Романъ въ двухъ частяхъ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

I.

Облака низко ходили по небу и въ воздухѣ пахло грозой, когда кэбъ Джерарда Гиллерсдона катился по Королевской дорогѣ, мимо жалкихъ лачужекъ и захудалыхъ дворянскихъ дачъ, въ тихое загородное мѣстечко, извѣстное подъ названіемъ Парсонсъ-Гринъ. Всего лишь нѣсколько лѣтъ тому назадъ Парсонсъ-Гринъ имѣлъ нѣкоторыя претензіи только на сельскій пейзажъ.

Тамъ, гдѣ теперь тянутся выстроенныя спекулянтами улицы и террасы съ квадратными скверами, тамъ высились красивыя старишшя зданія эпохи Георговъ -- и болѣе ранней -- и раскидывались величественныя лужайки, боскеты и старинныя аллеи, защищавшія ихъ отъ гама и пыли большого города.

Къ одному изъ этихъ почтенныхъ старинныхъ зданій, уступавшему по размѣрамъ и величію обстановки развѣ только Питерборо-Гаузу, подъѣзжалъ послѣ полудня Джерардъ Гиллерсдонъ подъ нависшимъ низко надъ головой мрачнымъ небомъ іюльскаго душнаго, хотя и безсолнечнаго дня. Никогда еще, даже среди зимы, дымовая завѣса не опускалась такъ низко надъ Лондономъ, какъ въ этотъ день, и такъ какъ въ іюлѣ мѣсяцѣ казалось немыслимымъ объяснять туманомъ такое таинственное состояніе атмосферы, его называли обыкновенно "дымкой", то-есть желтымъ паромъ, котораго не могъ пробить ни одинъ солнечный лучъ.

Для Джерарда Гиллерсдона, чувствительнѣйшаго изъ людей вообще, сегодняшняя атмосфера казалась безразличной.

Онъ дошелъ до того состоянія духа, когда атмосфера уже не можетъ повліять на человѣка ободряющимъ или угнетающимъ образомъ. Онъ рѣшилъ въ умѣ вопросъ о жизни и смерти, и сегодняшній день былъ для него безразличенъ, такъ какъ онъ постановилъ, что это будетъ послѣдній день въ его жизни.

Онъ рѣшилъ, что ему пора разстаться съ жизнью; что жизнь для него не имѣетъ больше цѣны, а потому темная, душная атмосфера и грозовыя тучи на горизонтѣ гораздо лучше подходили къ его настроенію, нежели голубое небо и ясная погода, которыхъ желала бы лэди Фридолинъ для своего "garden-party".

Какъ ни казалось это нелѣпо, но молодой человѣкъ собирался провести свой послѣдній день на "garden-party" лэди Фридолинъ; для человѣка безъ всякаго религіознаго чувства и безъ малѣйшей надежды на будущую жизнь такой конецъ существованія казался не хуже всякаго другого. Онъ не могъ посвятить послѣдніе часы жизни на приготовленія къ отходу въ иной міръ, такъ какъ не вѣрилъ въ такой міръ. Для него дѣло, которое ему предстояло совершить до полуночи, означало быстрое, внезапное упраздненіе самого себя, конецъ всего для Джерарда Гиллерсдона. Занавѣсь должна была опуститься надъ трагедіей его жизни съ тѣмъ, чтобы уже больше не подниматься.

Единственный вопросъ, который онъ серьезно обсудилъ -- это какъ онъ умретъ. Онъ рѣшилъ и этотъ вопросъ. Револьверъ лежалъ въ футлярѣ въ спальной комнатѣ его квартиры, подъ сѣнью Сенъ-Джемской церкви, уже заряженный -- шестиствольный. Онъ не составилъ завѣщанія, потому что ничего не оставлялъ по себѣ, кромѣ крупныхъ долговъ. Но онъ еще не рѣшилъ -- напишетъ или нѣтъ объяснительное письмо отцу, котораго очень огорчалъ всю жизнь, или матери, которая нѣжно любила его, и которую онъ почти такъ же нѣжно любилъ. Или же лучше ничего никому не писать?

Не изъ одной только суетности ѣхалъ онъ теперь въ Парсонсъ-Гринъ. У него былъ болѣе серьезный поводъ ѣхать туда, чѣмъ желаніе провести послѣдніе часы жизни среди суматохи и толпы праздныхъ людей.

Тамъ должна была быть одна особа, которую онъ страстно желалъ встрѣтить, хотя бы только затѣмъ, чтобы пожать ей руку и попрощаться съ нею... попрощаться навѣки, когда она будетъ садиться въ свой экипажъ, или хотя бы только увидѣть ея улыбку.

Она говорила ему наканунѣ, сидя по окончаніи вальса въ тропической жарѣ лѣстницы въ Гросвеноръ-Скверѣ, что намѣрена быть у лэди Фридолинъ.

-- Тамъ встрѣчаешь такихъ странныхъ людей,-- сказала она съ спокойной дерзостью: я ни за что въ свѣтѣ не хочу прозѣвать зоологическія разновидности лэди Фридолинъ.

Пустяка достаточно было, чтобы отвлечь ее отъ ея намѣренія. Онъ хорошо зналъ, что положиться на нее невозможно, но на всякій случай поѣхалъ въ Парсонсъ-Гринъ, и глаза его зорко озирали двойной рядъ экипажей, отыскивая карету м-съ Чампіонъ.

Да, она была тамъ; карета, окрашенная въ темную краску, съ кучеромъ и выѣзднымъ лакеемъ въ ливреяхъ темнаго бархата, въ черныхъ шолковыхъ короткихъ штанахъ и шолковыхъ чулкахъ, запряженная парой чудесныхъ сѣрыхъ рысаковъ, сильныхъ, какъ ломовыя лошади, но изящныхъ какъ чистокровные, породистые арабскіе кони. Богатство выражалось здѣсь въ изяществѣ и элегантности. Деньги купили этотъ чудесный экипажъ, но умѣніе и вкусъ истинныхъ знатоковъ проявлялись въ малѣйшихъ деталяхъ упряжки.

Она была здѣсь,-- женщина, которую онъ желалъ видѣть, и съ которой ему хотѣлось поговорить въ свой послѣдній день.

"Я здѣсь, я здѣсь, милая, дорогая!" -- бормоталъ онъ,-- записывая свое имя въ большую книгу въ швейцарской, по спискамъ которой лэди Фридолинъ могла судить, сколько незнакомыхъ и чуть знакомыхъ ей людей были введены въ ея домъ подъ видомъ знакомыхъ ея знакомыхъ.

Толпа была колоссальная; въ домѣ и въ саду стоялъ гулъ голосовъ, хотя изъ одного изъ боскетовъ доносились рѣзкіе звуки тирольской пѣсни подъ аккомпаниментъ дребезжащихъ звуковъ скрипки; между тѣмъ въ гостиной скрипичный смычокъ выводилъ ноты сонаты Беріо.

Налѣво отъ большихъ квадратныхъ сѣней расположена была столовая, гдѣ толпился проголодавшійся людъ, между тѣмъ какъ на лужайкѣ около дома устроенъ былъ дополнительный буфетъ подъ испанскимъ каштаномъ, раскидывавшимъ свои почтенныя, узловатыя вѣтви надъ обширной дерновой лужайкой, образуя родъ шатра, листья котораго шелестѣли и трепетали въ душной атмосферѣ.

Всѣ классы общества имѣли своихъ представителей на собраніи леди Фридолинъ, или вѣрнѣе сказать -- каждый въ Лондонѣ, кто могъ хоть кому-нибудь понадобиться, былъ теперь на-лицо въ обширныхъ долинахъ ея лордства. Литература и сцена были такъ же богаты представителями, какъ церковь и адвокатура. Церковь представлялась самыми знаменитыми проповѣдниками; адвокатура -- самыми выдающимися членами сословія, не говоря уже о толпѣ популярныхъ викаріевъ и дѣльныхъ юристовъ.

Каждый замѣчательный заморскій пришлецъ изъ многочисленнаго заатлантическаго люда, говорящаго по-англійски, появлялся у лэди Фридолинъ, начиная съ ученаго и энтузіаста,-- написавшаго семь томовъ in-octavo въ доказательство, что "Донъ-Жуанъ" есть совмѣстное произведеніе лакея Байрона, Флечера, и графини Гвичіоли,-- и кончая миніатюрной субреткой, идоломъ Нью-Іорка, явившейся себя показать и завоевать директоровъ лондонскихъ театровъ.

Всѣ были на-лицо, потому что часъ былъ уже поздній и приливъ толпы самый значительный.

Джерардъ Гиллерсдонъ переходилъ отъ одной группы къ другой и вездѣ былъ встрѣчаемъ ласково и avec empressement, но нигдѣ не замѣшкивался, даже и тогда, когда миленькая субретка сказала ему, что до смерти хочетъ мороженаго и проситъ его отвести ее на лужайку подъ дерево, гдѣ бы она могла его получить.

Одинъ изъ его давнишнихъ пріятелей ухватился-было за него, человѣкъ, съ которымъ онъ учился въ Оксфордѣ, семь лѣтъ тому назадъ, съ кѣмъ друженъ былъ до послѣдняго времени, и котораго нельзя было безъ церемоніи спровадить, отдѣлавшись только пожатіемъ руки.

-- Мнѣ нужно поговорить съ вами, Гиллерсдонъ. Почему вы не заглянули ко мнѣ въ прошлый вторникъ? Мы хотѣли вмѣстѣ пообѣдать и отправиться въ театръ. Не извиняйтесь; я вижу, что вы забыли объ этомъ. Клянусь Юпитеромъ, мой другъ, у васъ нехорошій видъ. Чѣмъ вы это такъ себя уходили?

-- Ничѣмъ особеннымъ. Обыкновенная сутолока. Нѣсколько дней подъ-рядъ поздно ложился спать. Вѣроятно, это отразилось на моемъ цвѣтѣ лица.

-- Пріѣзжайте во мнѣ въ субботу. Мы поѣдемъ въ Оксфордъ съ послѣполуденнымъ курьерскимъ поѣздомъ, проведемъ нѣсколько дней въ Митрѣ, поглядимъ на профессоровъ, которыхъ знали студентами, и вернемся на лодкѣ въ Виндзоръ во вторникъ вечеромъ.

-- Очень былъ бы радъ, но это невозможно. У меня есть дѣло, которое меня задержитъ въ Лондонѣ. Я увижусь съ ними прежде чѣмъ уѣду отсюда.

И онъ улизнулъ изъ маленькаго кружка, въ которомъ обрѣтался его пріятель. Онъ обогнулъ лужайку, озираясь направо и налѣво въ поискахъ за высокой и граціозной фигурой, которую глаза его узнаютъ издалека, затѣмъ углубился въ лабиринтъ боскетовъ, находившихся между большой, широкой лужайкой и высокими стѣнами, замыкавшими долины лэди Фридолинъ отъ остального вульгарнаго міра.

Онъ проходилъ мимо многихъ парочекъ, медленно прохаживавшихся въ тѣнистыхъ аллеяхъ и разговаривавшихъ вполголоса, это придавало ихъ бесѣдѣ интересъ, котораго въ ней вовсе не было. Наконецъ, въ нѣкоторомъ разстояніи онъ увидѣлъ фигуру и лицо, которыхъ искалъ -- высокую брюнетку съ гордо посаженной головой и великолѣпными глазами; она медленно прохаживалась и размахивала зонтикомъ съ такимъ видомъ, который ясно говорилъ, что ей скучно.

Она шла съ молодымъ человѣкомъ, который считался восходящей звѣздой въ литературѣ,-- молодымъ человѣкомъ, отчасти журналистомъ, отчасти поэтомъ, писавшимъ коротенькія повѣстушки въ журналы, сотрудникомъ -- какъ говорили -- "Punch'а" и написавшаго будто бы трехтомный романъ. Но какъ ни былъ краснорѣчивъ этотъ молодой человѣкъ, а онъ, очевидно, уже успѣлъ надоѣсть Эдитѣ Чампіонъ, судя по тому, какъ освѣтилось ея лицо при видѣ Гиллерсдона и какъ радушно она протянула ему руку.

