Печальная повѣсть...
Эдмондъ Стенденъ положилъ пакетъ въ карманъ жилета и простился съ больной женщиной, дивясь материнскому самопожертвованію, которое даже на смертномъ одрѣ заставляло забывать о личныхъ страданіяхъ, при одной мысли объ опасности, какой подвергалась дочь.
Какъ ни безпокоила его судьба Сильвіи, однако Эдмондъ, прежде чѣмъ оставить "Бесѣдку", переговорилъ съ миссисъ Лэдламъ о покидаемой имъ безпомощной больной, обѣщаясь уплатить всѣ издержки, какія можетъ причинить ея болѣзнь, и вознаградить за заботливый уходъ. Миссисъ Лэдламъ, мягкосердечная женщина, плакала и обѣщала сдѣлать все отъ нея зависящее.
-- Мы переведемъ ее въ комнату м-ра Перріама. Тамъ ей будетъ лучше и будемъ заботливо ухаживать за ней, не правда ли, Клара?-- сказала миссисъ Лэдламъ, обращаясь къ своей разсудительной, одиннадцатилѣтней дочери.
-- Да, мам а, я готова все сдѣлать: она всегда казалась благовоспитанной и милой особой и не дѣлала никакихъ непріятностей.
-- Настоящая дама,-- прибавила миссисъ Лэдламъ:-- каждый могъ это видѣть.
Эдмондъ далъ другую пятифунтовую бумажку, какъ залогъ будущихъ благъ и оставилъ печальную "Бесѣдку", чтобы вернуться въ Лондонъ и въ Уиллоби-Крешентъ.
Ему пришлось идти пѣшкомъ назадъ въ Гагфильдъ, по незнакомой дорогѣ, въ сумерки и съ болѣе тяжелымъ сердцемъ, чѣмъ когда-либо: боль отъ измѣны Сильвіи, пережитая имъ два года тому назадъ, казалась легкой сравнительно съ мученіемъ, испытываемымъ имъ при мысли объ ея преступности.
Онъ прибылъ въ Уиллоби-Крешентъ поздно вечеромъ и здѣсь нашелъ м-ра Керью въ неописанномъ волпеніи. Весь домъ былъ въ смущеніи. Лэди Перріамъ исчезла, и никто не зналъ куда.
-- Что дѣлать?-- спросилъ м-ръ Керью растерянно: я ничего не знаю... меня держали въ потемкахъ... точно я нуль.
-- Она уѣхала, зная, что позоръ и безчестіе неизбѣжны, если она останется,-- сказалъ Эдмондъ, когда отецъ прекратилъ свои капризныя жалобы.-- Быть можетъ, это къ лучшему, что она уѣхала. Бѣгство было единственнымъ для нея исходомъ. Если она нашла вѣрное убѣжище, то я доволенъ, я, который любилъ ее такъ сильно.
Но затѣмъ мелькнула мысль о возможности другого исхода. Что, если она покинула этотъ домъ, въ припадкѣ отчаянія и безнадежности, чтобы искать спасенія въ смерти?
Эдмондъ разспросилъ Селину объ отъѣздѣ ея госпожи. Горничная ничего не могла сказать ему, кромѣ того, что лэди Перріамъ уѣхала, что она, должно быть, ушла изъ дома въ траурномъ платьѣ и ничего не взяла съ собой, кромѣ маленькаго кожанаго мѣшочка, единственнаго предмета, котораго не досчитывалась Селина въ уборной.
Это казалось плохо, но Эдмондъ не отчаявался.
-- У ней могли быть деньги въ мѣшкѣ, а съ деньгами можно все купить. Были ли у нея въ домѣ деньги?
-- Да, сэръ, я видѣла пачку бумажекъ въ ящикѣ съ драгоцѣнностями.
-- Принесите мнѣ его.
Ящикъ былъ принесенъ. Эдмондъ сломалъ замокъ и осмотрѣлъ ящикъ въ присутствіи Селины. Денегъ въ немъ не было, а также и брилліантовъ. Селина знала, что то и другое находилось въ ящикѣ въ прошлую ночь.
-- Слава Богу!-- вскричалъ Эдмондъ, когда онъ остался наединѣ съ м-ромъ Керью: -- она не думала о самоубійствѣ. Въ противномъ случаѣ не взяла бы съ собой денегъ и брилліантовъ.
