе новыхъ книгъ, особенно же всякихъ роскошныхъ заграничныхъ изданій, старинныхъ и новыхъ, которыя, не стѣсняясь въ деревнѣ деньгами, онъ выписывалъ цѣлыми ящиками. Наконецъ не отказывался онъ и отъ свиданій съ сосѣдями, частенько навѣщавшими его въ его уединеніи.

Съ радостью встрѣтили въ Оарайскомі уѣздѣ вѣсть о возвращеніи Алгасова, и съ первымъ же лѣтнимъ путемъ стали появляться въ Веденяпинѣ гости. Все такъ же любезно и попрежнему радушно принималъ ихъ молодой хозяинъ, но ни на охоты, ни на званые обѣды, ни иныхъ какихъ приглашеній не получалось уже теперь изъ Веденяпина: въ этомъ отношеніи Алгасовъ рѣшилъ все круто измѣнить и навсегда покончить съ своимъ прошлогоднимъ образомъ жизни. Радушный хозяинъ у себя дома, интересный и всегда одинаково оживленный гость, попрежнему всѣми любимый въ обществѣ, не отворачиваясь отъ общества и никого отъ себя не отстраняя, тѣмъ не менѣе онъ такъ съумѣлъ повести дѣло, что и къ нему стали рѣже пріѣзжать, и самъ онъ, отговариваясь множествомъ занятій, по возможности рѣже появлялся въ гостинныхъ своихъ сосѣдей. Но тѣмъ болѣе пѣны получили отъ этого его рѣдкія посѣщенія, а такъ какъ домъ его продолжалъ содержаться на той же широкой ногѣ, тотъ же поваръ готовилъ у него и тѣ же дорогія вина въ прежнемъ изобиліи подавались за его столомъ -- то значеніе Алгасова въ уѣздѣ и его почетное тамъ положеніе нисколько не пострадали отъ этой перемѣны въ образѣ его жизни. Напротивъ, еще упрочились они, еще болѣе вѣса придала Алгасову самостоятельная и замкнутая его жизнь и еще усилились его шансы быть выбраннымъ въ предводители.

Алгасовъ зналъ, что онъ принадлежитъ къ числу серьезныхъ кандидатовъ на эту должность, и нельзя сказать, чтобы не льстило это ему и чтобы относился онъ къ этому безразлично, тѣмъ болѣе, что зимой подходили и самые выборы, Полянскій же весной еще подалъ въ отставку и уѣхалъ за-границу, навсегда отказавшись отъ всякой дальнѣйшей службы. А между тѣмъ, громаднымъ большинствомъ выбрали Алгасова въ гласные, уѣздные и губернскіе -- и вотъ незамѣтно подкрались къ нему еще невѣдомыя ему радости и волненія честолюбивыхъ ожиданій и общественной дѣятельности.

Выборы близились, и съ каждымъ днемъ все болѣе и болѣе всѣхъ волновалъ въ Сарайскомъ уѣздѣ вопросъ, кто будетъ предводителемъ. Имя Алгасова было у всѣхъ на языкѣ, и многіе прямо уже предлагали Алгасову баллотироваться, заранѣе поздравляя его съ несомнѣннымъ успѣхомъ. Пріятно щекотало это самолюбіе Алгасова и онъ готовъ уже былъ согласиться, какъ вдругъ все круто измѣнилось: всѣ старики единодушно возстали противъ такого мальчишки-предводителя, какъ они выражались, и всѣ, даже самые ветхіе изъ нихъ, собирались на выборы, чтобы только не пропустить Алгасова. Неожиданно образовались въ уѣздѣ двѣ новыя партіи, на которыя и раздѣлилось дворянство: партія стариковъ и партія молодыхъ. Тогда Алгасовъ, не желая раздражать тѣхъ, которыхъ онъ уважалъ, какъ послѣднихъ представителей былой жизни, послѣднихъ ровесниковъ и знакомыхъ своего отца, онъ рѣшительно отказался отъ баллотировки, хотя спеціалисты въ дѣлѣ выборовъ, высчитывая шары, и сулили ему вполнѣ обезпеченное большинство. Алгасовъ не соблазнился этимъ, но не малую въ этой твердости долю занималъ и мучительный какой-то страхъ надолго связать себя съ Веденяпинымъ, страхъ, ни на минуту не покидавшій Алгасова. Хотя Алгасовъ и старался доказать себѣ, что ничего подобнаго нѣтъ, что все равно вѣдь останется же онъ въ Веденяпинѣ и только не хочетъ онъ идти противъ стариковъ, да и непріятно тоже быть предводителемъ благодаря двумъ-тремъ лишь какимъ-нибудь шарамъ, особенно въ его лѣта и вступая только въ эту должность, но не удалось ему обмануть себя... Свобода всегда и во всякое время бросить Веденяпино была еще дорога ему, дороже всякихъ даже почестей.

И дѣйствительно, когда въ Собраніи старики разошлись въ выборѣ своего кандидата, и нѣкоторые изъ нихъ, перессорившись съ остальными, въ пику этимъ остальнымъ тоже обратились къ Алгасову, что сулило ему несомнѣнное уже и почетное большинство, онъ снова поспѣшилъ отказаться, извиняясь неопытностью, незнакомствомъ съ дѣломъ и т. д.

Предводителемъ выбрали Чемезова.

Воспитанный въ чувствахъ глубокаго уваженія къ дворянству, никогда не позволилъ бы себѣ Алгасовъ оказать невниманіе къ избравшему его сословію небрежнымъ исправленіемъ должности или же частыми отлучками изъ уѣзда; даже и подать въ отставку раньше срока не считалъ онъ себя въ правѣ: онъ привыкъ держать слово, и тѣмъ болѣе слово, данное всему дворянству. Но три года обязательно пробыть въ Веденяпинѣ! Три года... Да вѣдь это все, что остается ему молодости, его послѣдніе молодые годы...

Тутъ уже не обманывалъ себя Алгасовъ и самъ назвалъ себѣ, что именно побудило его отказаться отъ лестнаго предложенія. Въ послѣдній разъ поблагодаривъ дворянъ за честь, съ грустью отошелъ онъ къ окну, весь углубленный въ эту неожиданно овладѣвшую имъ мысль о кончающейся его молодости. Неужели и правда кончается она? Но вѣдь ею и красна только жизнь... Да, нечего таить отъ себя, недолго уже быть ему молодымъ, скоро, скоро станетъ онъ отжившимъ все лучшее въ жизни, спокойнымъ, равнодушнымъ къ ея радостямъ мужемъ... Тогда и послужитъ онъ, если угодно это будетъ дворянству, тогда ничего вѣдь иного и не останется уже ему, тогда., но не теперь.

И съ облегченнымъ сердцемъ вздохнулъ онъ, радуясь, что не поддался искушенію и сохранилъ себѣ свободу на остатокъ молодыхъ своихъ дней: теперь онъ уже не осмѣливался называть ихъ годами.

А кругомъ ходили, шумѣли и говорили дворяне, составляя красивую, пеструю картину: однообразные обще-дворянскіе мундиры мѣшались съ блестящими гвардейскими формами, затѣмъ придворные въ расшитыхъ кафтанахъ, состоящіе по вѣдомству Императрицы Маріи въ мундирахъ синихъ съ золотомъ, чиновники разныхъ вѣдомствъ, генералы и статскіе сановники въ орденахъ и звѣздахъ, мелкопомѣстные захолустные дворяне и первыя фамиліи, первыя лица Имперіи -- всѣ сошлись тутъ, волнуемые одними интересами... И почудилось Алгасову, что и отецъ его тутъ и онъ видитъ его въ этой шумной толпѣ, и вспомнилъ онъ, сколько волненій, надеждъ и разочарованій пережилъ его отецъ въ этой же самой залѣ, какъ пламенно желалъ онъ, какъ всю жизнь добивался именно того, отъ чего только что отказался его сынъ...

Кончились выборы, прошли и сопровождавшія ихъ оффиціальныя торжества -- и разомъ вдругъ смолкло все шумное оживленіе выборнаго времени. Послѣ деревенской тишины, оживляющимъ образомъ подѣйствовалъ на Алгасова этотъ шумъ и вполнѣ насладился имъ Алгасовъ, бывая вездѣ, гдѣ могъ только бывать, видаясь со множествомъ людей, разговаривая, ухаживая, любуясь молодыми красавицами, все время радостный, веселый и довольный. И наканунѣ даже отъѣзда, уже раздѣвшись и лежа въ постели въ неприглядномъ номерѣ лучшей губернской гостинницы, все еще не могъ онъ окончательно разстаться съ только что кончившимися веселыми этими днями, съ улыбкой припоминая разныя ихъ подробности, встрѣчи и событія.

-- Неужели это вліяніе новой моей жизни, неужели это она вернула мнѣ способность веселиться? подумалъ онъ, радостно переживая недавнее веселье.

Явился этотъ вопросъ -- и мигомъ исчезло веселое настроеніе Алгасова. Алгасовъ ясно созналъ и почувствовалъ, что случайно выпавшіе ему веселые эти дни, какъ ни хороши они были -- и все-таки не заставляютъ его мечтать о другихъ подобныхъ, ждать ихъ и стремиться къ нимъ. Спасибо и за нихъ судьбѣ, но они были и прошли, и неизбѣжно обречены на скорое и полное забвеніе. А есть между тѣмъ дни и часы -- сколько уже лѣтъ прошло съ тѣхъ поръ, а какъ помнитъ онъ ихъ, какъ и теперь еще бьется сердце при воспоминаніи о нихъ...

-- Нѣтъ, два раза ужъ молодъ не будешь, со вздохомъ подумалъ онъ.

И онъ повернулся на другой бокъ, чтобы заснуть поскорѣе.

Но ему не спалось. Одни за другими смѣнялись въ его головѣ клочки и обрывки мыслей и безсвязные, ничего общаго между собою не имѣющіе образы да мелочныя, обыденныя думы. Вспомнились ему выборы, вспомнилось и то, что онъ отказался отъ баллотировки, и съ грустью улыбнулся онъ при этомъ воспоминаніи... Подумалъ онъ, что бы это могло заставить Ранского перваго отстать отъ стариковъ и присоединиться къ молодымъ, желавшимъ имѣть предводителемъ его, Алгасова? Тутъ почему-то вдругъ пришла ему въ голову молоденькая и хорошенькая дочь губернскаго предводителя, затѣмъ промелькнуло, какъ упрашивали, "уламывали", по мѣстному выраженію, отца ея баллотироваться и какъ онъ долго все отказывался и со слезами благодарилъ дворянство... Вспомнились и другія разныя сцены на выборахъ, подумалъ онъ, что пораньше надо бы завтра встать, ибо еще не куплены ни хомуты, ни гвозди, ни другія разныя нужныя для деревни вещи, а между тѣмъ непремѣнно надо завтра же выѣхать, чтобы всѣми силами постараться домолотить до праздниковъ рожь -- и мало-помалу перенеслись его мысли въ Веденяпино, во всѣ мелочи хозяйства и деревенской жизни, и словно и не бывало ничего такого, что отвлекло его отъ Веденяпина, словно ни на минуту и не разставался онъ съ деревенскими заботами и дѣлами.

Тутъ уже все завертѣлось въ его головѣ, разныя хозяйственныя предположенія и невзгоды и все, что нужно сдѣлать и приказать. Заболѣвшій жеребецъ-орденъ, недавняя поломка молотилки, только что появившіяся дешевыя русскія молотилки, которыя ему очень хвалили и которыя необходимо испробовать, мужикъ Яковъ Тузовъ, сгорѣвшій осенью... На этомъ Алгасовъ сталъ было засыпать, какъ вдругъ неожиданно вспомнился ему наивный отвѣтъ старосты одного изъ его хуторовъ, когда Алгасовъ какъ-то спросилъ его, случалось ли ему бывать присяжнымъ засѣдателемъ?

-- Какъ же, лѣтось гоняли тоже меня, серьезно отвѣтилъ староста.

-- Ну что же, какъ же ты судилъ? Разскажи!

-- Да самъ-то я, признаться, не судилъ...

-- Что такъ? Или жеребій не вышелъ?

-- Кто его тамъ знаетъ, вышелъ ли онъ... Самъ-то я въ городъ не пошелъ, а порядилъ за себя Артемку Косого, можетъ, слыхали? Изъ Захарчихи, Артемку...

-- Какъ, Артемку?

-- Его, спокойно продолжалъ староста. Мнѣ-то нешто можно отойти? Тутъ я къ дѣлу приставленъ, а Артемкѣ -- что?

-- Да какъ же онъ ходилъ за тебя?

-- Такъ и ходилъ. У насъ присяжнымъ отъ волости по три рубля полагается, да отъ себя я ему рублевку далъ, онъ и пошелъ. Ему же въ тѣ поры въ городъ нужно было...

-- Да вѣдь въ деревнѣ-то знали, что онъ за тебя пошелъ?

-- Вѣстимо, знали. Да имъ что жъ? Вѣдь я ему рублевку далъ да еще косушку поднесъ, такъ что же имъ, на деревнѣ-то, что знали?

-- И ничего, такъ и судилъ за тебя?

-- А что же? Онъ мужикъ толковый, не какой-нибудь...

Алгасовъ вернулся въ деревню, и снова тихо и мирно пошла его жизнь, полная разнообразныхъ занятій и широкихъ плановъ, и не въ мечтахъ уже только наслаждался онъ теперь этими планами, но понемногу начиналъ и приводить ихъ въ исполненіе, не упуская ничего для ихъ успѣха, всесторонне изучая каждый вопросъ, прилежно читая всевозможныя статьи и сочиненія и по агрономіи, и по соціологіи, и по политической экономіи, и даже по статистикѣ. Добросовѣстно работалъ Алгасовъ, стараясь какъ можно лучше все сдѣлать и какъ можно больше принести пользы и по возможности основательнѣе подготовиться къ предстоявшей ему еще болѣе широкой дѣятельности.