Они пожали другъ другу руки и онъ пошелъ около нея съ правой стороны, между тѣмъ какъ журналистъ шелъ по лѣвую руку и болталъ безъ умолку. Наконецъ, они встрѣтили новое тріо: мать съ двумя дочерьми; онѣ овладѣли журналистомъ и увлекли его съ собой, оставивъ м-съ Чампіонъ и Гиллерсдона tête-à-tête.

-- Я уже думала, что вы не будете,-- сказала она.

-- Развѣ вы могли сомнѣваться, что я не пріѣду, послѣ того какъ вы сказали, что я могу васъ здѣсь увидѣть? Я хочу видѣть васъ сегодня какъ можно больше.

-- Почему сегодня больше, чѣмъ въ другіе дни?

-- Потому что это мой послѣдній день въ городѣ.

-- Какъ? вы такъ скоро уѣзжаете? Раньше Гудвуда?

-- Я нисколько не интересуюсь Гудвудомъ.

-- Да и я также. Но зачѣмъ хорониться въ деревнѣ или на какихъ-нибудь нѣмецкихъ водахъ спозаранку? Осень и безъ того всегда тянется такъ долго. Незачѣмъ опережать ее. Развѣ васъ докторъ отсылаетъ изъ Лондона? Вы ѣдете лечиться?

-- Да. Я ѣду лечиться.

-- Куда?

-- Въ Иммершлафенбадъ,-- отвѣчалъ онъ, изобрѣтя тутъ же имя.

-- Никогда не слыхала о такомъ купаньѣ. Одинъ изъ новыхъ источниковъ, вѣроятно, которые изобрѣтаютъ постоянно доктора. У каждаго моднаго доктора свое любимое кусанье. И вы въ самомъ дѣлѣ уѣзжаете завтра?

-- Завтра меня уже здѣсь больше не будетъ.

-- Какъ я буду жить безъ васъ?-- вздохнула она съ милымъ поверхностнымъ чувствомъ, которое показалось ему оскорбительнѣе, чѣмъ ея прежнее пренебреженіе.-- Ну, я должна со крайней мѣрѣ пользоваться вашимъ обществомъ до самаго вашего отъѣзда. Вы должны завтра обѣдать со мной и ѣхать въ оперу въ мою ложу. "Донъ-Джіованни" -- такая опера, которая никогда не наскучитъ, а Церлину будетъ играть новое сопрано, пѣвица изъ Южной Америки, которую превозносятъ до небесъ.

-- Что, м-ръ Чампіонъ дома?

-- Нѣтъ, онъ въ Антверпенѣ. Тамъ у него какія то важныя дѣла... что-то съ желѣзными дорогами. Вы знаете, какъ онъ этимъ интересуется. У меня никого не будетъ, кромѣ моей кузины, м-съ Грешамъ, вашей старинной знакомой, любезной жены суфолькскаго ректора. Мы будемъ почти tête-à-tête. Я васъ буду ждать въ восемь часовъ.

-- Я буду аккуратенъ. Что за страшная погода!-- прибавилъ онъ, глядя на собирающіяся тучи:-- навѣрное будетъ гроза.

-- Очевидно. Я думаю, лучше ѣхать домой. Доведите меня до кареты.

-- Позвольте сначала принести вамъ чашку чая.

Они направились по лужайкѣ къ вѣтвистому шатру. Тамъ собралось довольно много публики, напуганной надвигающейся грозой. Лэди Фридолинъ убѣжала съ своего поста подъ портикомъ, утомившись прощаніемъ съ отъѣзжавшими гостями, и торопливо пила чашку чая среди маленькаго кружка близкихъ знакомыхъ. Она жаловалась на какого-то неисправнаго гостя.

-- Ну, не стыдно ли было надуть меня, послѣ того какъ онъ далъ слово, что непремѣнно будетъ?

-- Кто этотъ обманщикъ, дорогая лэди Фридолинъ?-- спросила м-съ Чампіонъ.

-- М-ръ Джерминъ, новый угадчикъ чужихъ мыслей.

-- Джерминъ!-- повторилъ человѣкъ среднихъ лѣтъ, подававшій лэди Фридолинъ чай:-- Джерминъ, таинственный человѣкъ. Мнѣ кажется, къ нему совсѣмъ не идетъ банальное названіе угадчика чужихъ мыслей. Онъ открываетъ новую эру въ сферѣ сверхъестественнаго. Онъ не довольствуется тѣмъ, что находитъ булавки или отгадываетъ какіе-нибудь пустяки. Онъ открываетъ чужія тайны, проникаетъ скрытыя стороны чужой жизни самымъ непріятнымъ образомъ. Я видѣлъ, какъ цѣлая большая компанія людей пришла въ мрачное уныніе отъ получасовой бесѣды съ м-ромъ Джерминомъ. Я бы скорѣе Мефистофеля пригласилъ на garden-party. Но люди теперь такъ болѣзненно настроены; они набрасываются на все, ради новыхъ ощущеній.

-- Любопытно заглянуть хоть однимъ глазкомъ за порогъ иныхъ міровъ,-- отвѣчала лэди Фридолинъ:-- и какова бы ни была сила м-ра Джермина, она внѣ нашего контроля. Онъ разсказалъ мнѣ о такихъ обстоятельствахъ моей жизни, о которыхъ никакъ не могъ узнать иначе, какъ отгадавъ ихъ

-- Значитъ, вы вѣрите въ его силу отгадыванія?-- спросила м-съ Чампіонъ съ вялымъ интересомъ.

-- Не могу не вѣрить.

-- Да, потому, что вы не открыли еще, въ чемъ фокусъ. Во всемъ этомъ всегда есть фокусъ, который рано или поздно раскрывается, и тогда люди дивятся, какъ они могли быть такими легковѣрными, чтобы повѣрить,-- сказала м-съ Чампіонъ.

Пока она это говорила, листья раздвинулись и показался молодой человѣкъ, котораго радостно встрѣтила лэди Фридолинъ.

-- Я только-что говорила моимъ друзьямъ, какъ я буду огорчена, если вы не пріѣдете,-- сказала она и, обращаясь къ Эдитѣ Чампіонъ, представила ей новаго гостя, м-ра Джермина.

-- Лэди Фридолинъ хотѣла застращать насъ описаніемъ вашей таинственной силы, м-ръ Джерминъ,-- сказала м-съ Чампіонъ:-- но вы совсѣмъ не кажетесь такимъ страшнымъ человѣкомъ.

-- Лэди Фридолинъ преувеличиваетъ, по своей добротѣ, мои жалкія способности,-- отвѣчалъ м-ръ Джерминъ со смѣхомъ, который показался зловѣщимъ м-съ Чампіонъ.

М-ръ Джерминъ былъ пріятной наружности молодой человѣкъ, высокій, тонкій и бѣлокурый, съ широкимъ лбомъ, сдавленнымъ на вискахъ, и съ волосами и усами того блѣдновелтаго цвѣта, который присталъ фавнамъ и сатирамъ. Самая форма его коротко остриженной головы, а главное форма его ушей, напоминала типъ сатира; во всѣхъ другихъ отношеніяхъ онъ ничѣмъ не отличался отъ обыкновеннаго приличнаго, хорошо воспитаннаго и хорошо одѣтаго молодого человѣка. Смѣхъ его веселъ и пріятенъ для уха, и онъ часто смѣялся, такъ какъ все свѣтѣ, повидимому, представлялось ему въ смѣшномъ видѣ.

Лэди Фридолинъ настоятельно приглашала его выпить или съѣсть чего-нибудь, и когда онъ съѣлъ порцію лимоннаго мороженаго, повела его вокругъ лужайки, желая показать гостямъ свою новую знаменитость. Появленіе его очевидно возбуждало всеобщее любопытство и вниманіе. Онъ рѣдко показывался въ обществѣ, и объ его немногихъ представленіяхъ много писали и спорили. Письма, превозносившія его до небесъ, какъ человѣка, одареннаго сверхъестественной силой, чередовались съ письмами, выставлявшими его какъ обманщика, въ одной изъ наиболѣе распространенныхъ газетъ. Люди, готовые вѣрить во все невозможное, и слышать не хотѣли о томъ, чтобы онъ былъ шарлатаномъ.

Сегодня ждали отъ него какого-нибудь необыкновеннаго проявленія силы, и люди, готовившіеся уже къ отъѣзду, оставались въ надеждѣ взволноваться и испугаться, какъ -- они слышали -- были взволнованы и испуганы другіе люди этимъ любезнаго видя молодымъ человѣкомъ съ бѣло-розовымъ лицомъ и желтыми волосами. Самое несоотвѣтствіе между наружностью бѣлокураго юноши и приписываемой ему чернокнижной силой дѣлало его еще интереснѣе.

Онъ нѣкоторое время гулялъ съ хозяйкой дона, забросившей всѣхъ своихъ остальныхъ гостей и, казалось, погруженной въ глубокомысленный разговоръ съ оракуломъ; а все остальное общество съ живымъ интересомъ слѣдило за ними. Гиллерсдонъ и и съ Чампіонъ сидѣли рядомъ на садовой скамейкѣ, такъ какъ эта лэди не торопилась больше уѣзжать.

-- Я знаю, что вы не вѣрите ни въ какія подобныя нелѣпости,-- говорила она низкимъ, безстрастнымъ голосомъ, не гляди на своего собесѣдника.

-- Я ни во что не вѣрю, кромѣ разочарованія и лжи, присущей всѣмъ вещамъ въ мірѣ.

-- Вы въ невеселомъ настроеніи сегодня, я вижу,-- замѣтила она съ чуть замѣтнымъ участіемъ.

-- Погода виновата, конечно,-- отвѣчалъ онъ со смѣхомъ,-- Нельзя ожидать, чтобы человѣкъ былъ веселъ подъ такимъ свинцовымъ небомъ.

Лэди Фридолинъ и ея спутникъ разстались. Онъ направлялся къ дому, а она переходила отъ одной группы гостей къ другой и что-то оживленно объясняла.

-- Будетъ представленіе,-- объявила м-съ Чампіонъ, вставая.-- Если предстоитъ развлеченіе, то мы должны принять въ немъ участіе.

-- Вы хотите, чтобы открыли тайны вашей жизни?-- опросилъ Джерардъ.

-- Да, да, да. Я хочу видѣть, на что способна новѣйшая магія.

-- И вы не боитесь? Но это потому, что вы ведете поверхностную жизнь -- жизнь, которая вся исчерпывается богатствомъ, роскошью, дорогими нарядами и лошадьми. Чего вамъ страшиться магіи? Въ вашей жизни столько же тайны, какъ въ жизни куклы.

-- Вы очень дерзки.

-- Я уѣзжаю далеко, и могу рискнуть поссориться съ вами. Дай-то Богъ, чтобы я возбудилъ въ васъ хоть каплю чувства... да, хотя бы мнѣ удалось разсердить васъ, прежде нежели я уѣду.

-- Я боюсь, что вы эгоистъ,-- сказала она, улыбаясь ему и глядя на него красивыми, но непроницаемыми глазами.

Она пошла по лугу къ лэди Фридолинъ.

-- Будетъ у насъ немножко магіи?-- спросила она.

-- Вы не должны употреблять это слово при м-рѣ Джерминѣ, если не хотите оскорбить его. Онъ выражаетъ полное отвращеніе къ такой идеѣ. Онъ называетъ свой удивительный даръ только проницательностью, способностью видѣть сквозь лицо умъ, скрывающійся за нимъ, а по уму судить о жизни, созданной и заправляемой этимъ умомъ. Онъ не претендуетъ на таинственныя силы. Онъ считаетъ себя болѣе дальнозоркимъ человѣкомъ, чѣмъ большинство людей,-- вотъ и все. Онъ просидитъ съ полчаса въ библіотекѣ, и кто хочетъ -- можетъ испытать его способность. Пусть входятъ по одному человѣку за-разъ и бесѣдуютъ съ нимъ.