-- Намъ нечего бояться самоубійства,-- возразилъ спокойно м-ръ Керью: -- самоубійство не въ модѣ въ моемъ семействѣ. Больше ничего не оставалось дѣлать. Она спаслась отъ преслѣдованія: у ней хватитъ средствъ для существованія на нѣкоторое время; она устроилась наилучшимъ образомъ.
"Я не могъ бы лучшаго присовѣтовать ей, будь я возлѣ нея", печально думалъ Эдмондъ. "Вотъ теперь мы по настоящему разлучены съ нею; ее ждетъ судьба скиталицы, а у меня разбита жизнь въ конецъ. Мать моя была пророкомъ, когда предсказывала мнѣ, что любовь къ Сильвіи Керью окажется роковой".
Его мать. Это имя напомнило ему про Гедингемъ, про домъ, двери котораго были для него заперты. Вотъ въ чемъ заключалось горчайшее униженіе. Вернуться назадъ... и сознаться, что онъ любилъ женщину недостойную.
"Нѣтъ, я не назову ее недостойной", говорилъ онъ самому себѣ: "какъ ни велико ея преступленіе, она совершила его, любя меня. Уста мои ее не осудятъ".
Онъ оставилъ Уиллоби-Крешентъ и отправился въ скучнѣйшее изъ всѣхъ жилищъ для горемыкъ... въ гостинницу. Здѣсь, послѣ поспѣшнаго и безвкуснаго обѣда,-- онъ еще ничего не ѣлъ съ девяти часовъ утра,-- онъ придвинулъ къ себѣ лампу и раскрылъ рукопись миссисъ Картеръ.
Было около полуночи: въ домѣ все было тихо, прислуга разбрелась по своимъ коморкамъ и отдыхала; во всемъ отелѣ не спалъ одинъ дежурный ночной сторожъ. М-ръ Стенденъ не боялся, что чтеніе его будетъ прервано,-- чтеніе, по всей вѣроятности, довольно мучительное.
Исповѣдь миссисъ Картеръ.
Я пишу эти строки съ сознаніемъ, что моя бѣдственная жизнь быстро подходитъ къ концу,-- пишу съ мыслью и опасеніемъ смерти, носящейся надо мной; пишу потому, что сознаю своимъ долгомъ оставить послѣ себя правдивую и искреннюю исповѣдь моего преступленія; хотя бы даже, поступая такимъ образомъ, я рисковала навлечь горе и стыдъ на ту, ради которой я совершила свое преступленіе и которую люблю и жалѣю больше жизни.
Я вѣрю, что для ея спокойствія въ здѣшней и въ будущей жизни лучше, чтобы истина обнаружилась. Первое страданіе будетъ легче второго... для нея лучше, чтобы ея проступокъ обнаружился, пока его возможно искупить, пока жива еще его жертва, чѣмъ позднѣе, когда жизнь его можетъ быть укорочена ея преступленіемъ и искупленіе станетъ невозможнымъ. Она скажетъ, быть можетъ, что единственнымъ наслѣдіемъ, завѣщаннымъ ей матерью, были позоръ и горе; но пусть она знаетъ, что послѣднія думы матери были полны нѣжности къ ней и что даже настоящая исповѣдь вызвана главнымъ образомъ желаніемъ успокоенія для ея души, этимъ единственнымъ желаніемъ ея несчастной матери.
Когда я впервые пріѣхала въ Перріамъ-Плэсъ, чтобы ухаживать за сэромъ Обри Перріамомъ, то перемѣна въ моей жизни была такъ велика, что я думала, что для меня начинается новая жизнь. Изъ глубочайшей нищеты, изъ самой жалкой обстановки, отъ непрерывной борьбы изъ-за куска хлѣба, отъ жизни, настоящія лишенія которой омрачались тѣнью будущаго, которое могло принести еще худшія испытанія, я вдругъ увидѣла себя окруженной комфортомъ и удобствами, роскошью, давно уже для меня незнакомою; всѣ мои потребности удовлетворялись безъ труда и безъ заботы съ моей стороны. Всѣмъ этимъ я была обязана лэди Перріамъ, моей благодѣтельницѣ, которая видѣла меня въ несчастій и состраданіе которой было возбуждено моей страшной нищетой... лэди Перріамъ, которая не знала, что предметъ ея состраданія ея несчастная мать!