Онъ работалъ и готовился къ будущей дѣятельности, но внутренно не вѣрилось ему въ это будущее. Не въ самое дѣло свое не вѣрилъ онъ -- тутъ все было ясно -- но не вѣрилось ему, что силъ у него хватитъ до конца отдаться этому дѣлу. Не замѣняло оно жизни ему, не спасало отъ безсильныхъ порывовъ къ жизни и счастью, и сколько ни работалъ онъ -- ни на минуту не покидало его сознаніе, что кончается его молодость, что дорожить надо бы ея послѣдними днями... Именно забвенья, спасенья отъ безсильныхъ этихъ порывовъ, отъ думъ и сомнѣній искалъ онъ въ деревнѣ, и все то же самое, та же мучительная жажда чего-то иного, тѣ же думы и тѣ же сомнѣнія и здѣсь отравляли ему его тихіе, полные дѣлъ и занятій дни. Попрежнему жизни хотѣлось ему, жизни настоящей, полной или наслажденія, или дѣла, несомнѣннаго, всепоглощающаго дѣла, а вмѣсто того было у него образцово поставленное хозяйство, для него лично совершенно не нужное, для другихъ... для другихъ, пожалуй, и нужное, т. е. пожалуй, другіе и воспользуются нѣкоторыми крохами его затѣй, но они не просили у него этихъ крохъ и въ сущности не особенно въ нихъ и нуждаются. Да и вопросъ еще, можно ли толка ждать отъ хозяйства, заведеннаго для забавы, для какой-то внѣшней, посторонней самому ему цѣли? Никакое дѣло болѣе хозяйства не нуждается въ разсчетѣ и въ строгомъ разсчетѣ, до послѣдней копѣйки. Всѣ опыты, затѣянные безъ такого разсчета, въ игрушечномъ, а не въ настоящемъ плантаторскомъ хозяйствѣ, какъ не объединенные однимъ стремленіемъ къ вѣрной и возможно-большей прибыли и не приведенные вслѣдствіе этого въ согласіе съ хозяйственными условіями цѣлаго края, они и не могутъ дать никакихъ точныхъ выводовъ, или, что еще хуже, даютъ выводы обманчивые, ложные. Вѣдь мало того, что болѣе глубокая, напр., плужная пашня отзовется на урожаѣ -- это несомнѣнно и безъ опыта -- но какъ высчитать всѣ тѣ расходы, которые будутъ вызваны и, главное, косвенно вызваны введеніемъ въ хозяйство того или другого сѣвооборота, хлѣба, машины, породы скота и пр., всѣ тѣ сбереженія, которыя они дадутъ опять-таки косвенно, всѣ тѣ выгоды или неудобства, которыя они представляютъ не сами только но себѣ, но въ отношеніи ко всему хозяйству въ его цѣломъ, при данныхъ мѣстныхъ условіяхъ, и не въ настоящее только время, но и въ болѣе или менѣе отдаленномъ будущемъ? А вѣдь можетъ и такъ случиться, что косвенные расходы превысятъ прямые барыши и наоборотъ, наконецъ и то можетъ быть, что извѣстное агрономическое улучшеніе, вызвавшее лишняго расхода, скажемъ, по рублю на десятину, хотя и подниметъ урожайность земли, но и хлѣба десятина эта дастъ лишняго тоже на рубль? Какъ тогда быть? Съ одной стороны -- цѣль достигнута, урожайность земли поднята и теорія торжествуетъ, а съ другой -- рубль въ карманѣ, это какъ ни какъ, а синица въ рукахъ, рубль же въ видѣ колосьевъ, стоящихъ въ полѣ, это все та же синица, но только на небѣ... Положимъ, все это можно узнать, и даже очень точно, но тогда только, когда любишь хозяйство, когда живешь имъ и для него, когда дорожишь каждымъ рублемъ, полученнымъ съ земли, и каждый рубль считаешь, а если и тысячи ни по чемъ -- тутъ уже нечего ожидать правильнаго и точнаго вывода.

Алгасовъ понялъ, что оттого такъ мало и примѣняются у насъ всевозможныя нововведенія, что, за рѣдкими исключеніями, не настоящіе хозяева, какимъ, напр., былъ его отецъ, берутся за нихъ, но или скучающіе господа, вродѣ него самого, или диллетанты-теоретики, или же великолѣпные агрономы-управляющіе, не жалѣющіе чужихъ денегъ, лишь бы прославиться поразительнымъ внѣшнимъ эффектомъ. А иной разъ чудовищный какой-нибудь урожай, достигнутый усиліями агронома-управляющаго, самому хозяйству обходится хорошо еще, если въ свою же рыночную цѣну.... 1)

Идеалъ хоаяина -- это человѣкъ, страстно любящій деревню и хозяйство, всѣми фибрами существа своего неразрывно связанный съ деревней, располагающій достаточными средствами для производительныхъ затратъ и въ то же время нуждающійся въ лишнихъ доходахъ. Чуждый корыстолюбія и не нуждаясь не только въ рубляхъ или сотняхъ, но даже и въ лишнихъ тысячахъ, не чувствуя призванія къ хозяйству, оторванный отъ деревни, въ этомъ отношеніи Алгасовъ былъ наименѣе пригодный для практическихъ опытовъ человѣкъ, и онъ это вполнѣ сознавалъ. И этимъ опытамъ, этой, въ сущности -- забавѣ долженъ онъ отдать всю жизнь свою, пожертвовать... чѣмъ? Неизвѣстно, но все-таки чѣмъ-то пожертвовать, ибо куда-то зоветъ жизнь, что-то сулитъ ему гдѣ-то тамъ, за предѣлами Веденяпина... Положимъ, разсудокъ и говоритъ, что ничего не можетъ она дать, что лживы и обманчивы ея посулы и нечего ихъ слушать, а все невольно думается: "а ну какъ..." И пожертвовать собой, своей жизнью и всѣми надеждами на радости и счастье, удовлетворяясь той крохотной пользишкой, какую, можетъ-быть, и принесутъ кому-нибудь его опыты, и.ли вѣрнѣе -- ошибки? Всю жизнь свою отдать одному дѣлу, и дѣлу, изъѣденному сомнѣніями, какъ червями -- гнилое дерево? А какъ быть? Ни заставить себя нуждаться въ лучшемъ веденіи хозяйства не могъ Алгасовъ, ибо доходовъ его и безъ того хватало ему за глаза, ни полюбить хозяйство, ибо не властенъ человѣкъ надъ своей любовью, ни тѣмъ менѣе увѣрить себя, что всѣ опыты и фокусы его дѣйствительно нужны, что дѣйствительно зависитъ отъ нихъ благоденствіе цѣлаго края...

Но кромѣ этихъ опытовъ, еще была у него и другая задача, и казалось бы -- гораздо болѣе важная, задача улучшить жизнь и поднять благосостояніе нѣсколькихъ сотъ Beденяпинскихъ крестьянъ. Много денегъ роздалъ имъ Алгасовъ, не отказывая никому, кто въ нихъ дѣйствительно нуждался; искренно благодарили его всѣ получившіе и много слезъ осушили его деньги, много принесли дѣйствительной и скорой помощи, но раздача денегъ -- это была наилегчайшая часть его задачи, наименѣе требовавшая личной его дѣятельности, хотя, пожалуй, и самая въ то же время полезная. Но раздавать эти деньги Алгасовъ не отказывался и впредь, съ положеніемъ же крестьянъ, имущественнымъ и семейнымъ, онъ былъ настолько уже знакомъ, что и не живя постоянно въ Веденяпинѣ, изъ какой угодно дали все съ тѣмъ же успѣхомъ могъ бы онъ теперь руководить этой раздачей. Школа, богадѣльня и пріемный покой, разъ заведенные, шли себѣ своимъ чередомъ, отъ Алгасова опять-таки не требуя ничего, кромѣ денегъ, и нисколько не нуждаясь въ ежедневныхъ его заботахъ. Остальные же его широкіе планы, дѣйствительно ли настолько нужны они, чтобы стоило выполненію ихъ отдать свою жизнь? Въ рукахъ у него были документы 1632 года, въ которыхъ упоминалось уже село Веденяпино, и надо полагать, если цѣлыхъ 246 лѣтъ ухитрилось оно просуществовать безъ чьихъ бы то ни было попеченій и заботъ и въ общемъ все-таки пользоваться среднимъ достаткомъ, то слѣдовательно и нѣтъ еще особой нужды въ его заботахъ и планахъ, и безъ него съумѣютъ прожить здѣсь люди. Къ тому же, при крайней несложности деревенской жизни, уменьшеніе въ деревнѣ бѣдности съ успѣхомъ достигается и простой раздачей денегъ, окончательное же ея искорененіе врядъ ли выйдетъ когда изъ области розовыхъ мечтаній. Что же до сельскаго банка -- то это орудіе обоюдо-острое, и особенно пока не разовьется умѣнье осторожно обращаться съ дешево доставшимися взаймы деньгами. Оставалось еще задуманное Алгасовымъ развитіе въ Веденяпинѣ кустарныхъ промысловъ, но не такъ-то легко это въ глухомъ, лишенномъ всякихъ естественныхъ богатствъ захолустьи, да при такихъ условіяхъ и самые промысла эти далеко еще не обусловливаютъ всеобщаго и прочнаго благосостоянія. Алгасовъ чувствовалъ, что и на этомъ пути не особенно много можетъ онъ сдѣлать -- и, какъ ужасный кошмаръ, постоянно стояло передъ нимъ сравненіе цѣлой пропадающей его жизни съ тѣмъ болѣе чѣмъ скромнымъ дѣломъ, которое онъ могъ и въ силахъ былъ совершить. Во всякомъ случаѣ, переѣзжая въ деревню, онъ собирался такъ или иначе благодѣтельствовать людямъ, но чтобы доброе дѣло давало жизнь и счастье дѣлающему это дѣло, необходима страстная потребность въ дѣлахъ добра, теплая любовь къ обездоленнымъ и искреннее участье къ ихъ горю. Насильно вызвать въ себѣ эти чувства не въ силахъ человѣкъ, безъ нихъ же на личную его долю ему останется одна только раздача денегъ* никогда и никому не могущая дать жизни и мира съ самимъ собою.

Но что иное дѣлать, куда дѣваться? Дѣлать нечего, дѣваться некуда, нигдѣ и ни въ чемъ не указываетъ жизнь исхода страстнымъ порывамъ его къ жизни и счастью. Это ужасный выводъ, но это такъ, и пока еще забавляютъ разныя больницы да школы или породистыя красавицы-телки, пока не въ конецъ еще надоѣла эта забава -- всего уже лучше оставаться въ Веденяпинѣ, смиренно отдавшись воспитанію этихъ телокъ. Тихо тамъ и покойно, и если не жизнь, то дни-то его ужъ навѣрно долго еще будутъ наполнены и время убито игрой въ филантропію и хозяйство"

Убивать время... Думалъ ли когда Алгасовъ, что дойдетъ онъ до такого униженія въ гордыхъ своихъ поискахъ жизни и счастья? Довольствоваться наполненіемъ своихъ дней ненужными самому ему хозяйственными распоряженіями, убивать время заботами о Симентальскихъ телятахъ и, пожалуй, благодарить еще судьбу, что хоть это-то есть!..

И ради этого-то отказался онъ когда-то отъ профессорской каѳедры, готовиться къ которой его тогда приглашали...

Вотъ и все, значитъ, до чего достигъ онъ въ жизни. Тысячу разъ права была Вѣра Григорьевна, говоря, что не вѣдать ему счастья... И что сказала бы она, увидѣвъ его въ его теперешнемъ положеніи?

А молодость уходитъ, съ каждымъ днемъ все ближе и -ближе ея уже недалекій конецъ: не далѣе, какъ слѣдующей же зимой стукнетъ ему 30 лѣтъ... Но что же сдѣлать, чтобы хоть молодостью-то воспользоваться? Какъ?

И не было отвѣта на этотъ назойливый вопросъ, и какъ только являлся онъ, всегда спѣшилъ Алгасовъ заглушить это чѣмъ-нибудь и поскорѣе за чѣмъ-нибудь забыться.

Но на занятіяхъ его нисколько не отзывались эти его душевныя тревоги и волненія и попрежнему ревностно и безъ устали работалъ онъ, добросовѣстно стараясь сдѣлать все, что могъ и въ силахъ былъ сдѣлать. Это не была жертва съ его стороны: такъ мало мѣста занимала въ его жизни его разнообразная деревенская дѣятельность, что нисколько не мѣшала ни она мучительнымъ думамъ его о жизни безъ цѣли и счастья, неизвѣстно зачѣмъ намъ, данной, ни думы эти какимъ-либо распоряженіямъ или заботамъ; дѣло, постороннее душѣ -- никогда не будетъ оно въ тягость въ минуты скорби и думъ, хотя никогда въ то же время и не облегчитъ ни одной тяжелой минуты.

Да и что ему? Онъ уже видѣлъ, что личная жизнь его, какая бы ни была она -- она пойдетъ своей дорогой, мимо всѣхъ его хозяйственныхъ и всякихъ иныхъ занятій, что на эти занятія онъ возлагалъ такія же несбыточныя надежды, какъ нѣкогда и на реставрацію скончавшейся крѣпостной жизни. Но разъ не въ силахъ онъ души своей отдать этимъ занятіямъ, то почему же не отдать имъ свободнаго времени, котораго у него такъ много?