Всѣ, казалось, желали побесѣдовать съ оракуломъ, потому что толпа бросилась въ домъ.

-- Пойдемте,-- сказала Эдита Чампіонъ, и вмѣстѣ съ Гиллерсдономъ послѣдовала за толпой, быстрыми, энергическими шагами.

Библіотека Фридолинъ-Гауза была большимъ покоемъ, занимавшимъ почти цѣлый флигель. Къ ней велъ корридоръ, и м-съ Чампіонъ съ своимъ спутникомъ нашла его биткомъ-набитымъ народомъ, жаждавшимъ бесѣды съ м-ромъ Джерминомъ.

Но дверь оракула строго охранялась двумя джентльменами, поставленными къ ней съ этой цѣлью: одинъ былъ инженерный полковникъ, другой -- профессоръ естественныхъ наукъ.

-- Намъ никогда не пробиться сквозь это стадо,-- сказалъ Джерардъ, глядя съ невыразимымъ презрѣніемъ на нарядную толпу въ погонѣ за новыми и сильными ощущеніями.-- Попытаемся въ другую дверь.

Онъ былъ коротко знакомъ въ домѣ Фридолиновъ, и зналъ какъ пройти въ маленькую переднюю, по другую сторону библіотеки. Если эта дверь не охраняется, то они могутъ захватить колдуна врасплохъ и обогнать толпу пустыхъ и праздныхъ людей въ корридорѣ. Все это, конечно, не стоило выѣденнаго яйца, и онъ, Джерардъ Гиллерсдонъ, даже нисколько этимъ не интересовался, но это интересовало Эдиту Чампіонъ, и онъ желалъ угодить ей.

Онъ провелъ ее по залѣ и будуару лэди Фридолинъ въ комнату позади библіотеки, тихонько пріотворилъ дверь и прислушался въ голосамъ въ библіотекѣ.

-- Это удивительно, удивительно!-- говорилъ голосъ съ оттѣнкомъ нѣкотораго ужаса.

-- Довольны ли вы, сударыня? достаточно ли я вамъ сказалъ?-- спрашивалъ Джерминъ.

-- Болѣе нежели достаточно. Вы меня сдѣлали совсѣмъ несчастной.

Затѣмъ послышался шелестъ шолковаго платья; слышно было, какъ растворилась и затворилась дверь, и послѣ того Джерминъ торопливо взглянулъ на другую дверь, которую Гиллерсдонъ раскрылъ настежъ.

-- Кто тамъ?-- спросилъ онъ.

-- Лэди, желающая поговорить съ вами, прежде нежели за съ утомитъ шумная толпа, которая рвется къ вамъ. Можно ей войти?

-- Это м-съ Чампіонъ,-- сказалъ Джерминъ: -- да, пусть войдетъ.

-- Онъ никакъ не могъ меня видѣть!-- шепнула Эдита Чампіонъ, стоявшая за дверью.

-- Онъ догадался о вашемъ присутствіи. Онъ такой волшебникъ, какъ и я, не болѣе,-- отвѣчалъ Гиллерсдонъ, когда она проходила мимо него и затворила за собой дверь.

Она вышла послѣ пятиминутнаго совѣщанія гораздо блѣднѣе, чѣмъ вошла.

-- Ну что, сообщилъ онъ великую тайну жизни милой куклы: какое новое платье купитъ она и въ какомъ магазинѣ?-- спросилъ Джерардъ.

-- Я готовъ поговорить и съ вами, м-ръ Гиллерсдонъ, еси вамъ угодно,-- небрежно объявилъ м-ръ Джерминъ.

-- Я сейчасъ къ вашимъ услугамъ,-- отвѣчалъ Гиллерсдонъ, замѣшкавшись на порогѣ и держа руку м-съ Чампіонъ въ своихъ рукахъ.-- Эдита, что онъ вамъ сказалъ? вы кажетесь испуганной.

-- Да, онъ напугалъ меня... и напугалъ, разсказавъ мнѣ мои мысли. Я не знала, что я такая великая грѣшница. Пустите меня, Джерардъ. Онъ заставилъ меня возненавидѣть самое себя. Можетъ быть, онъ и съ вами сдѣлаетъ то же самое. Вы станете противны самому себѣ. Да, ступайте къ нему, выслушайте то, что онъ вамъ скажетъ.

Она вырвалась отъ него и ушла, а онъ тревожно поглядѣлъ ей вслѣдъ. Послѣ того съ взволнованнымъ вздохомъ пошелъ выслушать изреченія новаго оракула.

Въ библіотекѣ всегда царствовалъ полумракъ въ этотъ часъ дни, а теперь, при такомъ сѣромъ, свинцовомъ небѣ, виднѣвшемся въ узкія окна эпохи королевы Анны, комната была погружена въ зимніе потемки, сквозь которые свѣтилось улыбающееся лицо оракула.

-- Сядьте, м-ръ Гиллерсдонъ; я не намѣренъ торопиться ради этой черни!-- сказалъ весело Джерминъ, бросаясь въ кресло и поворачивая жизнерадостное лицо къ Гиллерсдону.-- Меня очень интересуетъ лэди, которая только-что вышла отсюда, и еще болѣе интересуете вы.

-- Мнѣ долженъ былъ бы льстить этотъ интересъ,-- сказалъ Гиллерсдонъ:-- но пригнаюсь, мнѣ трудно ему повѣрить. Какъ можете вы интересоваться человѣкомъ, котораго впервые увидѣли въ жизни полчаса тому назадъ?

-- Мнѣ такъ васъ жаль!-- продолжалъ Джерминъ, игнорируя это замѣчаніе:-- такъ жаль! Такой даровитый молодой человѣкъ, умный, красивый, образованный, и до того наскучилъ жизнью, до того утратилъ надежду на будущее, что готовится покончить съ собою сегодня вечеромъ. Это слишкомъ грустно.

Гиллерсдонъ глядѣлъ на него въ безмолвномъ удивленіи. Джерминъ высказалъ все это какъ самую простую вещь въ мірѣ. Точно для него проникать въ намѣренія другихъ людей ничего ровно не стоило.

-- Я не могу допускать къ себѣ жалости, тѣмъ болѣе отъ совершенно посторонняго мнѣ человѣка,-- сказалъ Гиллерсдонъ, послѣ минутнаго удивленія.-- Скажите, пожалуйста, что въ моей исторіи или въ моей наружности привело васъ къ такому дикому предположенію?

-- Не все ли равно, какимъ способомъ я читаю ваши мысли,-- отвѣтилъ Джерминъ безпечно.-- Вы знаете, что я вѣрно угадалъ ихъ. Васъ видѣть насквозь -- ничего не стоитъ. Все, что васъ касается, для меня ясно какъ божій день. Лэди, которая только что вышла отсюда, труднѣе было разгадать. У нея не написано на лицѣ все, что она думаетъ и чувствуетъ, а между тѣмъ она, конечно, сознается, что я ее удивилъ. Что касается васъ, мой милый другъ, то я особенно съ вами откровененъ, потому что желаю помѣшать вамъ привести въ исполненіе ваше безумное намѣреніе. Худшее, что человѣкъ можетъ сдѣлать въ жизни, это лишить себя жизни.

-- Я не допускаю ни въ комъ права давать мнѣ совѣты.

-- Вы думаете, что это меня не касается. Я -- отгадчикъ и ничего больше. Ну хорошо, если такъ, то я вамъ отгадаю вашу жизнь, м-ръ Гиллерсдонъ, если хотите. Вы не приведете въ исполненіе составленный вами планъ... пока; во всякомъ случаѣ не такъ, какъ вы это задумали. Прощайте.

Онъ простился съ посѣтителемъ небрежнымъ кивкомъ головы, всталъ съ мѣста и пошелъ отворить дверь въ корридоръ, откуда доносилась оживленная болтовня и смѣхъ. Люди готовы были услышать нѣчто необыкновенное, но не могли относиться къ этому серьезно.

Только немногіе избранные признавали за Юстиномъ Джерминомъ чародѣйственную силу.

II.

Эдита Чампіонъ была одна изъ красивѣйшихъ женщинъ въ Лондонѣ,-- женщинъ, появленіе которыхъ сопровождается хоромъ восторженныхъ восклицаній и похвалъ; при этомъ не знавшимъ ее людямъ немедленно сообщалось, что высокая, черноглазая женщина съ фигурой Юноны -- это м-съ Чампіонъ.

Четыре года тому назадъ она была одной изъ трехъ сестеръ-грацій, дочерей обѣднѣвшаго іоркширскаго сквайра, человѣка, домотавшаго на скачкахъ хорошее состояніе и кончившаго дни свои по уши въ долгахъ.

Три сестры-граціи были очевидно такимъ несомнѣннымъ капиталомъ, что тетушки и дядюшки съ большой готовностью, сочувствовали ихъ невеселому положенію и вывозили въ лондонскій свѣтъ. Двѣ старшихъ были молодыя женщины удивительно спокойныя и разсудительныя и удачно вышли замужъ: первая -- за богатаго баронета, вторая -- за маркиза, не причинивъ никому изъ родственниковъ никакихъ хлопотъ.

Что касается младшей, Эдиты, то она оказалась прихотливой и капризной дѣвицей и выразила нелѣпое желаніе выйти замужъ по любви за Джерарда Гиллерсдона. Эта затѣя была разстроена, но не такъ скоро, какъ бы слѣдовало, и молодая дѣвица допустила публику узнать о своей романической любви, прежде нежели дядюшки и тетушки успѣли облить фантастическую привязанность холодной водой житейской мудрости. Какъ бы то ни было, привязанность загасили, но свѣтъ не узналъ, съ какими слезами и дѣвическими мольбами разставалась съ нею Эдита Чампіонъ. Годъ спустя послѣ этой глупой исторіи Эдита Чампіонъ приняла предложеніе пожилого банкира, слывшаго милліонеромъ и укрѣпившаго за ней болѣе значительный капиталъ, нежели престарѣлый маркизъ за ея старшей сестрой.

М-ръ Чампіонъ былъ человѣкъ добродушный и не подозрительный. Умъ его былъ поглощенъ погоней за наживой, занимавшей его съ юныхъ лѣтъ. Ему нужна была красивая жена, чтобы скрасить его старость и восполнить роскошный дворецъ, хоторый онъ выстроилъ себѣ на живописномъ пригоркѣ среди романическихъ холмовъ, которыми Суррей господствуетъ надъ Суссексомъ. Жена была послѣднимъ украшеніемъ этого великолѣпнаго зданія, и онъ выбиралъ ее исподволь и съ толкомъ. Онъ былъ послѣдній человѣкъ, который бы сталъ безпокоиться насчетъ чувствъ женщины, которую онъ такимъ образомъ осчастливилъ, или терзать себя сомнѣніями относительно ея вѣрности. Онъ ничего не имѣлъ противъ того, чтобы жена его была окружена поклонниками. Вѣдь онъ разсчитывалъ, что ею будутъ восхищаться такъ же, какъ его картинами и статуями. Онъ нисколько не претендовалъ на избранный кружокъ "красивыхъ молодцовъ", которые вертѣлись у нея на утреннихъ и вечернихъ пріемахъ и въ ложѣ во время антрактовъ. Если же Джерардъ Гиллерсдонъ былъ постояннѣе другихъ въ своемъ ухаживаніи, то этотъ фактъ не представлялся м-ру Чампіону въ непріятномъ нѣтъ. Еслибы онъ даже далъ себѣ трудъ подумать объ отношеніяхъ жены въ ея cavalière servente, то, конечно, сказалъ бы себѣ, что она слишкомъ хорошо обставлена, чтобы перешагнуть за предѣлы осторожности, и что ни одна здравомыслящая женщина не бросить дворца въ Сурреѣ и образцоваго дома въ Гертфордъ-Стритѣ для тѣхъ каравансараевъ, которые служатъ убѣжищами для divorcée. Онъ припомнилъ бы при этомъ съ удовольствіемъ, что разводъ лишаетъ права его жену на обезпеченный за нею капиталъ.