Все, чего отъ меня требовали, взамѣнъ этого новаго и неожиданнаго счастія, было неусыпное попеченіе о больномъ. Это я добросовѣстно выполняла. Я могу смѣло сказать, что въ первый годъ моего пребыванія въ Перріамѣ, я ни на минуту не упускала изъ виду своихъ обязанностей. Я чувствовала къ своему паціенту сожалѣніе, переходившее почти въ привязанность. Онъ былъ безпокоенъ, капризенъ; ночи мои зачастую проходили безъ сна; дни были полны заботы, но бѣдственное положеніе его вызывало мое состраданіе и наукой моей жизни стало облегчать ему бремя его тягостнаго существованія.
У лэди Перріамъ родился сынъ, мой внукъ, и рожденіе его было новой для меня радостью. Самой драгоцѣнной наградой для меня было позволеніе побыть у колыбели ребенка, подержать его на рукахъ. Но этимъ счастіемъ я пользовалась лишь изрѣдка, съ разрѣшенія няньки.
Радость, испытанная мною при рожденіи этого дорогого дитяти, не была себялюбивой радостью. Я радовалась ради той, которая была для меня дороже всего, ради дочери, которой я не смѣла открыться, боясь, что она съ презрѣніемъ и ужасомъ отвернется отъ меня.
"Теперь", говорила я самой себѣ, "моя Сильвія будетъ счастлива. Если жизнь ея была до сихъ поръ безцѣльной и скучной въ этомъ мрачномъ, молчаливомъ, старомъ домѣ, управляемомъ мужемъ, за-живо умершимъ, то теперь все перемѣнится. Первенецъ-сынъ наполнитъ пустоту ея сердца, поглотитъ всѣ ея мысли, всѣ ея заботы, станетъ средоточіемъ всѣхъ ея надеждъ и радостей. Вотъ на что я надѣялась и во что вѣрила, и въ продолженіи нѣкотораго времени казалось, что надежды мои оправдаются. Пока новизна скрашивала появленіе ребенка, Сильвія была счастлива; но даже въ это время я видѣла съ глубокимъ горемъ, что радость, которую доставлялъ ей новорожденный сынъ, была скорѣе удовольствіемъ имѣть новую игрушку, чѣмъ глубокое материнское чувство. Мало-по-малу ей надоѣло его общество; она стала жаловаться, что онъ безпокоенъ, потеряла всякій интересъ къ нему и все болѣе и болѣе предоставляла его попеченіямъ няньки. Тогда я начала сокрушаться о моемъ бѣдномъ дитяти, ибо увидѣла, что единственное вліяніе, которое могло бы облагородить ея характеръ, сгладить его природные недостатки -- пропало. Я вспоминала свою собственную замужнюю жизнь и ея преступный конецъ. Припоминала, какъ недостатокъ материнской любви заставилъ меня покинуть малютку дочь... и утратить навѣки право на ея любовь и уваженіе.
Время шло и я видѣла, что Сильвія съ каждымъ днемъ становится все грустнѣе и грустнѣе. Жизнь тяготила ее. Если она приходила въ комнату больного и усаживалась у постели больного, то печальный, унылый видъ ея показывалъ, что она выполняетъ скучную обязанность. Даже сэръ Обри, не смотря на притупленіе всѣхъ его способностей, иногда замѣчалъ это.-- Ступай, Сильвія,-- говаривалъ, бывало, онъ:-- ступай и веселись вдали отъ твоего несчастнаго мужа. Къ чему ты приходишь въ эту скучную комнату? Мнѣ тяжело видѣть твое печальное лицо.
Однажды вечеромъ я вошла къ лэди Перріамъ позднѣе, чѣмъ обыкновенно, съ порученіемъ отъ сэра Обри. Я постучалась въ дверь уборной и, не получая отвѣта, рѣшилась отворить ее и войти. Она лежала на полу, голова ея была уткнута въ подушки дивана, вся поза доказывала крайнее отчаяніе, руки конвульсивно сжимали распущенные по плечамъ волосы, все тѣло содрогалось отъ рыданій. При видѣ ея горя я позабыла всякую осторожность. Я опустилась передъ ней на колѣни, подняла ея голову, положила къ себѣ на грудь, отерла слезы съ ея блѣдныхъ щекъ и поцѣловала ее съ страстной материнской любовью.