А порой какъ мечталъ онъ совсѣмъ и навѣки погрузиться въ хозяйство, въ филантропію да въ мелочныя дрязги уѣздной жизни и уже не вѣдать ничего болѣе, ни о чемъ другомъ и не думать, ничего не просить, не желать и главное -- забыть все былое, всѣ мечты и порывы свои... Какимъ блаженствомъ казалась ему эта тихая жизнь, вся исполненная безчисленныхъ мелочныхъ радостей, тревогъ и огорченій! Какъ понималъ онъ въ эти минуты Онѣгина, завидовавшаго тульскому засѣдателю въ параличѣ, какъ самъ мучительно завидовалъ онъ мелкопомѣстному сосѣду своему Турзыкину, вся жизнь котораго была наполнена сначала усиліями добиться должности пристава при Съѣздѣ, а потомъ, когда наконецъ получилъ онъ вождѣленную эту должность -- усиліями удержаться на ней и среди уѣздныхъ бурь, интригъ и раздоровъ охранить свою добычу отъ посягательствъ другихъ искателей. И Турзыкинъ, недурной хозяинъ и вполнѣ въ сущности обезпеченный въ простыхъ своихъ потребностяхъ человѣкъ, онъ ѣздилъ, просилъ, молилъ, хлопоталъ, угождалъ, суетился, интриговалъ, сплетничалъ, сторожилъ, тревожился, успѣвалъ, торжествовалъ -- однимъ словомъ, жилъ и былъ доволенъ и счастливъ.

-- А я?.. съ тоской думалъ Алгасовъ, глядя на самодовольное и блаженное лицо румянаго здоровяка Турзыкина.

И стараясь по возможности гнать отъ себя всякія ненужныя думы, продолжалъ Алгасовъ жить въ деревнѣ. Время шло и все рѣже и рѣже посѣщали его эти думы и порывы къ иному, и мирные деревенскіе дни его, не волнуемые уже никакими желаніями, становились все тише и тише. Ничто не напоминало ему въ его уединеніи о жизни съ ея бурями и сверкающимъ солнцемъ, да и сама она стала наконецъ скрываться отъ него...

Какъ и всегда, всѣ свои выводы и сомнѣнія дѣлилъ Алгасовъ съ Костыгинымъ, и у нихъ завязалась горячая переписка. Костыгинъ всячески старался поддержать въ своемъ другѣ бодрость и вѣру въ начатое дѣло.

"Чего ты хочешь?" писалъ онъ Алгасову. "Разъ ты самъ сознаешь разумность и пользу дѣла, чего еще надо тебѣ? Нельзя, Саша, нельзя и желать большаго. Ты говоришь, что польза, тобою приносимая, невелика, но послушай, къ чему непремѣнно хотѣть одному сдѣлать то, что при нормальной экономіи труда надлежитъ сдѣлать десятерымъ? Ты во всемъ слишкомъ многаго требуешь отъ жизни, и въ этомъ твое несчастье. Гляди проще на вещи, и если ты самъ признаешь, что на данномъ мѣстѣ ты приносишь пользу, хотя и небольшую, будь доволенъ ею и счастливъ сознаніемъ, что на своемъ мѣстѣ ты дѣлаешь все, что дано сдѣлать человѣку."

"... Нѣтъ, Сережа," отвѣчалъ ему Алгасовъ, "я жить хочу, а не покоиться на лаврахъ въ горделивомъ сознаніи приносимой мною ничтожной пользы, да и то еще сомнительной. Вотъ если бы жизнь была у меня, счастливая, полная жизнь, съ какой радостью ухватился бы я тогда за то же самое дѣло, за возможность приносить ту же самую грошовую пользу, и какъ скрасило бы тогда это дѣло мои и безъ него счастливые дни! Но такой жизни я не вижу и не знаю, а примириться съ ея отсутствіемъ на томъ только, что кому-то я приношу здѣсь какую-то пользу -- этого я не могу, не въ силахъ, а какъ бы я радъ былъ, если бы смогъ! Да къ тому же, разбери хорошенько все, что я здѣсь дѣлаю и хочу сдѣлать, и разсмотри, я ли все это лично сдѣлалъ, какъ Александръ Семеновичъ Алгасовъ, или же сдѣлали мои деньги? Вѣдь, право, по меньшей мѣрѣ три четверти всего здѣсь мною сдѣланнаго слѣдуетъ приписать не мнѣ, а деньгамъ моимъ, да и деньгамъ-то лишнимъ, такъ что на себя я не могу принять даже и чести пожертвованія этихъ денегъ, я вѣдь ни въ чемъ, ни въ одной прихоти не отказываю себѣ для добраго дѣла, и не подвигъ же это съ моей стороны, что я не трачу ихъ на излишнее и ненужное. Что же? Мои деньги -- онѣ всегда къ услугамъ Веденяпина, но я самъ, неужели я ни на что уже больше не гожусь, да не то, неужели больше ничего уже не могу я получить отъ жизни? Сережа, вѣдь я, какъ ребенокъ, забавляюсь игрушками. Игрушки и филантропическія эти затѣи, къ которымъ сердце мое равнодушно и которыя въ жизни моей не занимаютъ никакого мѣста. Игрушка и болтовня моя на Земскомъ Собраніи о совершенно чуждыхъ мнѣ дѣлахъ, заботы о людяхъ, которые и не просили меня заботиться о нихъ и которые въ концѣ концовъ гораздо лучше меня съумѣли бы управиться съ своими дѣлами, ибо я не вношу въ дѣло ничего, кромѣ усердія да благихъ желаній по обязанности и чувству долга, а они -- они внесли бы знаніе окружающихъ ихъ жизненныхъ условій и глубокій интересъ къ дѣлу, прямо и непосредственно ихъ касающемуся. Наконецъ игрушка и все мое игрушечное хозяйство съ игрушечными опытами, ибо хозяйство тогда только дѣло, тогда только и имѣетъ смыслъ, когда оно поставлено на правильную хозяйственную ногу, когда оно имѣетъ практическія, а не филантропическія цѣли. Хозяйство филантропическое немыслимо, какъ дѣло, ибо въ концѣ концовъ и легче, и прямѣе, и осмысленнѣе заниматься филантропіей на чистыя деньги. Для хозяйства и того уже довольно, если оно не имѣетъ цѣлью хищническаго истощенія земли и наглаго грабежа всего окрестнаго населенія, польза же отъ хозяйства должна быть первѣе всего самому хозяину; что же до всѣхъ этихъ агрономо-филантропическихъ моихъ упражненій -- хвали ихъ, какъ знаешь, называй какимъ хочешь именемъ, но только не хозяйствомъ, ибо это не хозяйство, т. е. не дѣло. Ну-съ, въ приращеніи своихъ доходовъ я не нуждаюсь и не имѣю слѣдовательно первой и самой побудительной причины усердно хозяйничать. Продолжать уже начатое -- да, я буду продолжать, иного ничего и не остается мнѣ, но я -- я никогда не назову этого дѣломъ. Въ концѣ концовъ всѣ мои игрушки стоили мнѣ за этотъ годъ приблизительно около 8000 р., и невольно иногда является мнѣ вопросъ, не все ли это было бы равно, а пожалуй и не больше ли даже пользы принесъ бы я, прямо выложивъ на столъ эту сумму чистыми деньгами и распредѣливъ ее ну хоть съ той же долей справедливости, съ какой я могъ бы ее сейчасъ распредѣлить, зная уже нѣсколько положеніе и нужды здѣшнихъ мужиковъ и пользуясь указаніями нѣкоторыхъ извѣстныхъ мнѣ мѣствыхъ жителей? Но это дѣло заняло бы у меня недѣлю, другую, а жизнь? Или ради наполненія жизни дѣлать все то же самое, нарочно на цѣлый годъ растягивая недѣльное дѣло? Повторяю, Сережа: мое хозяйство -- не дѣло; земская моя дѣятельность, пожалуй, и дѣло, но дѣло слишкомъ ничтожное; а благотворительность -- не деньги только, душу, любовь свою надо отдать ближнимъ, тогда лишь и дастъ она жизнь и счастье. Ну, души своей отдать имъ я не могу, въ этомъ несчастье мое, Сережа, во мнѣ слишкомъ сильно чувство личной жизни, а этой-то личной жизни и нѣтъ у меня и ничто здѣсь не даетъ мнѣ ея. Неужели она окончательно и нигдѣ невозможна?"

"Саша, къ чему-же отказался ты отъ болѣе широкаго поприща, когда тебѣ его предлагали? Но и сейчасъ не совсѣмъ еще закрыто оно для тебя. Ты молодъ. Начни снова учиться, отдай наукѣ свои силы и жизнь -- вотъ дѣло великое и безспорное, которое, надѣюсь, удовлетворитъ тебя и дастъ тебѣ жизнь."

"... Нѣтъ, Сережа, ты ошибаешься: не дастъ мнѣ жизни наука, ибо не знаю я, чему мнѣ учить другихъ, не знаю, въ чемъ истина, а слѣдовательно и къ наукѣ я могу относиться лишь формально, и ей, т. е., вѣрнѣе -- спеціальному изученію одной какой-нибудь ея частички, не могу я отдать своей любви. Но кромѣ того -- по прежнему не хочу я ничего исключительнаго, попрежнему, нѣтъ -- болѣе даже прежняго не хочу выходить изъ толпы. Я жизни хочу, но жизни общей, человѣческой, а не исключительной."

"... Ну, Саша, я перестаю тебя понимать, да кажется, Ты и самъ не понимаешь себя. Жизнь въ д ѣ нь, въ вн ѣ шней ц ѣ ли, пойми это, повѣрь мнѣ. Дѣло толпы не удовлетворяетъ тебя, какъ слишкомъ ничтожное, дѣла исключительнаго ты не хочешь за его объемъ и исключительность. Можно тутъ понять что-нибудь? Ты видишь жизнь въ однихъ только наслажденіяхъ, тогда какъ должно въ нихъ видѣть лишь исключительныя, рѣдкія мгновенія, къ тому же далеко не каждому выпадающія на долю. А ты и въ дѣлѣ даже прежде всего ищешь наслажденія. Ты хочешь жизни: повѣрь, Саша, ты преслѣдуешь цѣль несуществующую и потому-то и не достигъ ты ничего и никогда ничего не достигнешь, и даромъ только испортишь свои безъ того бы такіе прекрасные и счастливые дни."

"... Да, Сережа, тяжело мнѣ! Я вѣрю въ одно, что если именно д ѣ ло должно наполнять нашу жизнь, то должно быть и дѣло, доступное толпѣ, безъ исключенія всѣмъ, и въ то же время удовлетворяющее и самаго даже требовательнаго изъ насъ. Жить хочетъ каждый, а исключительныхъ людей много не требуется. Но ни такого дѣла, ни страстныхъ, жгучихъ, всю жизнь способныхъ наполнить и даже создать ее наслажденій -- ничего такого я не вижу и не знаю. Но съ другой стороны, нельзя жить, удовлетворяясь какими-нибудь пустяками вродѣ Симентальскихъ телятъ или рѣчи, произнесенной на Земскомъ Собраніи, и нельзя тбже всей жизни проводить въ ожиданіи рѣдкихъ и случайныхъ мгновеній истиннаго наслажденія и веселья, А между тѣмъ намъ дана жизнь, и ради чего-же, какъ не ради самой жизни, намъ дана она?"

Но, Саша, вѣдь ты же живешь, какъ ни какъ -- а твое дѣло даетъ же тебѣ жизнь, хоть и не блестящую, но разумную... Иной жизни и не можетъ дать дѣло толпы. Не забывай же главнаго правила мудрости: умѣй довольствоваться малымъ.*

"... Нѣтъ, не живу я, своихъ дней не могу назвать жизнью: это прозябаніе, тихій сонъ, но не жизнь. Вставая утромъ, я жду уже вечера и, ложась вечеромъ, говорю, какъ говаривали въ Обломовкѣ: вотъ и еще день прошелъ, и слава Богу! Вчерашняго дня я не жалѣю, завтрашняго не жду. Правда, тихо и покойно тутъ, ничто и не напоминаетъ даже, что есть на свѣтѣ какія-то наслажденія и желанія, и временами какъ отраденъ этотъ невозмутимый покой... Но жизнь ли это? Что же, прибавить еще жену къ моимъ Симентальскимъ телятамъ и рѣчамъ на Земскомъ Собраніи, да undeci, dodeci, tredeci ребятъ -- и это все, и больше нечего и ждать намъ отъ жизни? Можетъ-быть, можетъ-быть это и все, что въ силахъ дать намъ жизнь, но одного я не понимаю въ такомъ случаѣ: къ чему же дана намъ жизнь? Неужто для того только, чтобы заживо схоронить себя въ тишинѣ и спокойствіи могилы?"

"... А треволненія жизни, страданія, горе, заботы -- это лучше по-твоему?" писалъ Костыгинъ.

"... Не знаю," отвѣчалъ Алгасовъ, "но тишина и спокойствіе -- это нѣчто ужасное, тѣмъ болѣе ужасное, что понемногу поддаешься имъ, сживаешься съ ними и умираешь для жизни, незамѣтно, постепенно, пріятно, но все-таки сознавая, что умираешь: нѣчто подобное, вѣроятно, испытывали римляне, открывая себѣ жилы въ теплой ваннѣ. Такъ и чувствуешь медленное, шагъ за шагомъ, приближеніе нравственной смерти: полнѣйшее ко всему равнодушіе, безучастіе къ людскимъ интересамъ и волненіямъ, отсутствіе всякихъ желаній... А ты вдругъ толкуешь о дѣятельности и пользѣ -- но вѣдь это удѣлъ живыхъ, а не мертвыхъ!.. И если бы зналъ ты, Сережа, какъ тяжело провожать этимъ сознаніемъ кончающуюся и зря пропавшую молодость!"