И такимъ образомъ въ продолженіе трехъ лѣтъ -- быть можетъ, самыхъ лучшихъ и самыхъ свѣтлыхъ въ жизни молодого человѣка, отъ двадцати-пяти до двадцати-восьми -- Джерардъ Гиллерсдонъ всѣ свои мысли, стремленія и мечты отдавалъ самой безнадежной любви,-- любви въ безукоризненной матронѣ, женщинѣ, примирявшейся съ бракомъ безъ любви и рѣшившей исполнить свой долгъ относительно нелюбимаго мужа, но которая тѣмъ не менѣе цѣплялась за свой дѣвическій романъ и питала страсть своего поклонника, не заботясь, повидимому, нисколько о томъ злѣ, которое ему такимъ образомъ причиняла.

Этой страсти молодой человѣкъ принесъ все въ жизни. Онъ началъ свою карьеру съ честолюбивыми надеждами на успѣхъ въ различныхъ сферахъ человѣческой дѣятельности. И на первыхъ порахъ своего увлеченія дѣйствительно выступилъ очень успѣшно на литературномъ поприщѣ: написалъ романъ, который произвелъ фуроръ. Но его втянула въ праздность женщина, обращавшаяся съ нимъ какъ какая-нибудь королева или принцесса въ эпоху рыцарства съ своимъ пажемъ.

Она испортила ему карьеру, раскрывавшуюся передъ нимъ и которая требовала съ его стороны труда и прилежанія. Она размотала золотые дни его молодости и дала ему взамѣнъ одни только улыбки и комплименты да мѣсто за своимъ обѣденнымъ столомъ, въ домѣ, гдѣ онъ потерялъ всякій престижъ оттого, что его слишкомъ часто въ немъ видѣли и привыкли считать за неизбѣжнаго гостя, присутствіе котораго не идетъ въ счетъ. Онъ былъ во всѣхъ отношеніяхъ ея рабомъ: отворачивался отъ людей, которые ей были непріятны и ухаживалъ за ея любимцами, повинуясь капризу минуты.

И теперь, послѣ трехъ лѣтъ такого рабсгва, наступилъ конецъ. Онъ былъ разоренъ и даже хуже того: онъ жилъ со дня на день, писалъ для еженедѣльныхъ и ежемѣсячныхъ журналовъ и газетъ, порою заработывалъ много денегъ, но никакъ не могъ освободиться отъ долговъ. И теперь банкротство ожидало его вмѣстѣ съ позоромъ, такъ какъ у него были картежные долги, которыхъ, будучи сыномъ провинціальнаго пастора, онъ не долженъ былъ себѣ позволять, и не заплатить которые было безчестіемъ.

Еслибы боязнь позора была его единственной бѣдой, то онъ могъ бы справиться съ нею, какъ и другіе люди справлялись съ подобными же темными эпизодами своей жизни. Онъ могъ бы сказать себѣ, что Англія не весь міръ, и что есть много мѣстъ для молодости и отваги подъ небомъ тропическихъ странъ, и что имя, которое человѣкъ связалъ съ не совсѣмъ лестными для себя воспоминаніями, не такъ приросло къ нему, чтобы онъ не могъ перемѣнить его на другое, незапятнанное; что не все еще въ жизни погибло для него, и жизнь обѣщаетъ ему новыя наслажденія впереди.

Но бѣда въ томъ, что жизнь уже не сулила ему никакихъ наслажденій. Интересъ къ ней былъ убить въ немъ. Самая любовь утратила всякую прелесть. Онъ больше и самъ не зналъ, любилъ ли онъ женщину, которой пожертвовалъ своей молодостью, и не пропала ли любовь вмѣстѣ со всѣми остальными благами жизни. Одно онъ зналъ навѣрное,-- это то, что онъ не любитъ никакой другой женщины, и что жизнь не настолько интересуетъ его, чтобы стойко перенести ту борьбу, путемъ которой онъ могъ выйти побѣдителемъ изъ настоящаго своего критическаго положенія.

И вотъ онъ рѣшилъ избавиться отъ жизни, потерявшей всякую для него прелесть. Но съ курьезной непослѣдовательностью онъ желалъ провести послѣдніе часы въ обществѣ Эдиты Чампіонъ и никогда еще не казался веселѣе и счастливѣе, какъ въ этотъ вечерь на обѣдѣ втроемъ въ Гертфордъ-Стритѣ.

Они обѣдали въ небольшой осьмиугольной комнатѣ, устроенной въ видѣ шатра и обставленной совсѣмъ по восточному, такъ что казалось нѣсколько дикимъ, что они сидятъ на стульяхъ и не ѣдятъ пальцами пилавъ.

Клерикальная кузина была очень пріятная особа -- полная и краснощекая, приверженная ко всѣмъ благамъ жизни. Она, очевидно, считала м-съ Чампіонъ за такое существо, нормальное положеніе котораго быть обожаемой благовоспитанными молодыми людьми и оказывать гостепріимство бѣднымъ родственникамъ.

Во весь обѣдъ ни слова не было сказано про Юстина Джермина; но въ ту минуту, какъ Джерардъ помогалъ м-съ Чампіонъ надѣть пальто, она вдругъ спросила его:

-- Какъ вамъ понравился оракулъ?

-- Совсѣмъ не понравился. Я считаю его за дерзкаго farceur. И удивляюсь, какъ общество можетъ поощрять такого человѣка.

-- Да, онъ несомнѣнно дерзокъ. Я была поражена тѣмъ, что онъ мнѣ сказалъ, но, подумавъ нѣсколько минутъ, рѣшила, что все это -- простыя догадки. Я никогда не приглашу его къ себѣ въ домъ.

-- Вы, должно быть, очень торопились уѣхать. Я всего пять минуть пробылъ наединѣ съ оракуломъ, но когда вышелъ въ сѣни -- и вы и ваша карета уже исчезли.

-- Я почувствовала непреодолимое желаніе выбраться вонъ изъ этого дома; мнѣ въ немъ просто стало душно. И кромѣ того я доожна была заѣхать за м-съ Грешамъ -- кузиной, на благотворительный базаръ, гдѣ бѣдняжка какъ негръ работала въ будкѣ съ прохладительными напитками, подъ командой лэди Пеннидокъ.

-- Это унизительнѣйшее изъ рабствъ!-- заявила м-съ Грешамъ.-- Я боюсь, что возненавидѣла на всю остальную жизнь чай и кофе,-- а я такъ ихъ любила!-- прибавила она съ глубокимъ сожалѣніемъ.-- Не могу безъ отвращенія больше глядѣть на печенье и бисквиты.

-- Dépêchons!-- сказала м-съ Чампіонъ. Мы совсѣмъ не увидимъ новой Церлины, если будемъ такъ безбожно терять время.

И она поспѣшно направилась къ каретѣ, гдѣ на передней скамейкѣ нашлось мѣсто и для Джерарда.

III.

Зала опернаго театра не была наполнена особенно блестящимъ обществомъ. Другія ли развлеченія, особенно многочисленныя къ концу сезона, отвлекли публику, или же новую Церлину недостаточно рекламировали, а только въ оперу явились лишь тѣ немногіе энтузіасты, которые не могутъ вдоволь наслушаться Моцарта. Въ партерѣ было много пустыхъ мѣстъ, многія ложи остались незанятыми, и выставка брилліантовъ и красавицъ была незначительна.

При такихъ обстоятельствахъ красивая наружность м-съ Чампіонъ и ея брилліантовая тіара сіяли удвоеннымъ блескомъ. Она была одѣта съ той кажущейся небрежностью, которая составляла тайну ея туалета: платье изъ какой-то воздушной ткани, желтаго цвѣта, драпировавшей свободными складками ея бюстъ и плечи, и подхваченной тамъ и сямъ брилліантовыми звѣздами. Большой пучокъ желтыхъ орхидей прикрѣпленъ былъ къ одному плечу и черный кружевной вѣеръ былъ тоже утыканъ желтыми орхидеями, а длинныя черныя перчатки придавали нѣкоторую эксцентричность ея туалету. Единственная цѣль, которую она преслѣдовала въ театрѣ, это быть одѣтой не такъ, какъ всѣ остальныя женщины. Она никогда не носила модныхъ цвѣтовъ и модныхъ тканей; напротивъ того, гонялась за оригинальностью и употребляла всѣ усилія, чтобы найти въ Парижѣ или Вѣнѣ что-нибудь такое, чего никто не носилъ въ Лондонѣ.

Зловѣщій финалъ второго акта, музыка котораго какъ бы предвѣщаетъ грядущіе ужасы, приходилъ къ концу, когда Джерардъ, оглядывая разсѣянно кресла партера, вдругъ увидѣлъ человѣка, которому удалось мистифицировать его такъ, какъ еще ни кому другому. Онъ увидѣлъ Юстина Джермина, слушавшаго музыку повидимому съ наслажденіемъ истиннаго знатока и любителя. Голова его была закинута назадъ, тонкія губы раздвинуты, а большіе голубые глаза сіяли восторгомъ. Да, этотъ человѣкъ страстно любилъ музыку или же ловко игралъ комедію.

Присутствіе этого человѣка напомнило Джерарду Гиллерсдону о дѣлѣ, которое ему предстоитъ совершить, когда занавѣсъ падетъ, а прекрасныя его спутницы сядутъ въ карету. Въ десять минутъ извозчикъ доставитъ его на квартиру и тамъ уже не будетъ больше предлоговъ къ дальнѣйшему промедленію.

Часъ его пробьетъ, когда на сенъ-джемской колокольнѣ прозвучитъ полночь.

Онъ невольно взглянулъ на футляръ съ пистолетами, когда одѣвался сегодня на вечеръ. Онъ помнилъ то мѣсто, на которомъ тотъ стоялъ, а возлѣ лежало дѣловое письмо отъ домового хозяина съ требованіемъ уплаты за столъ и квартиру. Столъ ограничивался лишь завтраками и тѣми случайными трапезами, какія приходится иногда вкушать у себя дома фешенебельному молодому человѣку, но въ общей сложности то и другое представляло очень значительную сумму. Унція свинца -- единственный способъ расплаты.

Впервые въ жизни Гиллерсдонъ пожалѣлъ этихъ почтенныхъ людей: своего хозяина и хозяйку. Онъ подумалъ, не лучше ли ему застрѣлиться внѣ дома, чѣмъ запятнать самоубійствомъ меблированныя комнаты, считавшіяся до сихъ поръ респектабельными. Но неудобство самоистребленія sub Jove было слишкомъ для него очевидно, и онъ почувствовалъ, что пребудетъ эгоистомъ до самаго конца.

Да, въ партерѣ сидѣлъ Юстинъ Джерминъ, самодовольный и веселый. Гиллерсдонъ наблюдалъ за нимъ весь послѣдній актъ оперы, замѣчая злобное удовольствіе, какое доставляло ему все, что было сатанинскаго въ музыкѣ и въ либретто. Какъ онъ наслаждался карой Донъ-Жуана и какъ хохоталъ надъ низкимъ страхомъ Лепорелло! Никто не подходилъ къ нему изъ знакомыхъ. Онъ сидѣлъ въ полномъ одиночествѣ, но, очевидно, былъ очень доволенъ своей судьбой,-- счастливѣйшій человѣкъ изъ всѣхъ присутствовавшихъ въ этомъ громадномъ театрѣ, самый жизнерадостный и юношески самодовольный.

-- И этотъ смѣющійся дуракъ прочиталъ мое намѣреніе въ моемъ мозгу какъ въ раскрытой книгѣ!-- сердился Гиллерсдонъ.

Гнѣвъ его усилился, когда, провожая м-съ Чампіонъ въ карету, онъ увидѣлъ тонкую гибкую фигуру оракула позади себя; лицо оракула, напоминавшее гнома, улыбалось ему изъ-подъ высокой шляпы.