-- Сильвія,-- закричала я:-- Сильвія, мое дорогое дитя, что значитъ это тайное горе? Довѣрься мнѣ... я тебѣ не посторонняя, я мать тебѣ. Кому тебѣ довѣриться, какъ не мнѣ?
Прошло нѣсколько времени, прежде чѣмъ она отвѣтила мнѣ, прежде чѣмъ судорожныя рыданія затихли. Когда она мало-помалу успокоилась, я передала ей свою злополучную исторію кратко, не щадя самое себя. Она выслушала меня съ удивительнымъ спокойствіемъ; должно быть, собственное горе до того поглощало ее, что она не способна была испытывать удивленіе.
-- Если вы моя мать, то должны быть мнѣ преданы,-- сказала она наконецъ:-- помочь мнѣ и поддержать меня въ часъ бѣды.
-- Неужели ты думаешь, Сильвія, что я когда-нибудь снова покину тебя?-- отвѣчала я.-- Въ грѣшные дни моей молодости твой дѣтскій образъ ежечасно преслѣдовалъ меня. Угрызенія совѣсти за то зло, какое я тебѣ причинила, были злѣйшей пыткой изъ всего, что мнѣ доводилось терпѣть. Если небо дастъ мнѣ случай загладить мою вину передъ тобой, я не пропущу его.
-- Вы хотите сказать, что будете стоять за меня до тѣхъ поръ, пока дѣйствія мои будутъ безпорочны въ глазахъ Бога и людей,-- замѣтила Сильвія съ задумчивымъ взглядомъ;-- но еслибы я сошла съ праваго пути, еслибы я попросила васъ сдѣлать для меня такое дѣло, какое было бы связано съ опасностью или затрудненіями, остались ли бы вы мнѣ вѣрны въ такомъ случаѣ?
-- Да, Сильвія, еслибы совѣсть дозволила мнѣ это.
-- Совѣсть!-- вскричала моя дочь съ насмѣшкой:-- съ какихъ поръ у васъ завелась совѣсть?
-- Съ тѣхъ поръ, какъ я согрѣшила. Раскаяніе пробудило мою уснувшую совѣсть.
-- Хорошо, матушка,-- проговорила она небрежно:-- я не стану испытывать ваше мужество или вашу привязанность ко мнѣ. Чѣмъ могли бы вы мнѣ помочь? Ничѣмъ. Вы не властны облегчить бремя, давящее мои плечи.
-- Я не думаю, чтобы это было слишкомъ тяжелое бремя, Сильвія. У тебя есть все, что свѣтъ зоветъ благомъ.
-- Пусть свѣтъ судитъ за себя, а не за меня,-- вскричала она презрительно:-- я лишена того, что окрашиваетъ жизнь. Я утратила любовь единственнаго человѣка, котораго любила.
-- Ты вѣроятно рѣшилась обойтись безъ нея, когда согласилась выдти замужъ за сэра Обри Перріама?
-- О! я была сбита съ толку, ослѣплена, оглушена корыстолюбивыми аргументами моего отца; оскорблена презрительнымъ обращеніемъ миссисъ Стенденъ. Мнѣ казалось, что я отмщу ей, выйдя замужъ за человѣка, занимающаго болѣе высокое положеніе въ свѣтѣ, чѣмъ ея сынъ. Я забыла, что не могу жить безъ Эдмонда. Я не знала своего собственнаго сердца.... Я не знала даже, есть ли у меня сердце. Но я видѣла его сегодня. Я прошла мимо него на Гай-стритѣ въ Монкгемптонѣ и прочитала презрѣніе и сожалѣніе на его лицѣ и вернулась домой вернулась въ этотъ скучный, старый домъ несчастнѣе, чѣмъ когда-либо.
Я пыталась убѣдить ее въ преступности этихъ сожалѣній, въ безплодности ея горя, но безъ успѣха. Она передала мнѣ повѣсть своей любви и своего горя; разсказала мнѣ о своей кратковременной помолвкѣ съ м-ромъ Стенденомъ; о его мужествѣ, преданности, и о томъ, какъ она отплатила ему измѣной. Она смѣшивала себя съ грязью, и хотя я не могла не осуждать ея, но не могла и не сожалѣть о ней.