III.

Еще одна зима канула въ вѣчность и снова тепло, снова май на землѣ, снова чудныя, благоуханныя его ночи, оглашаемыя звонкой пѣснью соловья...

Какъ почетный мировой судья, Алгасовъ присутствовалъ въ маѣ на съѣздѣ; судей съѣхалось много, у Алгасова были дѣла въ Веденяпинѣ и, прослушавъ нѣсколько дѣлъ, онъ уступилъ мѣсто другому судьѣ и пѣшкомъ пошелъ домой, на свою городскую квартиру.

Было жарко и душно. Солнце прямо стояло надъ городомъ и, словно очарованнымъ сномъ, заснулъ онъ подъ его жгучими лучами: кругомъ все тихо, ни откуда ни звука, никого не видать на покрытыхъ травой, немощеныхъ широкихъ улицахъ, ни въ уставленныхъ цвѣтами окнахъ деревянныхъ городскихъ домовъ. Изрѣдка развѣ прогремитъ, поднимая столбы пыли, телѣга съ спящимъ въ ней мужикомъ или проплетется по тротуару мѣщанинъ въ затасканной сѣрой поддевкѣ -- и снова все пусто и тихо. Даже собаки, и тѣ лежатъ, тяжело дыша, мутными глазами равнодушно глядя на рѣдкихъ прохожихъ. Даже коровы и свиньи, свободно во всякое время пасущіяся на Сарайскихъ улицахъ, и тѣ отдыхаютъ, пріютившись гдѣ-нибудь въ тѣни.

По такой-то пустой и тихой улицѣ шелъ Алгасовъ, когда навстрѣчу ему показался маленькій, толстенькій человѣчекъ, медленно подвигавшійся впередъ, видимо изнемогая отъ жары. Алгасовъ сталъ въ него всматриваться, но тотъ первый узналъ его, снялъ съ совершенно лысой, хотя и не сѣдой еще головы своей шляпу и привѣтливо ему поклонился. Алгасовъ тоже его узналъ и съ радостной улыбкой отвѣтилъ на его поклонъ.

-- Какими судьбами, Петръ Андреевичъ? началъ Алгасовъ, пожимая широкую, толстую съ короткими пальцами руку Петра Андреевича. Вотъ не ожидалъ васъ встрѣтить...

-- Здравствуйте, Александръ Семеновичъ, отвѣтилъ Петръ Андреевичъ. Что это вы совсѣмъ насъ забыли?

-- Вы-то какъ сюда попали?

-- А. я къ Ивачеву...

-- А, да... Ну что, поправите его?

-- Нѣтъ, гдѣ ужъ... Плохъ онъ, врядъ-ли встанетъ.

-- Что вы ко мнѣ не заѣхали?

-- Я вѣдь съ пароходомъ...

-- И такъ и не будете въ Веденяпинѣ?

-- Домой надо... Вы-то пріѣзжайте къ намъ! Я человѣкъ служащій, подневольный, вамъ удобнѣе по гостямъ разъѣзжать...

-- Ну хоть въ городѣ зайдите, вѣдь сколько уже мы не видались! Пойдемте. Хотите чая?

И вмѣстѣ пошли они дальше, направляясь къ квартирѣ Алгасова.

Петръ Андреевичъ былъ земскимъ докторомъ и когда-то служилъ въ Сараяхъ, но потомъ перешелъ въ другой, сосѣдній съ Сарайскимъ уѣздъ и жилъ верстахъ въ 70 отъ Веденяпина, въ селѣ Стародубьи, имѣньи богатаго барина, Владиміра Николаевича Илютина, двоюроднаго брата покойной Ольги Александровны. Алгасовы и Илютины всегда были хороши между собою и Алгасовъ еще ребенкомъ часто бывалъ въ Стародубьи, даже гащивалъ тамъ по цѣлымъ недѣлямъ. Изрѣдка бывалъ онъ тамъ и въ первый свой пріѣздъ въ Веденяпино, но на этотъ разъ, занятый хозяйствомъ, не нашелъ еще времени на такую отдаленную поѣздку, да почти и забылъ даже объ Илютиныхъ.

-- Ну-съ, какъ вы поживаете, что у васъ новенькаго? спрашивалъ онъ доктора, когда оба они усѣлись въ прохладной и полутемной гостинной, съ наслажденіемъ отдыхая тамъ отъ уличной жары.

Онъ очень любилъ добродушнаго доктора и всегда съ удовольствіемъ съ нимъ видался.

-- Владиміръ Николаевичъ все вспоминаетъ о васъ, началъ докторъ, и мнѣ велѣлъ узнать о васъ, что это васъ не видать совсѣмъ...

-- Да некогда, Петръ Андреевичъ, вѣдь сами вы знаете, къ вамъ, въ Стародубье ѣхать -- это цѣлое путешествіе, да еще на долгихъ... А кстати, какъ здоровье дяди?

-- Здоровье-то ничего, только старѣетъ онъ очень, ужъ не то, что было, совсѣмъ не то... Вотъ будете все такъ собираться, пожалуй, и не увидите его...

-- Нѣтъ, лѣтомъ я непремѣнно пріѣду! Ну а что остальные, тетя, Андрей?

Это былъ второй сынъ Илютина, ровесникъ и пріятель Алгасова, служившій въ Западномъ краѣ.

-- Онъ женится, отвѣтилъ докторъ.

-- Женится? На комъ?

-- Тамъ, въ Кіевѣ, на одной Бѣловзоровой.

-- Вотъ какъ! Женится! И хорошенькая?

-- Да, очень даже хороша. Впрочемъ, это говоритъ Андрей, да и судя по карточкамъ, должно-быть, что хороша. Хоть на нее-то взглянуть пріѣзжайте! Ихъ скоро ждутъ.

-- А какъ влюбишься, тогда-то что? съ улыбкой возразилъ Алгасовъ. Вѣдь синильной кислоты вы не дадите?

-- Отчего не дать, понадобится -- дамъ, тоже улыбаясь, отвѣтилъ докторъ.

-- Если такъ -- въ крайнемъ, значитъ, случаѣ и влюбиться можно. Въ такомъ случаѣ непремѣнно пріѣду. А какъ ее зовутъ?

-- Оксана! какимъ-то восторженно-торжественнымъ тономъ провозгласилъ докторъ, поднимая даже кверху свои густыя брови.

Восторженный ли тонъ доктора подѣйствовалъ на Алгасова, или же плѣнило его это непривычное великорусскому нашему уху имя, но въ воображеніи его тотчасъ же мелькнулъ чудный образъ черноглазой и смуглой героини одной изъ самыхъ милыхъ сказокъ Гоголя и невольно почудилась ему обаятельно-страстная, живая и бойкая дѣвушка-южанка.

-- Значитъ, Андрей красавицу привезетъ намъ! воскликнулъ онъ. Какъ бы и въ самомъ дѣлѣ не пришлось къ вамъ за синильной кислотой обращаться...

Такъ разговаривая, пили они чай, затѣмъ докторъ ушелъ къ больному Ивачеву, а Алгасовъ поѣхалъ въ Веденяпино.

Прошелъ мѣсяцъ, кончился сѣнокосъ. Пользуясь наступившимъ до начала жнитва свободнымъ временемъ, Алгасовъ рѣшилъ исполнить данное черезъ доктора обѣщанье и отправился къ Илютинымъ.

Поѣздка эта дѣйствительно походила на небольшое путешествіе. Ѣхать приходилось проселками. Выѣхавъ послѣ обѣда изъ Веденяпина, Алгасовъ ночевалъ на постояломъ дворѣ и на другой только день, передъ завтракомъ, пріѣхалъ въ Стародубье.

Владиміръ Николаевичъ сидѣлъ на балконѣ, когда Алгасовъ подъѣхалъ.

-- А, Саша, радостно воскликнулъ онъ, увидя Алгасова. Вотъ спасибо, что вспомнилъ! Ну садись, говори, что и какъ?.. продолжалъ онъ, указывая ему намѣсто возлѣ себя.

Это былъ старикъ лѣтъ за 60, довольно еще бодрый съ виду. Пріятная его улыбка, умное, доброе лицо, быстрый и проницательный взглядъ -- все невольно располагало къ нему; но не смотря и на добродушіе, свѣтившееся въ его глазахъ -- во всей его осанкѣ, въ выраженіи красиваго, тщательно-выбритаго лица, даже въ самомъ взглядѣ его проглядывала привычка къ власти и значенію, тотъ отпечатокъ этой власти, который сохранился еще на нѣкоторыхъ богатыхъ старикахъ, большая часть жизни которыхъ прошла при крѣпостномъ еще правѣ.

-- Ну какъ поживаешь? Хозяйничаешь, я слышалъ? А? началъ Илютинъ.

-- Хозяйничаю, дядя, т. е. пока еще учусь только...

-- Что же, дѣло хорошее, да только, говорили мнѣ, новости какія-то у себя ты заводишь, порядки разные модные?

-- Надо же, дядя... смущенно проговорилъ Алгасовъ, чувствуя, что здѣсь немыслимо разсказывать о настоящей цѣли своихъ дѣяній. Впрочемъ, пока я только еще пробую кое-какія нововведенія, а хозяйство идетъ у меня по-старому, докончилъ онъ.

-- То-то -- по-старому!.. Старое вѣрнѣе! Мы вотъ всю жизнь этимъ старымъ прожили, и хорошо прожили, безъ денегъ не сидѣли. А новости эти... вотъ есть у меня сосѣдъ одинъ. Кочкорѣзовъ себѣ разныхъ завелъ, куклеотборниковъ -- сарай цѣлый заваленъ, а дохода нѣтъ, какъ нѣтъ...

-- А васъ, дядя, поздравить можно?

-- Это что? Андрей-то? Можно, можно! Ты вотъ взгляника на Оксану! А ты? Чего ты зѣваешь?

-- Не зѣваю, дядя, а судьба!

-- Судьба!.. Ты смотри, зѣваешь, зѣваешь, да и прозѣваешь, пожалуй! Что, лѣтъ 30 ужъ есть?

-- Нѣтъ еще, но скоро будетъ...

-- Вотъ видишь! Пора, Саша, право пора! Посмотри-ка на нихъ, на Андрея съ Оксаной -- вѣдь завидно станетъ!...

-- Не знаю... Во всякомъ случаѣ Оксана Васильевна уже замужемъ, и слѣдовательно, завидовать Андрею по меньшей мѣрѣ безполезно!...

-- Оксана Васильевна... Не одна только на свѣтѣ Оксана Васильевна, ищи... А меня и кромѣ того поздравить можешь, я и дочь просваталъ...

-- Какъ, и кузину Лену? За кого?

-- За сосѣда одного, за Торлецкаго. Дѣльный малый, славный такой; онъ у насъ непремѣннымъ членомъ служитъ. И состояніе хорошее. Пріѣзжай на сватьбу!

-- Непремѣнно! А когда она?

-- Какъ-нибудь въ августѣ. Да тогда я напишу тебѣ. Ну пойдемъ, продолжалъ онъ, вставая, я думаю и завтракъ ужъ подали...

Алгасовъ послѣдовалъ за нимъ. Въ комнатѣ, куда они вошли съ балкона, сидѣла съ работой въ рукахъ молодая женщина, нѣсколько полная, съ свѣтло-русыми, гладко расчесанными волосами. Круглое личико ея не поражало красотой, въ ея сѣрыхъ глазахъ не было, казалось, ничего особеннаго и одинъ только необычайно-нѣжный цвѣтъ лица и красилъ ее немного. Одѣта она была въ гладкое сѣрое платье.

Идя за Илютинымъ, Алгасовъ сначала и не замѣтилъ ея, и когда Илютинъ, остановившись, сказалъ:

-- Вотъ, Оксана, племянникъ мой, Алгасовъ!

Тутъ лишь взглянулъ онъ на нее.

Оксана встала, несмѣло какъ-то, молча, протянула ему пухленькую свою ручку, даже покраснѣла немного при этомъ и тотчасъ же снова опустилась на диванъ и принялась за работу. Алгасовъ сѣлъ противъ нея, Илютинъ ушелъ.

Алгасовъ заговорилъ съ нею, спрашивая ее о Кіевѣ, о ея заграничной поѣздкѣ, о впечатлѣніи, произведенномъ на нее Стародубьемъ и настоящей коренной Россіей, впервые тутъ ею увидѣнной. Оксана отвѣчала ему односложно и тихо, не распространяясь въ отвѣтахъ и только отвѣчая, а не поддерживая разговора. Глядѣть на Алгасова она избѣгала, краска не совсѣмъ еще сошла съ ея лица и во всемъ этомъ вмѣстѣ, въ сдержанныхъ ея движеніяхъ, въ робкихъ, словно нетвердо заученныхъ отвѣтахъ, въ тихомъ голосѣ, во всемъ проглядывало что-то, какъ будто она чего-то конфузилась, какъ будто не освоилась еще съ положеніемъ замужней и взрослой -- что-то юное, дѣвственное, и обаятельно мила была въ ней эта нетронутая жизнью юность.

Вошла кузина Лена, Алгасовъ обратился къ ней и Оксана замолчала, продолжая вышивать и не вмѣшиваясь въ разговоръ, отвѣчая на одни только прямо къ ней обращенные вопросы.

-- Точно умненькая дѣвочка, подумалъ Алгасовъ: спросишь -- отвѣтитъ, не спрашиваешь -- молчитъ.... И какая она Оксана? Imitation, да и то весьма грубое... Скорѣе даже на Аксинью похожа, чѣмъ на Оксану.

Онъ ожидалъ увидѣть черноокую красавицу, нѣчто вродѣ гоголевской Оксаны, и былъ нѣсколько разочарованъ въ своихъ ожиданіяхъ.