-- Мнѣ очень жаль, что вы такъ скоро покидаете Лондонъ,-- говорила Эдита Чампіонъ, въ то время, какъ онъ подсаживалъ ее въ карету.

Она подала ему руку и даже пожала ее съ большимъ чувствомъ, чѣмъ проявляла обычно.

-- Пошелъ, кучеръ!-- заревѣлъ коммиссіонеръ. Слѣдующая карета.

Здѣсь не мѣсто было для сантиментальныхъ проводовъ.

Гиллерсдонъ пошелъ изъ театра, собираясь нанять перваго извозчика, который попадется. Но онъ не прошелъ и трехъ шаговъ по Боу-Стритъ, какъ Джерминъ очутился около него.

-- Вы идете домой, м-ръ Гиллерсдонъ?-- спросилъ онъ дружескимъ тономъ.-- Какая очаровательная опера "Донъ-Жуанъ", не правда ли? Послѣ нея я больше всего люблю "Фауста", но даже и Гуно, по моему, не можетъ сравниться съ Моцартомъ.

-- Можетъ быть. До я не знатокъ. Покойной ночи, м-ръ Джерминъ. Я иду прямо домой.

-- Не ходите. Отъужинайте сперва со мной. Я не досказалъ вамъ вашу судьбу сегодня; вы были такъ адски нетерпѣливы. Мнѣ многое еще нужно сказать вамъ. Пойдемте ко мнѣ на квартиру и поужинаемъ.

-- Въ другой разъ, м-ръ Джерминъ. Сегодня я пойду прямо домой.

-- И вы думаете, что другихъ вечеровъ больше не будетъ въ вашей жизни?-- сказалъ Джерминъ тихимъ, сладкимъ голосомъ, отъ котораго Гиллерсдонъ пришелъ въ неистовство, такъ какъ для его разстроенныхъ нервовъ онъ показался болѣе досаднымъ, чѣмъ грубый тонъ.

-- Покойной ночи!-- коротко проговорилъ онъ и пошелъ прочь.

Но отъ Джермина не такъ легко было отстать.

-- Пойдемте ко мнѣ; я не отстану отъ васъ, пока у васъ на лбу не разгладится морщина, говорящая о самоубійствѣ. Пойдемте ко мнѣ ужинать, Гиллерсдонъ. У меня есть шампанское, которое разгладитъ эту гадкую морщину.

-- Я не знаю, гдѣ вы живете, и нисколько не интересуюсь вашимъ шампанскимъ. Я уѣзжаю завтра рано поутру изъ Лондона, и мнѣ нужно еще устроить разныя дѣла.

Джерминъ продѣлъ руку подъ локоть Гиллерсдону, перекинулъ его въ другую сторону и спокойно повелъ за собой

Таковъ былъ его отвѣтъ на запальчивую рѣчь Гиллерсдона, и молодой человѣкъ покорился, ощущая vis inertiæ, вялое равнодушіе, благодаря которому онъ готовъ былъ подчиниться чухой волѣ, потерявъ всякую власть надъ самимъ собой.

Онъ сердился на Джермина, еще сильнѣе сердился на самого себя, и въ этомъ раздраженномъ состояніи даже не замѣчалъ дороги, по которой они шли. Припомнилъ только впослѣдствіи, что они проходили по Линкольнъ-Иннъ-Фильдсу и Тернстейлю. Онъ помнилъ также, что они переходили черезъ Гольборнъ, но не могъ узнать впослѣдствіи, выходилъ ли жалкій, съ виду похожій за лачужку, домъ, въ мрачныя ворота котораго провелъ его Джерминъ, на большую улицу.

Онъ помнилъ только очень противную кучу высокихъ дрянныхъ зданій, образовавшихъ квадратъ, посреди котораго находился полуобвалившійся водоемъ, который могъ быть когда-то фонтаномъ. Лѣтняя луна высоко стояла среди облаковъ, разорванныхъ вѣтромъ, и обливала яркимъ свѣтомъ каменный дворъ. Но ни въ одномъ окнѣ не было видно свѣта, который бы показывалъ, что такъ живутъ и занимаются люди.

-- Неужели же вы живете въ одной изъ этихъ трущобъ?-- воскликнулъ Гиллерсдонъ, впервые раскрывая ротъ, послѣ того какъ они своротили съ Боу-Стритъ:-- тутъ прилично жить только привидѣніямъ.

-- Большинство этихъ домовъ пустуютъ, и я полагаю, что тѣни покойныхъ ростовщиковъ, безчестныхъ подьячихъ и загубленныхъ ими кліентовъ могутъ безпрепятственно разгуливать по комнатамъ,-- отвѣчалъ Джерминъ съ неудержимымъ смѣхомъ: -- но я никого не видѣлъ, кромѣ крысъ, мышей и другой подобной мелкой дичи, какъ выражается Бэконъ. Конечно, онъ былъ Бэконъ. Этого никто вѣдь не оспариваетъ {Тутъ непереводимая игра словъ, такъ какъ слово Бэконъ (bacon) значитъ -- свиное сало.}.

Гиллерсдонъ пропустилъ мимо ушей это дурачество и молча стоялъ, пока Джерминъ вкладывалъ ключъ въ замокъ и, отперевъ дверь, провелъ его въ корридоръ, гдѣ было темно -- хоть глазъ выколи. Не очень пріятное положеніе очутиться въ темномъ коррідорѣ въ полночь, въ необитаемомъ мѣстѣ, въ компаніи человѣка съ репутаціей мага и волшебника.

Джерминъ зажегъ спичку и засвѣтилъ небольшой карманный фонарь и это улучшило немного дѣло.

-- Моя берлога во второмъ этажѣ,-- сказалъ онъ,-- и я довольно комфортабельно устроилъ ее, хотя здѣсь снаружи и не очень красиво.

Онъ повелъ гостя по старинной дубовой лѣстницѣ, узкой, запущенной, но съ дубовыми панелями, а потому драгоцѣнной для тѣхъ, кто поклоняется старинѣ.

Маленькій фонарь давалъ свѣта ровно столько, чтобы мракъ лѣстницы выступалъ еще сильнѣе, пока они не дошли до площадки, гдѣ луна глядѣла сквозь грязныя стекла высокаго окна; затѣмъ на второй площадкѣ показалась яркая полоса свѣта изъ-подъ двери, и это было первымъ признакомъ жилья.

Джерминъ растворилъ дверь, и его гость остановился, ослѣпленный яркимъ свѣтомъ и не мало удивленный элегантной роскошью двухъ покоевъ, соединенныхъ между собой аркой, которые м-ръ Джерминъ обозвалъ своей "берлогой".

Гиллерсдонъ видѣлъ много холостыхъ квартиръ въ районѣ Альбани-Пиккадилли, Сенъ-Джемса и Майферъ, но ничего-еще не видѣлъ такого изысканно роскошнаго, какъ берлога оракула. Тяжелые бархатные занавѣсы темно-зеленаго цвѣта драпировали окна съ опущенными ставнями. Отдѣлка стѣнъ отличалась вкусомъ и артистичностью; мебель была самая рѣдкая и неподдѣльная изъ эпохи Чипенделя. Коверъ представлялъ чудо восточнаго искусства и восточной роскоши красокъ. Немногія вазы, оживлявшія общій темный фонъ убранства, были отборнѣйшими образцами остъ-индской и итальянской работы. Картинъ было немного. Одна -- "Іуда Искаріотъ", Тиціана; другая -- нагая и не стыдящаяся своей наготы нимфа на фонѣ темныхъ листьевъ -- кисти Гвидо, и три курьезныхъ картинки первобытной нѣмецкой школы -- вотъ и все, за исключеніемъ еще бюста самого оракула изъ чернаго мрамора, удивительнаго сходства, и въ которомъ особенно рельефно выдѣлялись и даже слегка преувеличивались характеръ фавна, его головы и демоническая улыбка. Бюстъ стоялъ на пьедесталѣ изъ темно-краснаго порфира и какъ будто господствовалъ надъ всѣмъ окружающимъ.

Другая комната была отдѣлана какъ библіотека. Тамъ лампы были подъ абажурами и свѣтъ мягкій. Здѣсь, подъ центральной лампой, спускавшейся съ потолка надъ небольшимъ круглымъ столомъ, сервированъ былъ изысканный ужинъ. Два закрытыхъ блюда съ горячимъ кушаньемъ, холодный цыпленокъ, начиненный трюфлями, миніатюрный іоркскій окорокъ, салатъ изъ омара; земляника, персики, шампанское въ серебряной вазѣ со льдомъ, съ выпуклыми фигурами вакханокъ en repoussé.

-- Мой слуга легъ спать,-- сказалъ Джерминъ,-- но приготовилъ все, что нужно, и мы можемъ обойтись безъ его услугъ. Котлеты, salmi aux olives!-- прибавилъ онъ, приподнимая крышки съ блюдъ.-- Съ чего желаете начать?

-- Ни съ чего, благодарю. У меня нѣтъ аппетита.

-- Не весело слышать для человѣка, который голоденъ какъ охотникъ,-- отвѣчалъ Джерминъ, накладывая себѣ кушанья.-- Отвѣдайте мадеры; она, быть можетъ, придастъ вамъ аппетита.

Гиллерсдонъ усѣлся напротивъ хозяина и налилъ себѣ вина. Его любопытство было задѣто обстановкой оракула; да къ тому же то, что ему предстояло совершить, могло быть отложено на нѣсколько часовъ безъ всякаго неудобства. Онъ не могъ не заинтересоваться этимъ молодымъ человѣкомъ, который инстинктивно или благодаря тонкой проницательности разгадалъ его намѣреніе. Роскошь его квартиры поражала какъ контрастъ съ его собственной жалкой обстановкой въ вестъ-эндскихъ меблированныхъ комнатахъ.

Онъ платилъ, однако, именно за "обстановку". Но роскоши въ ней не было и очень мало комфорта. Какъ могъ Джерминъ такъ богато жить? страшивалъ онъ самого себя. Неужели это ворожба приносила ему столько доходу, или же у него было состояніе?

Джерминъ въ это время ужиналъ съ аппетитомъ и эпикурейскимъ удовольствіемъ. Выпивъ двѣ рюмки мадеры, его гость поѣлъ салата изъ омара, и когда Джерминъ раскупорилъ шампанское превосходнаго качества и превосходно замороженное, Гиллерсдонъ выпилъ большую часть бутылки и убѣдился, что этотъ ужинъ доставилъ ему такое удовольствіе, какого онъ давно у же не испытывалъ.

Разговоръ за ужиномъ былъ изъ самыхъ легкихъ; Джерминъ разбиралъ -- и большей частью очень немилостиво -- людей, которыхъ они оба знали, и громко хохоталъ надъ собственнымъ остроуміемъ. Онъ, однако, избѣгалъ упоминать имя м-съ Чампіонъ, а Гиллерсдону было рѣшительно безразлично, что швыряютъ грязью во всѣхъ другихъ людей.

Послѣ ужина мужчины закурили сигары и стали серьезнѣе. Былъ уже второй часъ ночи. Они долго просидѣли за ужиномъ и уже не дичились другъ друга, а напротивъ того, сблизились, какъ люди, которыхъ связываетъ не уваженіе другъ къ другу, но презрѣніе въ другимъ людямъ.

-- Шампанское изгладило съ вашего лба гадкую морщину,-- начать Джерминъ дружескимъ тономъ:-- а теперь разскажите мнѣ, что могло васъ побудить на такое дѣло.

-- Какое дѣло?-- спросилъ Гиллерсдонъ.

Джерминъ отвѣчалъ пантомимой. Онъ провелъ рукой во горлу, какъ бы бритвой; повернулъ руку ко рту, какъ будто держалъ въ ней пистолетъ и, наконецъ, сдѣлалъ видъ, что каплетъ воображаемый ядъ.

-- Вы все настаиваете на томъ, что...-- съ сердцемъ началъ Гиллерсдонъ.