-- Есть ли какая надежда на спасеніе для меня?-- спросила она наконецъ, глядя на меня своими большими, блестящими глазами:-- сэръ Обри не можетъ долго прожить, при его безпомощномъ состояніи.
-- Не увлекайся этой преступной надеждой,-- отвѣчала я:-- м-ръ Стимпсонъ говорилъ мнѣ недѣлю тому назадъ, что здоровье сэра Обри удивительно какъ поправилось въ послѣдніе мѣсяцы, и что хотя полная ясность ума можетъ и никогда къ нему не вернуться, но онъ можетъ прожить до глубокой старости.
-- Какое бремя!-- вскричала она:-- бремя для него самого и бремя для меня! Итакъ, намъ суждено вести изъ года въ годъ все то же томительное, безцѣльное существованіе. Когда я выходила замужъ, я думала, что буду вести роскошную и веселую жизнь... я думала, что свѣтъ заставитъ меня позабыть о моей первой любви. Неужели вы думаете, что я была бы настолько безумна, чтобы согласиться вести такую жизнь, какъ моя, жизнь монастыря или тюрьмы? Я была въ сто разъ счастливѣе въ школьномъ домѣ. Еслибы я знала!... прибавила она съ глубокимъ вздохомъ.
Я убѣждала ее примириться съ своей жизнью и покорно выполнять свои обязанности. Я напоминала ей о тѣхъ преимуществахъ, какими она пользовалась въ жизни, и совѣтовала ей сравнить свою жизнь съ жалкимъ существованіемъ, какое ведутъ бѣдные люди.
-- Будь довольна, что мужъ твой остался живъ и что преданностью своей ты можешь доказать ему благодарность за любовь, которая возвела тебя изъ званія дочери сельскаго школьнаго учителя въ званіе хозяйки Перріамъ-Плэса,-- говорила я, взывая въ ея тщеславію, какъ въ послѣднему средству.-- Будь добра къ нему, пока это возможно. Здѣсь въ домѣ есть еще одно существо, къ которому ты не всегда добра, и который между тѣмъ скоро можетъ переселиться въ лучшій міръ.
-- Про кого вы говорите?-- спросила Сильвія съ любопытствомъ.
-- Про Мордреда Перріама. Онъ медленно угасаетъ съ того времени, какъ брата его разбилъ параличъ, онъ рѣдко жалуется и описываетъ свои болѣзненныя ощущенія такъ смутно и неопредѣленно, что трудно понять характеръ его болѣзни. Никто не обращаетъ на него вниманія. Онъ не играетъ здѣсь никакой роли.... онъ всегда остается въ тѣни. Я неоднократно говорила о немъ съ м-ромъ Стимпсономъ, но тотъ только пожимаетъ плечами и говоритъ, что м-ръ Перріамъ былъ всегда слабаго сложенія и что безъ всякой болѣзни угаснетъ въ одинъ прекрасный день, какъ свѣча.
-- И вы серьёзно думаете, что онъ умираетъ?-- спросила Сильвія полу-шопотомъ.
-- Я не говорю этого; но полагаю, что жизнь его держится на волоскѣ, который можетъ каждую минуту оборваться.
Сильвія умолкла и казалась погруженной въ глубокую думу.
-- Замѣтили ли вы сходство между сэромъ Обри и его братомъ?-- спросила она наконецъ.
-- Нельзя не замѣтить такого большого сходства.
-- Не находите ли вы, что въ послѣднее время сходство это еще увеличилось?
-- Замѣтнымъ образомъ.
-- И вѣдь теперь легко принять одного за другого?
-- Постороннему человѣку, можетъ быть; но не тому, кто хорошо знаетъ обоихъ братьевъ.
-- Но въ нѣкоторомъ разстояніи или же при особомъ освѣщеніи легко принять одного за другого?
-- Весьма легко.
Я дивилась вопросамъ, повидимому празднымъ и никуда не ведущимъ. Сильвія ничего больше не сказала объ этомъ предметѣ и отпустила меня, обѣщая побѣдить свою тоску и не думать больше объ Эдмондѣ Стенденѣ.