Къ завтраку собралось много народа: Илютинъ, его жена, Оксана съ мужемъ, Лена съ женихомъ, Алгасовъ, докторъ, и веселый живой разговоръ скоро завязался за столомъ, разговоръ, въ которомъ всѣ принимали участье, кромѣ опять-таки Оксаны, которая даже ушла подъ конецъ.

Послѣ завтрака всѣ вышли на балконъ. Илютинъ, Андрей Владиміровичъ, Алгасовъ и докторъ сѣли къ столу, женихъ съ невѣстой немного въ сторонѣ отъ нихъ, на диванѣ.

Вскорѣ вошла и Оксана. Въ ея медленной, ровной походкѣ было много граціи и какъ-то особенно твердо и прямо держала она голову, что очень къ ней шло. Алгасовъ невольно обратилъ на это вниманіе.

Она сѣла возлѣ жениха и невѣсты и заговорила съ ними. Глаза ея оживились и милая, безконечно-милая улыбка заиграла на хорошенькихъ ея губкахъ. Алгасовъ, не терявшій ея изъ виду, просто не узналъ Оксаны -- такъ измѣнилась она въ эту минуту. Не красавицей ему показалась она тутъ, но краше всякой красавицы, такъ она стала мила, такъ обаятельна была невыразимо-красивая, чарующая, милая улыбка ея, такъ свѣтелъ и хорошъ сталъ оживившійся ея взглядъ. Чистота, юность, ничѣмъ еще не возмущенная ясность души сказывались въ немъ, въ немъ свѣтилось все блаженство безмятяжнаго перваго счастья -- и, какъ и улыбка ея, тихій взглядъ этотъ неотразимо влекъ къ себѣ любовь и симпатіи всѣхъ. И чѣмъ болѣе вглядывался въ нее Алгасовъ, тѣмъ милѣе и милѣе ему казалась Оксана. Даже нравилось ему, что нѣтъ въ ней яркой, бросающейся въ глаза красоты: ничего не прибавила бы красота эта къ ея милой улыбкѣ, напротивъ, помѣшала бы, пожалуй, наслаждаться этой улыбкой и не дала бы такъ всецѣло отдаться ея чарующей прелести.

Все въ Оксанѣ шло одно къ другому: ея спокойныя, исполненныя граціи движенія, пріятный голосъ, милая улыбка, необыкновенно-нѣжный, чудный цвѣтъ лица, наконецъ эта лишенная красоты миловидность -- и все вмѣстѣ составляло нѣчто до того юное, привлекательное и милое, что и невозможно было не любоваться ею и не любить ея, любить любовью такой же чистой, какъ чистъ и ясенъ былъ ея спокойный взглядъ.

Ей было всего только 17 лѣтъ, и при этой крайней ея молодости -- тихое увлеченіе мужемъ, первое увлеченіе дѣвочки, свѣтившееся въ каждомъ ея взглядѣ и въ каждомъ словѣ, оно лишь дополняло очарованіе, которое на всѣхъ производила Оксана.

Алгасовъ не спускалъ съ нея глазъ, весь захваченный ея милой красотой, и онъ смотрѣлъ на нее, все забывъ въ этомъ восторгѣ, всѣ свои тревоги и думы.

Она ушла -- и все его перестало тутъ занимать на балконѣ. Но вотъ она вернулась, взглянула на мужа и тихо ему улыбнулась --

-- И точно солнце взошло и озарило все! подумалъ Алгасовъ, радостно любуясь, ею.

-- Неправда ли, какъ хороша улыбка Оксаны? обратилась къ нему сидѣвшая возлѣ него Наталья Сергѣевна Илютина.

-- Болѣе, чѣмъ хороша, тетя, горячо заговорилъ онъ, и знаете что? Оксана Васильевна -- это само олицетвореніе Симпатичности. Если-бъ была у грековъ богиня Симпатичности, другой улыбки и другого взгляда не имѣли бы ея статуи...

-- А если строго разбирать -- такъ вѣдь, пожалуй, она совсѣмъ и не хороша...

-- Да, но Оксана Васильевна и не нуждается, къ счастью, въ этой строгой красотѣ.

На третій только день уѣхалъ онъ отъ Илютиныхъ. Когда онъ уѣзжалъ, вся Илютинская молодежь была на дворѣ, играя тамъ въ крокетъ, и Оксана стояла послѣднею, ближе всѣхъ къ воротамъ. Милой улыбкой проводила она Алгасова, и не разъ оборачивался онъ, чтобы еще и еще взглянуть на граціозную ея фигуру, и долго еще виднѣлось ему въ исчезающей дали ея лиловое платье...

Былъ теплый вечеръ яснаго іюльскаго дня. Пыльная проселочная дорога шла полями, которыя пересѣкалъ неглубокій оврагъ, съ изрѣдка разбросанными по зеленымъ скатамъ его старыми липами. По ту его сторону къ самому берегу его подходили крайнія избы села, а тамъ снова поля и поля, и непріятно напоминали начинавшіеся въ нихъ зажинки, что лѣто перевалило уже за половину и быстро пойдетъ теперь къ концу и къ осени...

Полный думъ объ Оксанѣ, ѣхалъ Алгасовъ, съ новымъ радостнымъ чувствомъ глядя на эти давно ему знакомые виды, словно и ихъ озарила милая улыбка Оксаны...

Онъ не былъ влюбленъ въ нее: безумно влюбиться въ женщину, только что полюбившую другого и на вашихъ же глазахъ относящуюся къ этому другому со всей теплотой и лаской расцвѣта юной любви. Счастливая и спокойная въ сознаніи полноты своего счастья, такая женщина можетъ привлекать къ себѣ взоры, но не сердца. Нельзя влюбиться въ картину, въ статую, а только что полюбившая женщина -- это та же картина, мраморная статуя Счастья, безучастная къ словамъ и страданіямъ любви.

Нѣтъ, онъ не былъ влюбленъ въ нее, да и за то уже не могъ бы влюбиться, по тому неопредѣленному какому-то досадному чувству, что она, только что свободная, выбрала и полюбила другого; но онъ чувствовалъ, что встрѣть онъ ее дѣвушкой -- и всю жизнь отдалъ бы онъ за одинъ ея милый взглядъ, за одну улыбку, и съ мучительной тоской сжималось его сердце при мысли, что невозможно уже это, что навѣки потеряна для него Оксана и не ему суждено любить ее и быть ею любимымъ...

И еще тоскливѣе стало ему, еще мучительнѣе захотѣлось любви и счастья и, какъ чего-то еще высшаго -- жизни. Въ невольныхъ мечтахъ его желанная жизнь эта принимала туманный какой-то обликъ чего-то хорошаго и свѣтлаго, и не въ силахъ былъ онъ прогнать обольстительной мечты, и со скрежетомъ повторялъ себѣ, что не даетъ и не можетъ ему дать его безцвѣтная деревенская жизнь этого свѣтлаго счастья, и снова безплодные къ нему порывы надрывали послѣднія силы Алгасова. Снова съ болью въ сердцѣ вспоминалъ онъ, что кончается его молодость, и кончается, не давъ ему того хорошаго и свѣтлаго, что одно только и можно бы назвать жизнью и счастьемъ. Мучительно чувствовалъ онъ свое одиночество, мучительно хотѣлось ему любить, всю душу свою, все свое сердце отдать любимой женщинѣ. Какъ мальчикъ, цѣлыя ночи проводилъ онъ въ мечтахъ о воображаемой любимой этой женщинѣ, призывая ее къ себѣ, говоря ей о любви, и тутъ образъ княжны, доселѣ единый, безраздѣльно владѣвшій его сердцемъ, замѣнился милыми чертами Оксаны, и снова съ болью вспоминалъ Алгасовъ, что невозможно это, что навсегда, навѣки потеряна для него Оксана.

Такъ проходили цѣлыя ночи, а наступавшій день напоминалъ ему, что нужно сегодня отмѣтить ужинъ на десятинахъ, паханныхъ такъ и эдакъ, съѣздить взглянуть на особенный какой-то, издалека выписанный овесъ -- не поспѣлъ ли онъ, при себѣ собрать только что привезенную Сапожковскую молотилку, посмотрѣть въ дальнемъ полѣ работу новыхъ, самой послѣдней системы плуговъ, а на хуторѣ строится зерносушилка, тоже самой послѣдней системы, а на другомъ работала жнейка и надо узнать результаты и вычислить выгоды, а полученныя изъ Москвы книги съ послѣднимъ словомъ агрономіи и соціологіи лежатъ еще не разрѣзанными, а проэктъ и смѣта образцовой мастерской для обученія веденяпинцевъ ремесламъ, слесарному и сапожному, еще не докончены...

И Алгасовъ принуждалъ себя приняться за эти дѣла, добросовѣстно стараясь какъ можно лучше и тщательнѣе все сдѣлать, съ тупымъ отчаяніемъ хватаясь за работу, не поможетъ ли... не дастъ ли забыться... Но не давала она забыться: иногда, правда, до того уставалъ онъ за день, что крѣпкій сонъ дна всю ночь освобождалъ его отъ всякихъ думъ и порывовъ къ счастью -- но и только, иного же никакого забвенья не давала ему его такая съ виду хлопотливая и кипучая дѣятельность.

Страстно хотѣлось ему еще увидѣть Оксану и съ нетерпѣніемъ ждалъ онъ приглашенія на сватьбу кузины Лены. Наконецъ пришло это приглашеніе и, выславъ на дорогу подставу, чтобы скорѣе доѣхать, рано утромъ отправился онъ въ Стародубье.

Лена была меньшая и любимая дочь Владиміра Николаевича, и на славу хотѣлъ онъ отпраздновать ея сватьбу: торжественный обѣдъ и большой вечеръ назначены были наканунѣ сватьбы, и всѣ, кого только можно было позвать -- всѣ были созваны радушнымъ хозяиномъ.

Алгасовъ пріѣхалъ передъ самымъ обѣдомъ. Первую Оксану сталъ онъ искать, здороваясь съ знакомыми, но ея не было ни въ гостинной, ни на балконѣ, ни въ другихъ комнатахъ. Она пришла, когда уже садились за столъ, и Алгасовъ, которому Илютинъ указалъ мѣсто недалеко отъ себя, на почетномъ концѣ стола -- съ какой завистью глядѣлъ онъ на болѣе молодыхъ, хотя и менѣе за то почетныхъ гостей, занимавшихъ мѣста по сосѣдству съ Оксаной! Жадно глядѣлъ онъ на нее, любуясь его, и еще лучше и милѣе ему показалась она... Она вз чіянула въ его сторону и съ милой улыбкой кивнула ему въ отвѣтъ на его поклонъ.

Обѣдъ кончился поздно и вскорѣ же послѣ него стали готовиться къ танцамъ. Дамы ушли одѣваться, залу освѣщали и убирали изъ нея лишнюю мебель" Алгасовъ, тотчасъ же послѣ обѣда поспѣшившій къ Оксанѣ, когда она ушла, вернулся на балконъ, гдѣ, вмѣстѣ съ хозяиномъ, усѣлись почетнѣйшіе его гости -- тузы двухъ пограничныхъ уѣздовъ. Куря сигары и попивая шампанское, продолжали они тутъ за обѣдомъ еще начавшійся разговоръ о выборахъ и иныхъ уѣздныхъ дѣлахъ.

Стародубье находилось недалеко отъ границы Сарайскаго уѣзда, и потому въ числѣ гостей Владиміра Николаевича были и Сарайскіе помѣщики. Разговоръ зашелъ объ исходѣ дворянскихъ выборовъ по Сарайскому уѣзду и такъ какъ налицо тутъ были главнѣйшіе представители обѣихъ враждебныхъ въ Сараяхъ партій и Сарайскіе дѣятели обрадовались случаю свести свои счеты яри постороннихъ свидѣтеляхъ, то съ каждой минутой все болѣе и болѣе страстнымъ становился этотъ разговоръ, тѣмъ болѣе, что никто изъ видныхъ дѣятелей Сарайскаго уѣзда не былъ безъизвѣстенъ и остальнымъ гостямъ Илютина и потому не однихъ только Сарайскихъ занимали ихъ споры. Напротивъ, сосѣди Владиміра Наколаевича даже рады были на чужихъ, въ подробности плохо имъ извѣстныхъ дѣлахъ отдохнуть отъ собственныхъ наскучившихъ и опротивѣвшихъ интригъ и раздоровъ.

Въ силу выдающагося положенія своего въ уѣздѣ, Алгасовъ не могъ не принимать участья въ этомъ разговорѣ; даже за обѣдомъ, гдѣ одна только Оксана и занимала его, и тамъ принужденъ онъ былъ возражать и спорить, и тѣмъ съ большимъ увлеченіемъ говорилъ онъ теперь, зная, что ея нѣтъ и не скоро еще выйдетъ она. Подъ конецъ онъ такъ даже увлекся разговоромъ, что и объ Оксанѣ забылъ.

Говорили опять о выборахъ. Чемезовымъ, какъ предводителемъ, были недовольны и ему порядкомъ здѣсь доставалось, не смотря и на горячую защиту Алгасова.

-- Признаюсь, и мы удивились выбору Чемезова, говорилъ своимъ мягкимъ, ровнымъ голосомъ Илютинъ. Мы думали, вы Рѣдкина выберете!

-- Да изъ-за Рѣдкина все и загорѣлось, началъ одинъ Сарайскій помѣщикъ. Его не захотѣли -- онъ, дескать, не живетъ у насъ! Предложили Травина -- того Александръ

Семеновичъ испугался: всѣхъ, молъ, насъ живьемъ съѣстъ. Самъ Александръ Семеновичъ отказался. Спорили, спорили, шумѣли, шумѣли -- надоѣло, наконецъ, ну и выбрали Чемезова, да Круглова къ нему въ кандидаты. Выборы, нечего сказать!