-- Говорю вамъ, что я прочиталъ это на вашемъ лицѣ. У человѣка, замыслившаго самоубійство, такой взглядъ, въ которомъ нельзя обмануться. Въ его глазахъ какъ бы застываетъ выраженіе ужаса, какъ у человѣка, глядящаго въ лицо невѣдомой и близкой къ разрѣшенію тайны жизни и смерти. На лбу обозначаются линіи отчаянія и смятенія: сдѣлаю или не сдѣлаю? и въ немъ бросается въ глаза нервная торопливость, какъ у человѣка, которому нужно поскорѣе покончить съ очень непріятнымъ дѣломъ. Я никогда не обманывался въ этомъ взглядѣ. Но почему, дорогой мой, почему? Неужели жизнь двадцати-восьмилѣтняго человѣка не есть драгоцѣнная вещь, которую жаль бросать изъ-за пустяковъ?

-- "Вы отнимаете у меня жизнь, когда отнимаете средства къ жизни",-- цитировалъ Гиллерсдонъ.

-- Опять Бэконъ! У этого человѣка найдешь мнѣніе насчетъ всего въ мірѣ. Вы хотите сказать, что у васъ нѣтъ денегъ, а въ такомъ случаѣ предпочитаете смерть.

-- Считайте хоть такъ.

-- Хорошо. Но почему вы знаете, что фортуна не дожидается васъ гдѣ-нибудь за угломъ? Пока человѣкъ живетъ, онъ всегда можетъ стать милліонеромъ. Пока женщина не замужемъ, она всегда можетъ выйти за герцога.

-- Шансы на фортуну въ моемъ случаѣ такъ отдаленны, что не стоитъ ихъ принимать въ соображеніе. Я сынъ провинціальнаго пастора. У меня нѣтъ родственниковъ, отъ которыіъ я могъ бы получить наслѣдство. Если я не составлю состоянія литературой, то никогда не выбьюсь изъ нищеты, а моя вторая книга была такъ неудачна, что отняла охоту написать третью.

-- Фортуна сваливается иногда изъ облаковъ. Не случалось ли вамъ оказать услугу богатому человѣку, за которую онъ можетъ пожелать вознаградить васъ?

-- Никогда, сколько помню.

-- Полноте, оглянитесь на прошлое, нѣтъ ли въ вашей жизни поступка, которымъ вы бы могли гордиться, чего-нибудь героическаго, чего-нибудь, о чемъ стоитъ упомянуть въ газетѣ?

-- Ничего. Я разъ спасъ жизнь одному старику; но сомнѣваюсь, чтобы стоило его спасать, такъ какъ старый негодяй даже не поблагодарилъ меня за то, что я рисковалъ изъ-за него собственной жизнью.

-- Вы спасли жизнь человѣку, рискуя своей собственной! Послушайте, да развѣ это не геройство?-- закричалъ Джерминъ, откидываясь бѣлокурой головой на бархатную спинку кресла и заливаясь хохотомъ.

Черный бюстъ приходился чуть-чуть влѣво надъ его головой, и Гиллерсдону показалось, что его черное лицо тоже распустилось въ такую же широкую улыбку, какъ и бѣлое лицо оригинала.

-- Разскажите мнѣ всю исторію, пожалуйста!-- просилъ Джерманъ.

-- Нечего разсказывать,-- холодно отвѣчалъ Гиллерсдонъ.-- Въ ней нѣтъ ничего смѣшного и ничего трогательнаго. Я сдѣлалъ то, что и всякій здоровый молодой человѣкъ сдѣлалъ бы на моемъ мѣстѣ, видя слабаго старика въ опасности неминуемой смерти. Дѣло было въ Ниццѣ. Вы знаете, какую пустыню представляетъ тамъ собою станція желѣзной дороги, и пассажиру приходится гоняться, такъ сказать, за своимъ поѣздомъ. Дѣло было во время карнавала, въ сумеркахъ, и много пассажировъ, въ томъ числѣ и я, возвращались изъ Канна. Старикъ прибылъ съ другимъ поѣздомъ, ѣхавшимъ въ восточномъ направленіи, и пробирался на платформу, когда большущій паровозъ сталъ надвигаться на него. Хотя не на всѣхъ парахъ, но онъ шелъ настолько скоро, что страхъ парализировалъ старика, и онъ, вмѣсто того, чтобы сойти поскорѣе съ пути, остановился какъ вкопанный. Еще минута -- и желѣзное чудовище проѣхалось бы по немъ и раздавило бы его. Я успѣлъ только стащить его съ рельсъ передъ самой машиной, которая задѣла меня слегка за плечо. Я провелъ его на платформу. Никто почти не видѣлъ нашего приключенія. Со мной былъ пріятель на станціи, съ которымъ я завтракалъ въ отелѣ "Космополитъ", и который непремѣнно захотѣлъ проводить меня. Я коротко разсказалъ ему, что случилось, и поручилъ старика его попеченіямъ, а самъ бросился къ своему поѣэду, который чуть-чуть не уѣхалъ безъ меня.

-- И старый хрычъ даже не поблагодарилъ васъ?

-- Ни единымъ словомъ. Единственное, что онъ сказалъ, это спросилъ, гдѣ его зонтикъ, который выпалъ у него изъ рукъ въ то время, какъ я спасалъ его отъ смерти. Помнится, онъ, кажется, ворчалъ на то, что я не спасъ вмѣстѣ съ нимъ и его зонтика.

-- Онъ былъ англичанинъ, какъ вы думаете?

-- Навѣрное, англичанинъ. Французъ или итальянецъ былъ бы болтливъ, если не благодаренъ.

-- Можетъ быть, отъ потрясенія онъ лишился языка.

-- Однако спросилъ про зонтикъ.

-- Правда. Это очень дурно съ его стороны!-- смѣясь, сказалъ Джерминъ.-- Боюсь, что онъ просто неблагодарный старый песъ. И вы не разузнавали, кто онъ и кого вы спасли отъ смерти?

-- Я нисколько не интересовался его личностью.

-- Такъ! ну, а теперь поговоримъ о васъ и о вашемъ будущемъ. Вы знаете, что меня называютъ оракуломъ. Ну, вотъ я предвижу, что судьба ваша скоро измѣнится къ лучшему... и что, не говоря уже о томъ, какъ глупо искать добровольно смерти, когда ее все равно не минуешь,-- но въ вашемъ случаѣ это вдвое глупѣе, потому что вамъ стоитъ жить.

-- Вы говорите очень неопредѣленно и туманно. Въ какой формѣ ждетъ меня счастіе?

-- Я не выдаю себя за пророка. Я только проницательный человѣкъ. Я могу видѣть то, чего стоитъ человѣкъ, а не то, что съ ними произойдетъ. Но въ большинствѣ случаевъ характеръ обусловливаетъ судьбу человѣка, а потому мнѣ часто удавалось предвидѣть его судьбу.

-- Ну, а что же вы предвидите для меня?

-- Я бы охотнѣе вамъ этого не сказалъ.

-- Значитъ, предсказаніе не вполнѣ благопріятно.

-- Не вполнѣ. Характеръ человѣка, который въ двадцать-восемь лѣтъ отъ роду считаетъ самоубійство наилучшимъ выходомъ изъ затруднительныхъ обстоятельствъ, не обѣщаетъ много хорошаго. Я откровененъ, какъ видите.

-- Очень откровенны.

-- Не сердитесь!-- сказалъ со смѣхомъ Джерминъ.-- Я и себя не выдаю за героя, и еслибы мнѣ пришлось тяжко, то прибѣгнулъ бы тоже, пожалуй, въ пистолету или синильной кислотѣ. Но только такого рода идея указываетъ на характеръ слабый и вмѣстѣ съ тѣмъ эгоистичный. Человѣкъ, убивающій себя, уходитъ съ поля сраженія до срока и выказываетъ эгоистическое равнодушіе въ тѣмъ, кого оставляетъ по себѣ въ живыхъ, и для кого воспоминаніе объ его смерти будетъ вѣчнымъ страданіемъ.

-- Моя бѣдная мать!-- вздохнулъ Гиллерсдонъ, соглашаясь съ вѣрностью этихъ словъ.

-- Вы бы убили себя потому, что вамъ тяжело и вы несчастны, потому что вы растратили свои способности и лучшіе годы на безнадежную страсть. Ваши причины недостаточно сильны, и даже еслибы ваше присутствіе здѣсь не доказывало несостоятельность вашей затѣи, я думаю, что въ послѣднюю минуту ваша рука дрогнула бы, и вы... спросили бы себя: такъ ли безвыходно ваше положеніе. Такъ ли оно безвыходно?

-- Совсѣмъ безвыходно,-- откровенно отвѣчалъ Гиллерсдонъ подъ вліяніемъ выпитаго вина;-- я не вижу ни единаго луча надежды! Я прозѣвалъ всѣ случаи въ отличію; я загубилъ тѣ дарованія, какія у меня были, когда я вышелъ изъ университета. Я зависимъ въ денежномъ отношеніи отъ отца, который самъ съ трудомъ перебивается, и для котораго я бы долженъ былъ служить поддержкой, а не бременемъ. Я былъ -- и буду, пока живъ -- рабомъ женщины, которая требуетъ рабства и ничего не даетъ взамѣнъ, сердце и умъ которой, послѣ столькихъ лѣтъ короткаго знакомства, все еще для меня тайна, которая не хочетъ сознаться, что любитъ меня, но и не хочетъ отпустить на свободу.

-- М-съ Чампіонъ замѣчательно умная женщина,-- хладнокровно замѣтилъ Джерминъ,-- но въ тихомъ омутѣ черти водятся. Оставьте ее для другой женщины, и вы увидите, на что она способна. Если эта безнадежная любовь -- единственная ваша бѣда, то я не вижу никакой необходимости въ самоубійствѣ. Каждую минуту вы можете встрѣтить женщину, которая заставитъ васъ забыть Эдиту Чампіонъ.

-- Вы не имѣете права элбупотреблять именемъ м-съ Чампіонъ. Почему вы знаете, что она имѣетъ вліяніе на мою жизнь?

-- Я знаю только то, что знаетъ весь свѣтъ -- свѣтъ Майфера и Бельгревіи, Гайдъ-Парка и Соутъ-Кенсингтона, да еще то, что читаю на лицѣ этой дамы. Она -- опасная для васъ женщина, м-ръ Гиллерсдонъ: доказательство тому -- убитые даромъ годы, на которые вы жалуетесь. Но есть другія женщины, такія же красивыя, и любовь которыхъ не принесетъ съ собой такого унизительнаго рабства. Вы помните видѣніе, какое показываетъ Мефистофель Фаусту?

-- Гретхенъ за прялкой?

-- Гретхенъ за прялкой, кажется, только оперное измышленіе. Видѣніе, которое предстало Фаусту Гёте, было видѣніе отвлеченной красоты. Припомните,-- когда онъ встрѣчаетъ Гретхенъ не улицѣ, то не видитъ уже въ ней той чудесной красавицы, какую онъ видѣлъ въ зеркалѣ. Ему просто понравилась хорошенькая дѣвушка, скромно шедшая изъ церкви домой. Видѣніе могло быть Афродитой или Еленой, почемъ мы знаемъ! Ловкая штука во всякомъ случаѣ... Поглядите-ка вонъ тамъ на одно знакомое вамъ когда-то лицо, Гиллерсдонъ,-- на лицо дѣвушки, впавшей въ нищету, но красивой, какъ мечта художника, при чемъ, однако, красота ей ровно ни къ чему не служитъ. Взгляните на эту граціозную фигуру за швейной машиной, современной замѣстительницей прялки. Взгляните на меня, Гиллерсдонъ,-- повторилъ Джерминъ, устремляя на него холодные, спокойные голубые глаза, взглядъ которыхъ вдругъ какъ бы магически повліялъ на Гидлерсдона и повергъ его въ какое-то мечтательное состояніе:-- а теперь взгляните вонъ туда!