Въ теченіи недѣль шести жизнь въ Перріамѣ текла обычнымъ порядкомъ. Произошла только одна перемѣна, но весьма замѣтная: лэди Перріамъ стала гораздо внимательнѣе и добрѣе къ своему мужу. Она больше времени проводила въ его комнатѣ... Всегда сопровождала его въ прогулкахъ по террасѣ, читала ему, бесѣдовала съ нимъ, кротко переносила его ребяческіе капризы, словомъ -- казалась образцовой женой.
Въ своемъ безумномъ ослѣпленіи я гордилась этой перемѣной. Я думала, что мои слабыя увѣщанія произвели ее.
М-ръ Бэнъ уѣхалъ изъ Англіи и дня два спустя послѣ его отъѣзда, м-ръ Перріамъ, до тѣхъ поръ все еще бродившій по комнатамъ, слегъ окончательно въ постель, вслѣдствіе простуды. Я совѣтовала лэди Перріамъ призвать м-ра Стимпсона къ своему деверю, но она рѣшительно отказалась. "Вы лучшій докторъ для такой болѣзни, чѣмъ м-ръ Стимпсонъ", говорила она, "и вамъ слѣдуетъ ухаживать за м-ромъ Перріамомъ".
-- М-ръ Стимпсонъ примется пичкать его лекарствами и отниметъ послѣднія силы,-- толковала она,-- вы лучше вылечите его бульономъ и желе.
Я повиновалась, потому что болѣзнь казалась мнѣ совсѣмъ пустой. Но я не приняла въ соображеніе страшный упадокъ силъ у больного.
Онъ не лежалъ весь день въ постелѣ, но сиживалъ и дремалъ у огня въ креслѣ. Я хаживала въ его комнату и услуживала ему, какъ скоро могла оставить сэра Обри, который былъ весьма требовательнымъ больнымъ. М-ръ Перріамъ былъ воплощенное терпѣніе и съ благодарностью принималъ мои ухаживанія и постоянно благодарилъ меня своимъ слабымъ голосомъ за заботы.
Онъ попросилъ меня придвинуть поближе его кресло къ полкѣ съ книгами, стоявшей возлѣ камина. Онъ могъ, не вставая съ мѣста, доставать книги съ первой полки. Онъ былъ слишкомъ слабъ, чтобы читать, но его занимало перебирать книги, переворачивать страницы, прочитывая тамъ строку, здѣсь двѣ.
Онъ оставался въ этомъ положеніи въ теченіи двухъ дней, состояніе его не ухудшалось, и я не боялась худыхъ послѣдствій, не смотря на его слабость.
Поздно вечеромъ на второй день, я вышла изъ уборной лэди Перріамъ, чтобы принести Мордреду чашку бульона на ужинъ. Было между десятью и одиннадцатью часами; слуги всѣ улеглись спать, а Жанъ Чепленъ ушелъ раньше обыкновеннаго, жалуясь на подагру. У меня были всѣ основанія предполагать, что эта мнимая подагра служила ему предлогомъ для того, чтобы напиваться по ночамъ. Чепленъ давно уже почти не ходилъ за больнымъ сэромъ Обри. Онъ помогалъ ему одѣваться поутру, читалъ ему порою французскій романъ и иногда приходилъ въ десять часовъ вечера укладывать сэра Обри спать. Остальное время его не видать было въ комнатѣ больного. Все было тихо въ покояхъ сэра Обри, когда я оставила Сильвію, чтобы идти къ м-ру Перріаму. Баронетъ улегся раньше обыкновеннаго, въ угоду Геплену и мирно спалъ. Я прошла черезъ корридоръ, ведшій въ комнату м-ра Перріама. Онъ сидѣлъ въ креслѣ, въ той самой позѣ, въ какой я оставила его у камина, свѣтъ котораго падалъ прямо на его лицо. При первомъ взглядѣ на него я вскрикнула отъ страха и, поставивъ бульонъ на столъ, бросилась къ нему. Голова его покоилась на подушкѣ, которую я подложила ему подъ голову. Одна рука закинута была надъ головой, но безсильно повисла. Открытая книга лежала на подушкѣ возлѣ склоненной сѣдой головы. Мордредъ Перріамъ былъ мертвъ. Онъ умеръ по всей вѣроятности съ часъ тому назадъ. Всего лишь часъ, какъ я поправила его подушки и принесла ему его питье изъ вина, сильно разбавленнаго водой. Было ясно, что онъ приподнялся, чтобы достать эту книгу съ верхней полки, и что этого небольшого движенія было достаточно, чтобы порвать слабую нить его жизни.