-- Позвольте, вступился Алгасовъ. Во-первыхъ, Рѣдкина мы знаемъ: онъ принялъ бы должность, горячо благодарилъ бы насъ за честь, далъ бы намъ обѣдъ, сказалъ бы рѣчь о томъ, что такое дворянство, а тамъ, черезъ полгода, подалъ бы въ отставку и укатилъ бы куда-нибудь въ Парижъ или Флоренцію, вѣдь это уже бывало. Въ Крутоярскомъ уѣздѣ недавно еще онъ это продѣлалъ. Травинъ, опять-таки... Ну какъ хотите вы имѣть предводителемъ человѣка, который ни передъ чѣмъ не остановится, лишь бы забрать себѣ въ руки весь уѣздъ и всѣмъ вертѣть въ немъ по своему? Онъ, говорятъ, настоящій дворянинъ, онъ своего брата-дворянина ужъ не выдастъ! Не безпокойтесы Такъ-то скрутитъ, гдѣ сможетъ, своего брата-дворянина, что тотъ и пикнуть не посмѣетъ... Знаю я Травина хорошо! Что чванства въ немъ столько, что хватило бы и на дюжину остзейскихъ бароновъ -- ну это такъ.

-- Ну это ужъ ты на Травина нападаешь, возразилъ Илютинъ. А кто тогда Иванову помогъ? А?

-- Дядя, помилуйте! Помогать негодяю-становому, котораго Травинъ и въ переднюю къ себѣ не пускалъ, а сносился съ нимъ черезъ лакея, помогать мерзавцу, вполнѣ заслужившему судъ, и только потому, что мерзавецъ этотъ дворянинъ -- и это вы ставите ему въ заслугу! Да Травинъ, сдѣлай его предводителемъ -- я не знаю, найдется ли въ уѣздѣ десятка два дворянъ, которыхъ онъ удостоилъ бы подачей руки? И что такое Травинъ? Сынъ откупщика, внукъ какого-то приказнаго... А вѣдь у него постоятъ въ передней дворяне настоящіе, по родовитости уже не Травину чета, только бѣдные, да, и они настоятся у него не какъ у Николая Васильевича Травина -- этю ихъ личное дѣло, въ которое я не мѣшаюсь, а какъ у предводителя, у котораго иной разъ и рады бы они не бывать, да не могутъ, по должности онъ имъ нуженъ. А, это ничего, что Травинъ подберетъ себѣ судей и гласныхъ, ни передъ какой гадостью не остановится для этого, и тогда попадись-ка ему какой-нибудь свой братъ-дворянинъ, да если еще братъ этотъ не совсѣмъ съ нимъ въ ладахъ... Тутъ вѣдь не выборы, и громкихъ фразъ о дворянствѣ Травинъ говорить ужъ тутъ не станетъ! А то эка штука -- закормить обѣдами губернатора! Нѣтъ, если бы Травинъ дѣйствительно былъ настоящимъ дворяниномъ, такъ именно за то, что Ивановъ, будучи дворяниномъ, дѣлаетъ всякія подлости, за это и долженъ бы онъ открыть губернатору глаза на Иванова, а не на заднихъ лапкахъ передъ его превосходительствомъ прыгать, чтобы выклянчить прощеніе Иванову... Но только я могу одно сказать, что Травинъ никогда бы не былъ выбранъ, и не будетъ, за это я ручаюсь.

-- А Чемезовъ хорошъ? перебилъ его Щепотевъ.

-- А чѣмъ онъ плохъ? спросилъ Алгасовъ.

-- Помилуйте, это какая-то тряпка, а не предводитель, не предсѣдатель Земскаго Собранія! ßce, что онъ знаетъ -- это любезничать съ гг. гласными отъ крестьянъ, которые только мычатъ ему въ отвѣтъ на его любезности да глаза на него пучатъ. А тамъ дѣлай у него подъ носомъ, что хочешь -- онъ и вниманія не обратитъ!..

-- Онъ только старается быть безпристрастнымъ... говорилъ Алгасовъ.

-- Ну Чемезовъ -- какой же это предводитель, началъ Илютинъ, для этой должности онъ не годится!

-- А вотъ какой предводитель, большими глотками отпивая шампанское, желчно заговорилъ Щепотевъ. Такой предводитель, котораго на Земскомъ Собраніи и не видать, и не слыхать. Тамъ у насъ теперь предсѣдатели -- всѣ рѣшительно, а гласные, это Чемезовъ, да развѣ уже самые безгласные. Вотъ у насъ какіе порядки завелись.

-- Ну да! Чемезовъ милый человѣкъ, это такъ, но какой же онъ предводитель, повторилъ Илютинъ.

-- Да, началъ Алгасовъ, онъ даже намѣренно старается не вліять на Собраніе, предоставить Собраніе самому себѣ, можетъ, это и ошибочный взглядъ... Но какъ предводитель... Я не знаю, чего вы еще отъ него хотите? Въ опекѣ -- порядокъ. Отчеты -- за ними онъ самъ слѣдитъ. Сироты -- онъ заботится о нихъ, какъ о собственныхъ дѣтяхъ. Къидворянству внимателенъ; за Иванова заступаться не станетъ, что правда, но къ каждой дѣльной просьбѣ дворянина всегда отнесется съ должнымъ вниманіемъ. Состояніе хорошее, фамилія старинная...

-- Да что вы мнѣ толкуете, сердито перебилъ его Щепотевъ, опека, сироты, фамилія... Мы не для одной только опеки выбирали его, теперь не опека главное у предводителя, а держать Собраніе въ рукахъ, не позволять какому-нибудь прохвосту Юмакову голову поднимать да разговаривать, вотъ что...

-- Ну на это я вамъ скажу, что на дворянскихъ выборахъ мы выбираемъ предводителя себѣ, а не предсѣдателя Земскому Собранію...

у- Т. е. позвольте, вмѣшался молчавшій дотолѣ худощавый, сѣдой господинъ. Должны же мы принимать во вниманіе способность человѣка къ одной дѣйствительно самой важной части его должности...

-- Вотъ видите ли, не всегда это можно, отвѣтилъ Алгасовъ, стряхнувъ пепелъ съ сигары и обращаясь къ худощавому господину. Возьмите наши выборы. О Рѣдкинѣ и говорить нечего -- человѣкъ даже и въ Россіи не живетъ, да и не знаетъ совсѣмъ Россіи. Чемезовъ не годится, ибо онъ слишкомъ безпристрастенъ, слишкомъ слабъ, слишкомъ самъ отстраняетъ отъ себя всякое вліяніе, и дѣйствительно, Юмаковъ, шельма первостатейная, пользуется этимъ и какія-то дѣлишки по какимъ-то тамъ мостамъ и подрядамъ и обдѣлываетъ себѣ...

-- Какія-то... началъ Щепотевъ.

-- Позвольте, остановилъ его Алгасовъ. А лучше ли было бы при Травинѣ? Юмаковъ, точно, орать бы не посмѣлъ, а вы думаете, что втихомолку Травинъ не сошелся бы съ тѣмъ же Юмаковымъ и не сталъ бы помогать ему? Я не говорю, чтобы Травинъ сталъ когда-нибудь брать взятки или что въ этомъ родѣ -- нѣтъ, а такъ, услуга за услугу, за то, что Юмаковъ с^умѣлъ бы ему подстроить чуть не всѣ крестьянскіе голоса?.. Ну вотъ и всѣ наши кандидаты, снова обратился онъ къ худощавому господину. Какъ прикажете намъ выбирать предсѣдателя Земскаго Собранія?

-- Въ такомъ случаѣ, къ чему же навязали намъ это право -- давать изъ своей среды предсѣдателя Собранію? Почему не передадутъ этого права самому Собранію?

-- Да, но это такой вопросъ... И во всякомъ случаѣ -- это право весьма и весьма существенное. Но съ другой стороны -- есть вѣдь и хорошая сторона въ томъ, что предсѣдатель Собранія независимъ отъ этого Собранія. Что лучше и что хуже -- рѣшить мудрено. Но я иначе смотрю на дѣло. Оставьте хоть предводителя предсѣдателемъ Собранія, но сдѣлайте такъ, чтобы для Собранія безразлична была личность предсѣдателя и ходъ дѣлъ не зависѣлъ бы отъ лица...

-- Т. е. какъ же это?

-- Господа, обратился Алгасовъ ко всѣмъ. Скажите, заинтересованы ли мы, не скажу -- дворяне, но крупные землевладѣльцы, заинтересованы ли мы лично въ земствѣ? Что такое земство, какъ не особое какое-то богоугодное учрежденіе? И что, кромѣ возможно большаго въ ущербъ земской благотворительности сокращенія оклада -- какой другой у насъ интересъ на Земскомъ Собраніи? Но и тутъ, если даже личнымъ своимъ участьемъ въ Собраніи и сберегу я себѣ какіе-нибудь 25 рублей, то въ концѣ концовъ они все-таки уйдутъ у меня на поѣздку въ городъ. Заинтересованы ли мы въ школахъ, больницахъ, даже и въ самихъ докторахъ? Жили же мы прежде безъ земскихъ докторовъ, изъ которыхъ даромъ все равно ни одинъ ко мнѣ не поѣдетъ, а за деньги и безъ нихъ всегда найду я себѣ доктора. Ну да не въ этомъ дѣло. Непосредственно ни въ чемъ этомъ мы не заинтересованы; интересъ косвенный -- его не всякій и пойметъ, да съ большинства гласныхъ нельзя и спрашивать этого пониманія. А между тѣмъ, земство -- учрежденіе хозяйственное, хозяйство же, какъ вамъ извѣстно, тогда только и можетъ идти хорошо, когда ведущій его самъ лично въ немъ заинтересованъ. Опекуны и управляющіе по большей части плохіе хозяева. Теперь, намъ даютъ дѣла, насъ лично нисколько не касающіяся, и требуютъ, чтобы мы интересовались ими, какъ своими! Во имя общей пользы, во имя нравственнаго долга, положимъ, и можно этого требовать, но можно съ отдѣльныхъ только наиболѣе развитыхъ единицъ, а не съ большинства, къ уровню котораго и должны бы быть примѣнены всѣ учрежденія вообще и въ частности такое, какъ земство. Эти единицы -- оставьте ихъ. Они и сами, по собственной своей охотѣ пойдутъ помогать мужикамъ и будутъ заботиться о ихъ благѣ. Но всѣ равнодушные или даже прямо -- враждебные, при такой постановкѣ дѣла сами собою отстранились бы они отъ него, и вотъ исчезла бы всякая почва для интриги!

-- Но какъ же это сдѣлать?

-- Мнѣ кажется, всѣ земскія потребности слѣдовало бы раздѣлить на три отдѣла: на нужды крупныхъ землевладѣльцевъ, напр., та классическая гимназія, которую мы недавно съ такимъ торжествомъ открывали въ Сараяхъ, на нужды крестьянъ, а прямыя нужды этихъ двухъ классовъ у насъ, въ Россіи, не имѣютъ ничего между собою общаго -- и это самое главное, и наконецъ, на нужды общія. О первыхъ будутъ разсуждать одни наши гласные, крестьяне -- о своихъ, а для обсужденья третьихъ и тѣ, и другіе сойдутся вмѣстѣ. Вмѣсто одного, явятся три окладныхъ листа, вотъ и все. На свои деньги мы будемъ учреждать гимназіи, университеты, театры, клубы, стипендіи -- все, что намъ угодно, это наше дѣло, и мы дѣйствительно имъ займемся, ибо оно прямо уже будетъ насъ касаться, и матеріально, и нравственно. Крестьяне тоже лучше насъ разсудятъ, что имъ нужнѣе -- школы ли, кредитъ ли, или что другое, это изъ дѣло. Такимъ образомъ, каждый будетъ знать свое, будетъ знать, на что и сколько онъ платитъ и одинаково будетъ интересоваться и образомъ расходованія собранныхъ денегъ, и дѣломъ, на которое онѣ тратятся, и величиной бюджета, и возможными въ немъ сбереженіями -- всѣмъ. А теперь, ну какой, скажите, матеріальный мнѣ интересъ хлопотать о какихъ-либо сбереженіяхъ или сокращеніяхъ въ земскихъ расходахъ? Положимъ такъ: я плачу въ земство 100 рублей; я доказываю безполезность какого-нибудь расхода и этимъ сохраняю своихъ, ну, скажемъ, 10 рублей отъ непроизводительной растраты, а ихъ вдругъ употребятъ, благо уже есть они, на какую-нибудь новую школу! Если я не интересуюсь крестьянскими школами -- а нельзя же отъ каждаго непремѣнно требовать интереса къ нимъ -- тогда не все ли мнѣ равно, такъ ли, иначе ли потеряю я 10 рублей, украдутъ ихъ, или нѣтъ? Естественно, и приду я къ заключенію, что не стоитъ и хлопотъ все это земство, и плюну на все. Вотъ какъ создается равнодушіе къ земскому дѣлу, т. е. лучшая почва для интриги. Къ дѣлу я совершенно равнодушенъ, ибо въ сущности оно чужое для меня, матеріально я въ немъ почти не заинтересованъ и, слѣдовательно, одинъ только и остается мнѣ интересъ, это земскіе оклады, на которые и устремляю я все свое вниманіе, чтобы какъ-нибудь себѣ или куму своему заполучить этотъ окладецъ или не дать его получить какому пріятелю. Вотъ вамъ сама собою и зародилась интрига... Нельзя же вѣдь требовать, чтобы всѣ сплошь въ цѣлой Россіи возвышенно смотрѣли на вещи, чтобы всѣ готовы были жертвовать собой и безкорыстно работать на пользу общую! И если даже мнѣ станутъ возражать, что косвенно и самъ же я заинтересованъ въ образованіи и здоровьи народа, то во всякомъ случаѣ это такая отдаленная для меня польза, которой простыми и всѣмъ понятными словами доказать нельзя, и нельзя требовать съ Ѳедора, напр., Ѳомича Рожкова, чтобы онъ хотя когда-нибудь понялъ и призналъ эту пользу... Но и тутъ легко помочь дѣлу: признайте эту пользу государственной, всѣхъ равно касающейся, и обратите ее въ повинность, чтобы я, крупный землевладѣлецъ, столько-то копѣекъ съ десятины обязательно платилъ на нужды и потребности крестьянъ. Тутъ дѣло ясно: копѣйки эти я долженъ заплатить, и нѣтъ о нихъ разговора, объ остальныхъ же своихъ дѣлахъ я поговорю! Тутъ ужъ мою собственную шкуру задѣли, тутъ интриговать и воровать ужъ я не дамъ... Ну, пожалуй, оставьте намъ нѣкоторый контроль надъ употребленіемъ этихъ идущихъ съ насъ денегъ, но не болѣе! А то дѣлайте хоть избраннаго Собраніемъ предсѣдателя: лишнія только интриги заведутся, а дѣло все пойдетъ по старому, если не хуже...