Онъ указалъ рукой на сосѣднюю комнату, гдѣ въ полусвѣтѣ Гиллерсдонъ увидѣлъ фигуру дѣвушки, сначала смутную, неопредѣленную, но затѣмъ совсѣмъ отчетливую. Лицо было обращено къ нему, но глаза на него не глядѣли; они глядѣли въ пространство, полные безнадежной меланхоліи, между тѣмъ какъ руки монотонно двигались взадъ и впередъ по столу швейной машины. Дѣвушка въ сѣренькомъ ситцевомъ платьѣ сидѣла за швейной машиной. Нѣчто въ ея фигурѣ и лицѣ показалось ему знакомымъ. Гдѣ и когда онъ видѣлъ это лицо? онъ не могъ припомнить. Хотя навѣрное не на картинѣ и не у статуи.

Джерминъ захохоталъ и бросилъ окурокъ сигары. Видѣніе немедленно исчезло.

-- Вотъ наша современная Гретхенъ,-- сказалъ онъ:-- бѣдная бѣлошвейка, трудящаяся съ утра до ночи, какъ негръ, изъ-за куска хлѣба, красивая какъ греческая богиня и настолько добродѣтельная, что предпочитаетъ нищету позору. Вотъ истинный типъ Гретхенъ девятнадцатаго столѣтія. Хотѣли бы вы быть ея Фаустомъ?

-- Я бы хотѣлъ обладать властью Фауста не для того, чтобы обмануть Гретхенъ, но чтобы составить свое счастіе!

-- А что вы считаете счастіемъ?-- спросилъ Джерминъ, закуривая новую сигару.

-- Богатство,-- живо отвѣчалъ Гиллерсдонъ:-- для человѣка, который жилъ подъ проклятіемъ бѣдности, который день за днемъ, часъ за часомъ, терзался мыслью, что онъ бѣднѣе другихъ людей -- можетъ быть только одно счастіе въ жизни: деньги и деньги. Начиная со школьной скамейки, я жилъ среди людей! болѣе богатыхъ, чѣмъ я. Въ университетѣ я попалъ въ затруднительное положеніе потому, что жилъ сверхъ средствъ. Отецъ давалъ мнѣ только двѣсти фунтовъ; я тратилъ триста и четыреста; хотя для отца это было расходомъ сверхъ силъ, но я казался нищимъ среди людей, тратившихъ тысячу. Меня отдали въ дорогую коллегію и требовали отъ меня экономіи; я долженъ былъ вращаться въ обществѣ людей высшаго свѣта и богатыхъ, но не долженъ былъ съ ними смѣшиваться. Къ несчастію, я оказался популярнымъ человѣкомъ и не могъ запереться отъ нихъ. Я страдалъ и терзался, но залѣзъ по уши въ долги и составилъ несчастіе своей семьи. Я поѣхалъ въ Лондонъ -- готовиться въ адвокатурѣ, тратился на обѣды, на гонораръ за ученье -- и не получилъ ни одного процесса. Я написалъ книгу; она произвела фуроръ, и временно я сталъ богатъ. Я думалъ, что нашелъ золотоносную руду, купилъ матери брилліантовыя серьги, въ которыхъ она не нуждалась, и послалъ отцу полное собраніе сочиненій Джереми Тэйлора, о которыхъ онъ мечталъ всю жизнь. Я влюбился въ красивую дѣвушку, которая отвѣчала мнѣ взаимностью; но ей не позволили выйти замужъ за человѣка, у котораго все состояніе заключалось въ его чернильницѣ. Она не была неутѣшна, и едва разстроилась наша помолвка -- вышла замужъ за человѣка настолько старше себя, что онъ могъ бы быть ея дѣдушкой, и такого богатаго, что сразу доставилъ ей блестящее положеніе въ обществѣ. Моя вторая книга, написанная въ тоскѣ отъ этой утраты, оказалась никуда негодной. У меня не хватило мужества написать третью. Съ тѣхъ поръ я жилъ, какъ и многіе молодые люди въ Лондонѣ, со дня на день, и пустота и безсодержательность моей жизни стали для меня нестерпимы. Удгвительно ли, что я пришелъ къ заключенію, что настоящая смерть предпочтительнѣе такому прозябанію!..

-- И вы думаете, что богатство дало бы вамъ новую жизнь, и она не была бы больше безцѣльной?

-- Богатство даетъ могущество. При богатствѣ и молодости ни одинъ человѣкъ не можетъ быть несчастливъ, если только не страдаетъ неизлечимымъ недугомъ. Богатый человѣкъ -- властелинъ вселенной.

-- Да, но пока онъ наслаждается властью, какую даетъ богатство, его жизнь проходить. Каждый день, проведенный въ наслажденіяхъ, каждая пламенная надежда, которая осуществляется, каждое прихотливое желаніе, которое выполнено -- все это гвозди, вколачиваемые въ его гробъ. Люди, которые живутъ долѣе всего -- это люди съ скромными средствами, не страдающіе отъ бѣдности, но и не забиваемые богатствомъ;-- люди, которыхъ темной и безвѣстной долей общество нисколько не интересуется -- ученые, мыслители, изобрѣтатели, о которыхъ общество часто узнаётъ впервые уже тогда, когда они умерли;-- люди, которые и мыслятъ, и мечтають, и разсуждаютъ, но не принимаютъ участія въ лихорадочной борьбѣ страстей. Помните ли вы романъ Бальзака: "Peau de chagrin"?

-- Не очень хорошо. То былъ одинъ изъ первыхъ французскихъ романовъ, прочитанныхъ мною; родъ сказки, сколько помнится.

-- Это скорѣе аллегорія, чѣмъ сказка. Молодой человѣкъ, наскучившій жизнью, какъ вы, близокъ въ самоубійству -- онъ рѣшилъ умереть, какъ это рѣшили вы сегодня,-- но, чтобы убитъ время между полуднемъ и полуночью, онъ входитъ въ лавку bric-à-brac и разглядываетъ всякія старыя и новыя диковинки. Здѣсь, въ числѣ сокровищъ искусства и реликвій угасшихъ цивилизацій, онъ встрѣчаетъ самое крупное чудо въ лицѣ самого торговца, человѣка, достигшаго столѣтняго возраста и довольнаго жизнью, безстрастной жизнью мыслителя. Человѣкъ этотъ показываетъ ему кусокъ пергамента, кожу дикаго осла, висящую въ стѣнѣ. Съ помощью этого талисмана онъ обѣщаетъ сдѣлать его богаче, могущественнѣе и славнѣе французскаго короля. "Читайте!" -- кричитъ онъ,-- и молодой человѣкъ читаетъ санскритскую надпись, золотыя слова которой такъ въѣлись въ самую кожу, что ихъ нельзя стереть никакимъ ножемъ. Переводъ санскритской надписи гласить такъ:

Владѣя мной, ты владѣешь всѣмъ.

Но твоя жизнь станетъ моей. Пожелай,

И всѣ твои желанія исполнятся.

Но соразмѣряй желанія

Съ жизнью. Съ каждымъ желаніемъ

Я сокращусь, какъ и

Твои дни. Хочешь

Имѣть меня,

Бери.

Эта надпись есть аллегорія жизни. Старикъ говоритъ юношѣ, что онъ многимъ предлагалъ этотъ талисманъ, но всѣ хотя и смѣялись надъ возможностью его вліянія на ихъ судьбу, однако отказывались испытать его невѣдомую силу. Но почему же самъ владѣлецъ не пытался провѣрить эту силу?-- Старикъ въ отвѣтъ излагаетъ свой взглядъ на жизнь.

-- А въ чемъ заключается этотъ взглядъ?

-- "Тайна человѣческой жизни заключена въ орѣховую скорлупу,-- говоритъ столѣтній старецъ.-- Дѣятельность и страсти изсушаютъ источники жизни. Хотѣть, дѣйствовать, страстно желать -- значитъ умирать. Съ каждымъ усиленнымъ противъ нормальнаго біеніемъ пульса, съ каждымъ сильнымъ порывомъ сердца, и лихорадочной дѣятельностью мозга, разгоряченнаго пылкими надежддами и противоположными желаніями, отрывается частица человѣческаго существа. Люди, которые живутъ такъ долго какъ я, это люди, у которыхъ страсти, желанія честолюбія и жажда власти совсѣмъ подавлены, люди спокойнаго и созерцательнаго темперамента, у которыхъ умъ господствуетъ надъ сердцемъ и чувствами, которымъ довольно разсуждать, знать, видѣть и понимать міръ, въ которомъ они живутъ". И старикъ былъ правъ. Долговѣчность не дается торопливымъ. Если хотите жить долго, берите темпомъ жизни largo, а не presto.

-- Кому нужно долголѣтіе!-- вскричалъ Гиллерсдонъ.-- Человѣку хочется жить, а не прозябать въ продолженіе ста лѣтъ на землѣ, не смѣя поднять головы къ небу, чтобы его не поразила молнія. Я бы желалъ пойти въ лавку bric-à-brac и найти тамъ peau de chagrin. Я бы охотно допустилъ сокращаться талисману ежедневно, еслибы сокращеніе это доставляло мнѣ всякій разъ часъ счастія или исполненіе желанія.

-- Что-жъ! вѣроятно, это единственная философія, пригодная для юнаго ума,-- замѣтилъ безпечно Джерминъ.-- Столѣтній старикъ, въ сущности совсѣмъ не жившій, хвастается долговѣчіемъ и утѣшаетъ себя мыслью, что его доля -- наилучшая; но прожить десять веселыхъ, безпечныхъ лѣтъ, вѣроятно, пріятнѣе, чѣмъ прозвать сто лѣтъ.

-- Безконечно пріятнѣе,-- подхватилъ Гиллерсдонъ съ лихорадочнымъ волненіемъ, и принялся ходить по комнатѣ, разглядывая статуэтки и бездѣлушки, бронзовые идолы, эмалевыя вазы и фигуры изъ рѣзной слоновой кости.

-- Можетъ быть, у васъ припрятанъ гдѣ-нибудь талисманъ,-- смѣясь, замѣтилъ онъ,-- позволяющій вамъ шутить надъ жизнью и смѣяться тогда, когда другіе плачутъ.

-- Нѣтъ, у меня нѣтъ талисмана. У меня есть только воля -- довольно сильная, чтобы побѣждать страсти,-- и проницательность, позволяющая разгадывать людей. Вы, человѣкъ съ сильно развитой челюстью, страстнымъ, требовательнымъ ego, созданы, чтобы страдать. Я созданъ, чтобы наслаждаться. Для меня жизнь, какъ сказали, шутка.

-- Тѣмъ же была она и для Гётевскаго чорта,-- отвѣчалъ Гиллерсдонъ.-- Я думаю, что въ вашей натурѣ есть нѣчто демоническое, и что у васъ, какъ и у Мефистофеля, нѣтъ ни сердца, ни совѣсти. Какъ бы то ни было, а я благодаренъ вамъ за то, что вы затащили меня сюда, развлекли, разсѣяли и дали иное направленіе мыслямъ, которыя были, сознаюсь, самаго мрачнаго свойства.

-- Не говорилъ ли я вамъ, что ужинъ и бутылка вина -- наилучшія для васъ совѣтники!-- воскликнулъ Джерминъ, смѣясь.

-- Но мрачныя мысли вернутся черезъ день или два, такъ какъ у васъ нѣтъ талисмана, чтобы наполнить мои карманы золотомъ, и вы не предлагаете даже купить у меня мою тѣнь. Я бы рискнулъ ходить безъ тѣни, какъ и Петръ Шлемаль, еслибы это могло доставить мнѣ груды золота.

-- Ахъ! всѣ эти старыя исторіи -- простыя аллегоріи, увѣряю васъ. Еслибы я сказалъ вамъ, что прочиталъ на вашемъ отуманенномъ лицѣ грядущую фортуну, то вы бы разсмѣялись надо мной. Все, о чемъ я васъ прошу, это вспомнить, что я задержалъ васъ на порогѣ смерти, когда фортуна прольетъ на васъ свои дары.