Пока я стояла, глядя на него въ тягостномъ изумленіи, легкіе шаги послышались позади меня и, оглянувшись, я увидѣла лэди Перріамъ, остановившуюся по ту сторону камина и глядящую на неподвижную фигуру въ креслѣ.
-- Что случилось?-- спросила она.
-- М-ръ Перріамъ умеръ.
-- Нѣтъ, не м-ръ Перріамъ, сэръ Обри умеръ. М-ръ Перріамъ можетъ пережить его многими годами.
Никогда не слыхала я болѣе рѣшительнаго тона у ней, не видала болѣе рѣшимости на ея блѣдномъ лицѣ.
-- Что вы хотите сказать?-- спросила я.
-- Я хочу сказать, что пришло время помочь мнѣ и постоять за меня, какъ вы мнѣ это обѣщали. Я не требую отъ васъ ничего опаснаго. Я прошу васъ только помочь мнѣ и не выдавать меня. Сэръ Обри умеръ за-живо; что ему за дѣло, какое имя будетъ онъ носить въ своей живой могилѣ? Не все ли ему равно: будутъ ли его звать Мордредомъ или Обри? Въ качествѣ Мордреда, онъ будетъ видѣть всѣ свои желанія выполненными; за нимъ будетъ такой же заботливый уходъ, такой же комфортъ будетъ окружать его.
-- Что это за безуміе?-- воскликнула я: -- не можете же вы мечтать о томъ, чтобы подмѣнить этимъ трупомъ своего живого мужа?
-- Я это именно имѣю въ виду,-- отвѣчала она рѣшительно: -- этому старику, разбитому параличемъ, рѣшительно все равно, будетъ ли онъ номинальнымъ владѣльцемъ Перріама или нѣтъ, займетъ онъ одни комнаты или другія. Но для меня очень важно освободиться отъ ненавистныхъ цѣпей, приковывающихъ меня къ этому дому, и считаться вдовой сэра Обри, а не его женой.
Нечего повторять мои уговоры. Все, что мать можетъ сказать, чтобы отклонить своего ребенка отъ отчаяннаго и дурного поступка, было мною высказано съ страстными мольбами. Сильвія оставалась непреклонной и объявила мнѣ о своемъ твердомъ намѣреніи, если я откажусь помочь привести въ исполненіе ея низкій замыселъ, покончить съ собою въ ту же ночь. Жизнь ей опостылѣла и она не въ силахъ будетъ переносить ее, если лишится этой послѣдней надежды на освобожденіе.
Наконецъ, выбившись изъ силъ, я въ отчаяніи согласилась на поступокъ, отравившій мою жизнь горькимъ и безполезнымъ раскаяніемъ. Подъ покровомъ ночи, когда все въ домѣ было погружено въ сонъ, мы съ великимъ трудомъ перенесли сэра Обри на кушеткѣ изъ его комнаты въ комнату брата, протащивъ эту тяжелую кушетку черезъ весь корридоръ и стараясь при этомъ дѣлать какъ можно меньше шума, но все же шумя настолько, что шумъ этотъ могъ бы пробудить людей, которые бы спали наэтомъ концѣ дома. Судьба благопріятствовала преступленію моей дочери: лѣвый флигель дома былъ въ нашемъ полномъ распоряженіи и шумъ, производимый нами, никѣмъ не могъ быть услышанъ.
Леди Перріамъ дѣйствовала съ безграничнымъ хладнокровіемъ и энергіей. Пріемъ опіума, данный ею сэру Обри, помогъ намъ перенести его на новую квартиру; она все устроила и не упустила изъ виду никакихъ мелочей этого преступнаго дѣла.
Прежде чѣмъ разсвѣло, Мордредъ Перріамъ лежалъ на постели сэра Обри; тѣло его было убрано, волосы и борода причесаны такъ, чтобы увеличить его сходство съ баронетомъ, и это сходство было у мертваго гораздо сильнѣе, чѣмъ у живого.