Онъ замолчалъ, налилъ себѣ шампанскаго и залпомъ выпилъ его.

-- Да-съ, отвѣтилъ худощавый господинъ, можетъ, такъ и лучше пошли бы дѣла...

-- Это когда-то еще будетъ, перебилъ его Щепотевъ, а то, что есть,-- уже есть. И нельзя выбирать Чемезова въ предводители, нельзя всякимъ Юмаковымъ позволять разговаривать... Никто, кромѣ предводителя, не долженъ вліять на Собраніе, иначе же это не предводитель, а тряпка!...

-- Да позвольте, Митрофанъ Ивановичъ, Чемезовъ, какъ предводитель, еще не былъ предсѣдателемъ. Предсѣдателемъ мы видѣли его только въ прошломъ году, когда онъ правилъ должность за Полянскаго. Кто же, скажите пожалуйста, имѣлъ такое выдающееся вліяніе на Собраніи?

-- Кто? Вотъ интересно! обратился Щепотевъ ко всѣмъ уже окружающимъ. Да хоть бы тотъ же Юмаковъ, смѣлъ ли онъ при Полянскомъ такъ разговаривать?

-- Ну, Юмаковъ и всегда вѣдь имѣлъ нѣкоторое вліяніе среди крестьянъ...

-- Александръ Семеновичъ, позвольте быть откровеннымъ: а сами вы сложа руки сидѣли на Собраніи?

-- Не сидѣлъ, да и впредь сидѣть не намѣренъ. Особаго, впрочемъ, вліянія и не добивался, и не имѣлъ, кажется, по своему, наперекоръ другимъ, ничего не дѣлалъ!

-- Эти-то разговоры мы слыхали, проворчалъ себѣ подъ носъ Щепотевъ, отходя въ сторону.

-- Вы не повѣрите, дядя, обратился Алгасовъ къ Илютину, какъ взъѣлись тогда на меня изъ-за Кривцова! Вѣдь и Митрофанъ Ивановичъ про него говоритъ, я знаю. Кривдовъ потомъ цѣлый вѣдь мѣсяцъ по уѣзду ѣздилъ и все славилъ: "вотъ ужъ будущій-то предводитель, ужъ началъ вертѣть нами! Попробуй-ка не угодить ему! Въ батюшку пошелъ!" Я лично ничего противъ Кривцова не имѣю, рѣшительно ничего! Если я и не бываю у него, изъ этого ничего еще не слѣдуетъ. Его не любятъ, а я вдругъ виноватъ! Да, я положилъ ему налѣво, и не скрываю этого, но и помимо меня онъ все-таки не былъ бы выбранъ! Помните, Митрофанъ Ивановичъ, Струнинъ подавалъ тогда жалобу, просилъ о кассаціи выборовъ, и я тогда же всѣмъ говорилъ: "я буду очень радъ, если выборы кассируютъ. Я не явлюсь на новые выборы. Мало того, если угодно Кривцову, я передамъ свой шаръ, кому онъ укажетъ, хоть ему же самому, и все-таки онъ не будетъ выбранъ..." И онъ не будетъ выбранъ! повторилъ Алгасовъ, обращаясь уже ко всѣмъ. Я тутъ ровно ни при чемъ, что онъ не попалъ въ гласные, мало даже того, я вотъ что скажу вамъ, онъ самъ отлично это знаетъ, но нужно было кое кого возстановить противъ меня, это для зимы нужно было, для дворянскихъ выборовъ, и отчасти достигли своего... Нѣтъ, Митрофанъ Ивановичъ, для; такихъ-то, какъ Кривцовъ, я и хлопотать не стану.

-- А Фельтягинымъ кому мы обязаны? Â? прямо въ упоръ Адгасову вдругъ выпалилъ подошедшій Щепотевъ.

-- Фельтягинымъ тоже меня укоряютъ, снова ко всѣмъ обратился Алгасовъ. Да, за Фельтягина я хлопоталъ, сказалъ онъ, повернувшись къ Щепотеву. За Фельтягина я хлопоталъ! А въ чемъ состояли мои хлопоты, позвольте басъ спросить? Если за него были крестьяне -- я не виноватъ, что они его знаютъ и любятъ. Я только и сдѣлалъ, что попросилъ того же Чемезова, котораго вы называете тряпкой, да еще кое кого, съ кѣмъ я поближе знакомъ, вотъ и все...

-- Разсказывайте, что хотите, а провели его вы. Если вы считаете хорошимъ отнять мѣсто у Криводулина и отдать его какому-то хаму -- тогда я молчу.

-- Вотъ наша логика! воскликнулъ Алгасовъ. Криводулинъ! А не о немъ ли шесть лѣтъ всѣ кричали, что вся его дѣятельность только въ томъ и состоитъ, что каждый мѣсяцъ изъ своего имѣнія онъ ѣздитъ въ городъ за жалованьемъ? И не выли, Митрофанъ Ивановичъ, кричали объ этомъ громче всѣхъ? Ну я избавилъ васъ отъ этого безобразія, вмѣсто Криводулина я далъ вамъ въ члены управы дѣльнаго и честнѣйшаго малаго. Помилуйте, что мнѣ оставалось дѣлать? Фельтягина я знаю. Это бывшій крѣпостной моего отца, богатый, торговый, умный мужикъ, но что особенно въ немъ дорого -- не отшатнувшійся отъ крестьянства, живущій одной съ нимъ жизнью и дѣлающій своимъ односельцамъ все добро и всю помощь, какую только въ силахъ имъ сдѣлать. Что рѣдко бываетъ съ богатыми мужиками, въ селѣ и уважаютъ, и любятъ его, и онъ этого стоитъ, я, лично я, свидѣтель его дѣлъ и всей его жизни. Да вѣдь такой человѣкъ -- сокровище для земства! Не нравится многимъ, что Фельтягинъ держитъ себя самостоятельно и съ достоинствомъ, говоритъ смѣло и прямо въ глаза всякую правду, лишній разъ никому не поклонится, никому въ угоду ничего не сдѣлаетъ -- и все это въ мужикѣ, признаюсь, непріятно и мнѣ самому, т. е. я настолько еще баринъ, что мнѣ совсѣмъ не по душѣ мужики такого склада, да еще бывшіе мои же крѣпостные... И съ Фельтягинымъ я никогда не видаюсь, не имѣю никакого съ нимъ дѣла, развѣ пошлешь когда спросить его о чемъ-нибудь, касающемся мужиковъ, да и то потому только, что никто лучше его не знаетъ ихъ самихъ, ихъ жизни и всѣхъ ихъ нуждъ. И такимъ-то человѣкомъ пренебрегать въ земствѣ! Да вѣдь единственная польза, какую мы только и можемъ принести въ земствѣ, все, что мы можемъ сдѣлать тамъ лучшаго -- это отрекаться отъ сословныхъ и личныхъ своихъ антипатій и выгодъ, что я я стараюсь дѣлать! Вотъ вамъ, обратился Алгасовъ къ худощавому господину, положеніе безпристрастнаго, идеальнаго предсѣдателя! Судите сами, возможенъ ли онъ? Да, вновь обратился онъ къ Щепотеву, я хлопоталъ за Фельтягина, но повѣрьте, что Чемезовъ и его слабость тутъ ни при чемъ, и если бы предсѣдателемъ былъ Полянскій, повѣрьте, что Фельтягинъ не только и при немъ былъ бы выбранъ, но получилъ-бы и еще даже больше голосовъ. Да Илья-то Ильичъ не зналъ Фельтягина, некому было указать ему на него, а то Фельтягинъ давно бы ужъ служилъ у насъ по земству, вотъ что я вамъ скажу!...

-- Если бы. вы Криводулина замѣнили кѣмъ-нибудь изъ насъ, я ничего не сказалъ бы вамъ, кромѣ спасибо, началъ Щепотевъ. Но уступать, отдавать этимъ хамамъ свое вліяніе, свое мѣсто... Да вѣдь за это до послѣдней крайности держаться надо, вѣдь это потери ужъ безвозвратныя, поймите это, Александръ Семеновичъ! Ну что же, и радуйтесь! Выбрали Фельтягина -- хорошо. Теперь заговорилъ Юмаковъ -- отлично. А тамъ дойдетъ и до того, что всякій конокрадъ какой-нибудь, всякій шельма-писарь будетъ у васъ уѣздомъ вертѣть! Повѣрьте мнѣ!

-- Значитъ, зло-то все въ томъ, что Криводулина замѣнилъ мужикъ! И всѣ такъ разсуждаютъ, дядя! Вотъ онъ, взглядъ на земство, какъ на богоугодное учрежденіе: дворянамъ -- оклады для кормленія, а мужикамъ -- полторы школы да полбольницы...

-- Я не про то говорю, я говорю про вліяніе, которое мы выпускаемъ изъ рукъ по милости такихъ предводителей, какъ Чемезовъ...

-- А вотъ позвольте еще разсказать... началъ было Алгасовъ, но тутъ перебила его подошедшая Наталья Сергѣевна, говоря, что сейчасъ начнутъ танцовать и чтобы онъ шелъ скорѣе въ залу.

-- Пожертвуйте ужъ сегодня собой для общаго веселья, шутливо замѣтила она ему.

-- Какая же тутъ жертва, разъ дѣло идетъ о весельи, живо отвѣтилъ онъ ей и, оборвавъ разговоръ, весь охваченный мыслью объ Оксанѣ, тотчасъ же бросился въ залу.

Изъ залы давно уже доносились визгливые звуки небольшого уѣзднаго оркестра, готовившагося къ кадрилямъ и вальсамъ. Зала была ярко освѣщена, и дамы, уже перемѣнившія туалеты, одна за другой выходили изъ своихъ комнатъ. Умѣвшіе танцовать кавалеры надѣвали перчатки, неумѣвшіе конфузливо жались къ угламъ, чтобы незамѣченными посмотрѣть на танцы. Впрочемъ, столько съѣхалось на этотъ разъ гостей къ Илютину, что и танцовавшихъ набралось достаточное количество, что далеко не всегда случается въ захолустьи.

Когда Алгасовъ вошелъ въ залу, въ дверяхъ его встрѣтила веселая хозяйка-невѣста.

-- Наконецъ-то! начала она. Что это? И не соберешь никого... Идите скорѣе, сейчасъ начинаемъ. У васъ есть дама?

И прежде, чѣмъ Алгасовъ успѣлъ ей отвѣтить, она продолжала, обращаясь къ недурненькой одной барышнѣ и указывая ей на Алгасова:

-- Вотъ тебѣ, Соня! Мы съ вами vis-à-vis, слышите? обратилась она уже къ Алгасову. Вотъ тутъ садитесь, чтобы намъ вдоль залы танцовать.

Алгасовъ поклонился незнакомой своей дамѣ, подалъ ей стулъ и началъ съ ней говорить, жадно въ то же время любуясь невдалекѣ отъ него сидѣвшей Оксаной: къ ней очень шло ея свѣтлое вечернее платье и танцовала она такъ же красиво, какъ граціозны и красивы были и всѣ ея тихія движенія.

На слѣдующую кадриль онъ поспѣшилъ пригласить Оксану и, насколько это возможно было, весь вечеръ не отходилъ уже отъ нея.

Скоро вечеръ оживился. Танцы слѣдовали за танцами, всѣ говорили, смѣялись, отъ души участвуя въ общемъ весельи. Всѣмъ было весело въ этотъ вечеръ, но особенно было весело, особенно изо всѣхъ выдавалась своимъ оживленіемъ одна дѣвушка, даже почти еще дѣвочка, Надя Буланина. Ей только что минуло 15 лѣтъ, она была худа, еще не сложилась, даже некрасива собой, но такъ оживлена, такъ весела, такъ наивно счастлива своимъ первымъ баломъ, что смотрѣть отрадно было на юное это, искреннее и радостное ея веселье. Красивые каріе глазки ея горѣли, ея смуглыя щеки покрылись яркимъ румянцемъ, она даже похорошѣла, или, вѣрнѣе, и не думалось, глядя на нее, хороша она или нѣтъ -- веселиться съ ней хотѣлось, любоваться ею, слушать дѣтскую болтовню ея, видѣть ея счастливую улыбку, еще веселѣе всячески для нея дѣлать этотъ веселый и счастливый ея вечеръ...