IV.

Крыши и колокольни большого города, башни и торговые склады вырѣзывались черными силуэтами на шафрановомъ небѣ, когда Джерардъ Гиллерсдонъ повернулся лицомъ къ западу свѣжимъ и спокойнымъ раннимъ утромъ. Онъ пилъ и говорилъ достаточно, чтобы возбудить себя и поднять свой духъ такъ, какъ еслибы жизнь для него обновилась и всѣ тревоги и заботы разсѣялись. Ничто такъ не разгоняетъ дневныя треволненія, какъ ночная оргія. Къ несчастію, дѣйствіе ея преходящее, и память вступаетъ въ свои права.

Въ это утро Джерардъ шелъ по пустыннымъ улицамъ такимъ легкимъ шагомъ, какъ будто бы жизнь его ничѣмъ не была омрачена. Въ этомъ настроеніи онъ относился и къ Джермину съ симпатіей, какъ къ человѣку необыкновенно умному и даровитому,-- человѣку, такъ или иначе остановившему его на краю пропасти, куда онъ готовъ былъ упасть.

-- "Быть или не быть?" -- бормоталъ онъ, замедляя шагъ:-- "быть или не быть?" Я былъ глупъ, когда думалъ, что выборъ для меня неизбѣженъ. Фаустъ подносилъ кубокъ съ ядомъ къ губамъ, когда воскресные колокола задержали его руку. И послѣ взрыва небесной радости, послѣ восторженнаго хора: "Христосъ воскресе", явился дьяволъ съ своей суетной мірской философіей и дарами богатства и власти. Хотѣлъ бы я знать, вліяніе неба или ада задержало мою руку?

Мысли его обратились въ дѣвушкѣ за швейной машиной. Онъ не былъ расположенъ вникать въ смыслъ видѣнія,-- было ли то одно изъ явленій гипнотизма, или же шарлатанскій фокусъ, произведенный механическими способами. То было знакомое ему лицо; лицо, видѣнное имъ когда-то, давно тому назадъ, онъ тщетно напрягалъ память: видѣніе носилось въ смутномъ туманѣ минувшаго дѣтства -- мечтой, напоминавшей лѣто и солнечные дни, лѣса и воды, тамъ далеко на западѣ, въ иномъ и давно позабытомъ среди туманнаго, закопченнаго сажей города, мірѣ.

Онъ прошелъ въ темный и душный корридоръ меблированныхъ комнатъ, отперевъ входную дверь ключомъ,-- привилегія, которою онъ не долго будетъ пользоваться, если только не удовлетворитъ требованій хозяина квартиры или не получитъ отъ него новой отсрочки. Но сегодня утромъ даже перспектива быть выгнаннымъ на улицу не особенно смущала его. На худой конецъ онъ уѣдетъ въ приходъ отца и схоронится въ зеленыхъ дубравахъ, среди знакомыхъ односельчанъ. А если онъ окажется банкротомъ и его имя будетъ пропечатано въ Газет ѣ, то какъ ни покажется это позорнымъ ректору и его женѣ, а все же не онъ первый, не онъ и послѣдній. Среди юныхъ отпрысковъ благородныхъ фамилій несостоятельность такая же обычная вещь, какъ и скарлатина, и даже почти такая же неизбѣжная, какъ корь.

Гостиная и прилегающая къ ней спальня показались дряннѣе обыкновеннаго при яркомъ утреннемъ свѣтѣ, послѣ роскошныхъ покоевъ Юстина Джермина. Мебель была недурна въ свое время: бронзовая кровать, зеркальный платяной шкафъ и туалетъ въ спальной и орѣховая мебель, обитая кретономъ въ гостиной, но все это обтрепалось и полиняло отъ употребленія, а хозяинъ, самъ по уши въ долгахъ, никогда не могъ собраться со средствами подновить обстановку.

Гиллерсдонъ усталъ, но сонъ бѣжалъ его глазъ, и онъ зналъ, что безполезно ложиться въ постель, пока мозгъ работаетъ съ энергіей сорока лошадиныхъ силъ, а въ вискахъ бьетъ молотомъ невральгическая боль. Онъ бросился въ кресло и закурилъ сигару, которую навязалъ ему Джерминъ при прощаніи, и лѣниво оглядѣлъ комнату.

На столѣ лежало нѣсколько писемъ, съ полдюжины,-- обычная, разумѣется, исторія. Счеты и угрожающія письма отъ малоизвѣстныхъ законовѣдовъ, призывающихъ его вниманіе на неуплаченные счета торговцевъ. Какъ ни привыкъ онъ къ такимъ посланіямъ, но видъ ихъ всегда былъ ему непріятенъ. Онъ не торопился распечатывать ихъ.

Онъ докурилъ сначала сигару и тогда уже принялся за свою корреспонденцію.

Первое письмо было отъ шляпнаго фабриканта -- почтительно-жалостливое. Второе -- отъ солиситора въ Блумбери, напоминавшее ему о неуплаченномъ трехлѣтнемъ счетѣ парикмахеру; третье и четвертое -- въ такомъ же родѣ.

Онъ вскрылъ пятое письмо, на конвертѣ котораго стоялъ штемпель "Линкольнъ-Иннъ-Фильдсъ", и которое плотностью бумаги и жирнымъ почеркомъ адреса говорило о респектабельности и значительности солиситора. Но, конечно, пѣсня была та же, только сыграна на лучшемъ инструментѣ...

Нѣтъ, чортъ возьми, пѣсня была совсѣмъ иная.

"190, Линкольнъ-Иннъ-Фильдсь, W. С. Іюля 17, 188...

"Сэръ, если вы тотъ самый м-ръ Джерардъ Гиллерсдонъ, который въ 1879 г. спасъ стараго джентльмена отъ надвигавшагося паровоза на станціи Ницца, то мы имѣемъ честь увѣдомить васъ, что нашъ покойный кліентъ, м-ръ Мильфордъ, банкиръ въ Лондонѣ, Марсели и Ниццѣ, завѣщалъ вамъ все свое имущество. Нашъ кліентъ былъ нѣсколько эксцентричнаго нрава человѣкъ, но мы не имѣемъ основанія сомнѣваться въ его правоспособности при составленіи завѣщанія и не опасаемся, чтобы кто-либо сталъ его оспаривать, такъ какъ у м-ра Мильфорда не было близкихъ родственниковъ.

"Мы будемъ рады васъ видѣть у себя, или у васъ, когда вамъ будетъ угодно.

"Съ истиннымъ почтеніемъ и пр. и пр.

"Крафтонъ и Кранберри",

Гиллерсдонъ повертѣлъ письмо въ рукахъ, точно ожидалъ, что оно превратится въ пепелъ, и вдругъ разразился хохотомъ, такимъ же громкимъ, хотя и не такимъ веселымъ, какъ демоническій смѣхъ Джермина.

-- Подвохъ!-- закричалъ онъ:-- ясный подвохъ оракула, гипнотиста или какъ тамъ его звать! И жестокая шутка -- поманить водой умирающаго отъ жажды путника; изощрять свою фантазію надъ погибающимъ человѣкомъ! Ну, да меня не такъ легко поймать. Хрычъ, котораго я спасъ въ Ниццѣ, не былъ богатымъ банкиромъ; это какой-то нищій, проигравшій послѣдній грошъ въ Монте-Карло.

Онъ поглядѣлъ на часы. Половина шестого. Много времени должно еще пройти, прежде чѣмъ ему можно будетъ убѣдиться въ существованіи или несуществованіи Крафтона и Кранберри и въ достовѣрности письма, лежавшаго у него на столѣ тамъ, гдѣ онъ его швырнулъ,-- весьма почтенное по внѣшности письмо, если только внѣшность что-нибудь значить.

"Не трудно ему было достать отъ клерка бланкъ фирмы",-- думалъ онъ,-- "Хотя это рискованная вещь для клерка, если только его не прогналъ уже хозяинъ. Но какъ могъ онъ знать?" -- размышлялъ Гиллерсдонъ. "Я разсказалъ ему послѣ полуночи о моемъ приключеніи въ Ниццѣ, а это письмо было отдано на почту въ десять часовъ вечера"...

Но возможно, что Джерминъ слышалъ про эту исторію отъ Динльберта Ватсона, пріятеля Гиллерсдона, бывшаго свидѣтелемъ того, какъ окончилось это приключеніе и какъ старикъ требовалъ своего зонтика. У Ватсона было обширное знакомство въ городѣ, и онъ могъ встрѣтиться съ Джерминомъ, который былъ знаменитостью дня и всюду бывалъ.

Джерардъ бросился одѣтый на кровать и частью тревожно дремалъ, частью просыпался и лежалъ съ полуоткрытыми глазами до половины девятаго, когда вошелъ его слуга Доддъ, принесъ ему чашку чая и приготовилъ ванну. Въ половинѣ десятаго онъ былъ уже одѣтъ и, выйдя на улицу, кликнулъ извозчика, который и доставилъ его въ Линкольнъ-Иннъ Фильдсъ, прежде чѣмъ пробило десять часовъ.

Контору, очевидно, только-что открыли -- и весьма внушительную, по внѣшности, контору. Пожилой клеркъ провелъ м-ра Гиллерсдона въ красивую пріемную, гдѣ разрѣзанные журналы и газеты были систематически разложены на массивномъ столѣ изъ краснаго дерева. Никто изъ принципаловъ еще не пріѣзжалъ изъ своихъ квартиръ въ Вестъ-Эндѣ.

Нетерпѣніе Джерарда не могло больше сдерживаться въ границахъ,

-- Извѣстно ли вамъ что-нибудь объ этомъ письмѣ?-- спросилъ онъ клерка, показывая ему распечатанное посланіе.

-- Еще бы, сэръ, когда я самъ его писалъ,-- отвѣчалъ сѣдой клеркъ.

-- Ради шутки, должно быть, чтобы угодить весельчаку моему пріятелю?-- сказалъ, кисло улыбаясь, Гиллерсдонъ.

-- Гг. Крафтонъ и Кранберри не позволяютъ себѣ подобныхъ шутокъ, сэръ,-- отвѣчалъ клеркъ съ достоинствомъ.-- Я написать это письмо подъ диктовку м-ра Крафтона, и если вы тотъ самый м-ръ Гиллерсдонъ, о которомъ идетъ рѣчь, то письмо это должно было бы доставить вамъ удовольствіе.

-- Оно и доставило бы мнѣ удовольствіе, еслибы я могъ отнестись къ нему серьезно.

-- Какъ вы можете подозрѣвать шутку въ такомъ важномъ дѣлѣ со стороны такой извѣстной и почтенной фирмы?

Гиллерсдонъ вздохнулъ нетерпѣливо и провелъ рукой по лбу съ смущеніемъ. Какъ могъ онъ быть увѣренъ, что вся эта сцена въ конторѣ солиситора, письмо въ его рукѣ, разговоръ съ пожилымъ клеркомъ -- не результатъ гипнотическаго состоянія, видѣніе такое же нереальное, какъ и дѣвушка за швейной машиной, которую онъ своими глазами видѣлъ прошлой ночью? Онъ стоялъ нерѣшительный, недовѣрчивый, молчаливый, между тѣмъ какъ клеркъ дожидался почтительно его приказаній.

Наружная дверь растворилась, пока онъ такъ стоялъ, и послышались размѣренные шаги въ сѣняхъ.

-- Вотъ м-ръ Крафтонъ,-- сказалъ клеркъ.-- Онъ можетъ убѣдить васъ, что это не шутка, сэръ.

Вошелъ м-ръ Крафтонъ, высокій, широкоплечій, внушительнаго вида и безукоризненно одѣтый для роли свѣтскаго человѣка, привычнаго къ обществу, но достойнаго полнаго довѣрія семейнаго повѣреннаго.

-- М-ръ Гиллерсдонъ, сэръ,-- сказалъ клеркъ.-- Онъ полагаетъ, что письмо, полученное имъ отъ нашей фирмы -- простая шутка.