. Возлѣ нея сидѣлъ молодой гвардеецъ, меньшой сынъ Илютина. Онъ замѣтно за ней ухаживалъ и еще болѣе веселой и ребячески-счастливой дѣлало это Надю...

Алгасовъ давно уже не видалъ ея и едва узналъ въ ней дѣвочку, которую въ прежніе годы встрѣчалъ иногда у Илютиныхъ. Сразу остановила она на себѣ его вниманіе и, всей душой сочувствуя живому ея веселью, любовался онъ только что вступавшей въ жизнь, беззаботной, счастливой этой юностью. Онъ словно и самъ помолодѣлъ, глядя на нее, подъ вліяніемъ беззавѣтнаго ея веселья и чудной красоты Оксаны, и давно уже не было ему такъ искренно-весело, давно уже не чувствовалъ онъ себя такимъ молодымъ, такимъ близкимъ къ жизни и чуткимъ къ ея радостямъ...

А вечеръ оживился еще другой, тутъ же на вечерѣ неожиданно вдругъ затѣявшейся сватьбой: новые женихъ и невѣста появились среди восторженно-привѣтствовавшей ихъ молодежи, съ интересомъ и волненіемъ все время слѣдившей за быстрымъ ходомъ короткаго и веселаго ихъ романа. Еще болѣе хохота, шума и оживленья воцарилось тутъ въ залѣ. Почти безъ перерыва танцовали до самаго ужина и послѣ ужина снова принялись танцовать. Всѣмъ было такъ весело, что никому не хотѣлось спать, и давно уже было свѣтло, когда, въ семь часовъ, усталые, но все попрежнему веселые, разошлись наконецъ танцующіе.

Веселая, оживленная танцами и всеобщимъ весельемъ, Оксана было необычайно мила въ этотъ вечеръ. Алгасовъ не могъ на нее наглядѣться, очарованный ея красотой, и когда Лена, какъ новую забаву, придумала, чтобы дамы сами выбирали себѣ кавалеровъ къ ужину -- со страхомъ ждалъ онъ выбора Оксаны... Оксана выбрала его, а Надя меньшого Илютина.

Но какъ ни привлекала его Оксана, Алгасовъ тѣмъ не менѣе не забывалъ и Нади: обѣ эти женщины поровну раздѣлили его вниманье въ этотъ вечеръ, но зато уже, кромѣ нихъ, никто и не существовалъ тутъ для него, никого болѣе и не замѣчалъ онъ, всѣ остальные слились въ его воображеніи въ какую-то общую массу, въ какую-то декорацію, постороннюю главному и необходимую для полноты лишь впечатлѣнія. То* возлѣ Оксаны, то возлѣ Нади, такъ провелъ онъ весь вечеръ. Надя не сторонилась отъ него, весело болтая съ нимъ и бойко отвѣчая на его шутки, и все-таки сейчасъ же чувствовалось, что уже не товарищъ онъ молоденькой и веселой этой дѣвочкѣ, что и ближе, и дороже ей другой ея поклонникъ, вмѣстѣ съ нимъ одинаково увлеченный чарующимъ ея весельемъ -- молодой Илютинъ, и дороже именно потому только, что онъ молодъ... Одинаково искренно веселились они, Илютинъ и Надя, бѣгали и шалили, забавляясь своими выходками, смѣясь и радуясь неизвѣстно чему; и, невольно ими любуясь, ими и ихъ весельемъ; въ душѣ долженъ былъ сознаться Алгасовъ, что не смогъ бы уже онъ замѣнить Надѣ юнаго поклонника ея... Вся тяжесть пережитыхъ имъ годовъ, все передуманное и прожитое -- огромнымъ камнемъ лежало это на его плечахъ, и не съ такимъ бременемъ дѣлить забавы и веселье расцвѣтающей, никакихъ ни заботъ, ни думъ еще не акающей юности...

Грустно отозвалось въ сердцѣ Алгасова то невольное предпочтеніе, которое оказывала Надя Илютину: глядя на нихъ; онъ переносился мыслью въ небывалое прошлое, представляя себѣ, что было бы, если бы онъ встрѣтился съ нею* не теперь, а лѣтъ восемь тому назадъ, когда и самъ онъ былъ такъ же молодъ, безпеченъ и веселъ... И вспомнился ему недалекій уже конецъ его молодости -- и съ тяжелой, тоской опустилъ онъ голову... Но тутъ подошла къ нему Оксана, веселая и хорошенькая, и оживленно принялась ему что-то говорить -- и снова легко стало ему, все забылъ онъ, слушая Оксану и любуясь ею...

Такъ же весело прошелъ и слѣдующій день, пока, послѣ веселаго и шумнаго обѣда, отправлявшіеся за-границу молодые не уѣхали наконецъ на пароходъ. Шафера и кое кто изъ родныхъ поѣхали провожать ихъ до пристани, до которой было верстъ 30. Въ числѣ провожавшихъ была и Оксана.

Сразу оборвалось съ ихъ отъѣздомъ шумное свадебное веселье. Гости стали разъѣзжаться; Буланины уѣхали изъ первыхъ. Остававшіеся, утомленные безсонной ночью и всей суетой, сопровождавшей сватьбу, сидѣли у самовара, вяло" разговаривая и съ нетерпѣніемъ дожидаясь часа, хоть сколько-нибудь приличнаго для сда. Хозяева, утомленные еще болѣе гостей, и не пытались оживить разговора. Такъ, скучно и вяло, прошло нѣсколько часовъ и всѣ разошлись гораздо ранѣе обыкновеннаго.

Невыразимо тоскливо стало Алгасову, когда внезапно дсе затихло въ совершенно опустѣвшихъ для него послѣ отъѣзда Оксаны и Нади комнатахъ. Онъ хотѣлъ было уѣхать, но такъ вдругъ захотѣлось ему еще взглянуть на Оксану, что онъ рѣшилъ остаться до слѣдующаго дня.

Ночевать ему постелили въ гостинной, и первое, что онъ увидѣлъ, проснувшись -- это былъ вчерашній, приготовленный для встрѣчи молодыхъ, цвѣтами и гирляндами раз-" убранный столъ. Облитая шоколадомъ и шампанскимъ, измятая скатерть, пустые бокалы, недопитыя чашки, остатки фруктъ и конфектъ, увядшіе цвѣты -- а какъ хороши и душисты были вчера эти цвѣты.... Печально глянули на Алгасова жалкіе эти слѣды увядшаго веселья, и такъ грустно стало ему... Невольно подумалось ему, что вчерашнее это веселье -- это уже послѣднее въ его кончающейся, дѣйствительной, а не условной только молодости: не далѣе, какъ этой же зимой, какъ первый шагъ на поворотѣ къ старости, какъ первое о ней напоминаніе, стукнетъ ему 30 лѣтъ, и тоскливо сжалось у него сердце при этой мысли.." Двадцатые года все-таки говорили о молодости, о томъ, что есть еще будущее и, слѣдовательно, можно еще ждать и надѣяться на что-то впереди. А 30 лѣтъ... И страшно волновало Алгасова приближеніе рокового этого возраста, щемящая какая-то тоска и мучительный страхъ овладѣвали. имъ каждый разъ, лишь только вспоминалъ онъ объ этой цифрѣ.

Долго ждалъ онъ выхода Оксаны, но всѣ, провожавшіе молодыхъ, вернулись поздно, уже на разсвѣтѣ, и Оксана отсыпалась за двѣ ночи. Послѣ завтрака Алгасовъ велѣлъ наконецъ запрягать и уѣхалъ, не дождавшись Оксаны.

Та же прежняя, одинокая и тусклая, далекая отъ радостей жизнь снова встрѣтила его въ Веденяпинѣ, когда онъ вернулся вечеромъ домой. Тяжело подѣйствовала на него тишина огромнаго его дома, и невольно задумался онъ, вспоминая недавніе веселые часы и милую Оксану... Онъ весь былъ погруженъ въ эти мечты и воспоминанія, сидя за чаемъ и противъ обыкновенія и не притрогиваясь даже къ лежавшимъ на столѣ газетамъ, когда явился управляющій съ докладомъ о ходѣ полевыхъ работъ и за приказаніями на завтрашній день: сѣвъ еще не былъ оконченъ, а между тѣмъ слѣдовало бы воспользоваться хорошей погодой и поскорѣе убрать уже скошенный овесъ, да и просо пора жать, а то оно начинаетъ уже течь... Тупо взглянулъ Алгасовъ на Еурмаева, никакъ не будучи въ первую минуту въ состояніи понять, какое ему, Алгасову, дѣло до проса, которое начинаетъ течь?.. И какъ это оно потечетъ?.. Просо?!.. А Курмаевъ продолжалъ говорить, разсказывая о работѣ сѣялокъ и другихъ орудій на хуторахъ, и, вздохнувъ, принялся съ нимъ толковать Алгасовъ, дѣлая невѣроятныя усилія, чтобы снова все вспомнить и войти во всѣ интересы и мелочи хозяйства.

Но недолго послѣ Илютинской сватьбы пробылъ онъ въ Веденяпинѣ. Оживленный и веселый вечеръ этотъ подлилъ только масла въ огонь. Съ тоской и болью вспоминалъ Алгасовъ о милой Оксанѣ, и ни на минуту не давала ему покоя мысль, что кончается его молодость, кончается совсѣмъ и навсегда, и мучительно хотѣлось ему любви, счастья, радостей, жизни, всего... Никакія хозяйственныя заботы, никакія мечты о пользѣ и дѣятельности уже не давали ему и минутнаго даже забвенія, силъ уже не хватало, какъ ни принуждалъ онъ себя къ этому, съ прежней ревностью заниматься хозяйствомъ и, почти не сознавая, что онъ дѣлаетъ, зачѣмъ и къ чему это и что изъ этого выйдетъ, неожиданно для всѣхъ и даже для себя самого уѣхалъ онъ въ Москву.

Плохо сознавалъ онъ, чего именно хочетъ онъ отъ Москвы, но онъ спѣшилъ туда, къ людямъ, влекомый безсознательной надеждой, если и не счастье, то по крайней мѣрѣ веселье, хоть наслажденье найти тамъ, гдѣ веселятся и Наслаждаются другіе.

И онъ спѣшилъ туда, какъ въ невѣдомое какое-то мѣсто. Даже и не вспомнилось ему тутъ о всей долголѣтней его жизни въ Москвѣ -- такъ не подходили бы эти воспоминанія къ тѣмъ смутнымъ надеждамъ, въ которыя такъ страстно хотѣлось ему вѣрить. Онъ былъ словно въ чаду.

Августъ кончался, когда онъ уѣхалъ изъ Веденяпина.

IV.

И во всю долгую дорогу не прошелъ этотъ охватившій его чадъ, и тѣ же смутныя надежды все продолжали баюкать Алгасовадаже и тогда, когда въ полумракѣ осеннихъ сумерекъ показался вдали Вёдровскій домъ, тотъ самый домъ, откуда только что бѣжалъ онъ и гдѣ такъ еще недавно столько пережилъ тяжелыхъ дней, такъ далекихъ отъ счастья и жизни, полныхъ гнетущей тоски и мучительныхъ душевныхъ страданій...

А теперь съ тревожнымъ нетерпѣніемъ смотрѣлъ онъ впередъ, съ любовью и надеждой глядя на этотъ же самый домъ, безпрестанно понукая и торопя извозчика, словно каждая минута промедленія была минутой, украденной у перваго, жгучаго счастья пылкой юности... И съ еще большимъ нетерпѣніемъ сталъ онъ понукать извозчика и даже приготовился уже спрыгнуть съ пролетки, когда, подъѣзжая, онъ увидѣлъ огонь въ своихъ комнатахъ: это означало присутствіе тамъ Костыгина, который, бывая въ Москвѣ, всегда останавливался въ его пустой квартирѣ, и какъ за доброе для себя предзнаменованіе принялъ Алгасовъ эту неожиданную встрѣчу съ другомъ.

Сергѣй Игнатьевичъ спокойно сидѣлъ за самоваромъ, читая газеты. Онъ наливалъ себѣ уже пятый стаканъ, когда у крыльца вдругъ остановилась пролетка и вслѣдъ за тѣмъ послышалась возня на лѣстницѣ и шаги людей въ сѣняхъ. Удивленный Костыгинъ сталъ прислушиваться.

Но еще болѣе удивился онъ и даже всталъ отъ изумленія, увидя быстро вошедшаго въ комнату Алгасова, котораго онъ предполагалъ мирно занимающимся въ деревнѣ молотьбой и испытаніемъ дешевыхъ Сапожковскихъ молотилокъ. А онъ только что написалъ ему письмо въ отвѣтъ на восторженное описаніе Илютинской сватьбы, и письмо это лежало еще на столѣ.

Алгасовъ горячо обнялъ и поцѣловалъ своего друга.

-- Постой, постой, проговорилъ наконецъ Костыгинъ. Что такое? Откуда? Да и ты ли это, Саша?

Алгасовъ весело расхохотался.

-- Что, удивился? спросилъ онъ, не переставая смѣяться. Удивилъ я тебя?

-- Ты, кажется, давно уже пересталъ кого-нибудь удивлять. И надолго?

-- Вотъ этого я уже и не знаю...

Костыгинъ только вздохнулъ въ отвѣтъ на эти слова.

-- Жаль мнѣ тебя, Саша! проговорилъ онъ и сталъ наливахъ своему другу чай.

Алгасовъ ничего ему не сказалъ на это.

Костыгинъ нѣсколько измѣнился за послѣднее время. Онъ возмужалъ, потолстѣлъ, лицо его утратило уже юношескую свѣжесть, черты сплылись и огрубѣли, члены лишились былой своей гибкости, и одинъ только взглядъ его, попрежнему добродушный и веселый, оставался въ немъ безъ перемѣны.