5 октября.
Вот уж второй день, как я не хожу в школу из-за флюса. Только что позвоним по телефону моей самой лучшей подруге Файке. Я спросила у нее, что нового в школе и что объяснял Валерьян Петрович по химии. Оказывается, химик объясни закон сохранения вещества, и ребята делали опыты — взвешивали на точных весах пробирки с растворами.
— А кого вызывал математик? — спросила я у Файки.
— Он вызвал Жору Ганцевича, и тот блестяще засыпался по алгебре…
7 октября.
Все-таки очень нелегко писать почти каждый день дневник. Вот и сейчас, вместо чтобы пойти во двор и поиграть в волейбол, сиди и записывай все новости. Я боюсь, что это мне скоро надоест. Хотя Раиса Семеновна нам всегда говорит: «Если поставил перед собой какую-нибудь задачу, то не пугайся трудностей и честно доводи дело до конца».
А я давно уже решила закалять свой характер и развивать твердость. Поэтому я должна преодолеть лень и выполнять данное самой себе слово (насчет писания дневника). Чтобы не забывать об этом, я приколола над своим столиком бумажку с надписью: «Выполняй слово».
Когда я пропускаю хотя бы один день занятий, мне всегда кажется, что без меня в школе произошло что-нибудь особенное. И педагоги, наверное, объясняли столько нового, что за неделю не догонишь. Поэтому я пошла в школу пораньше, чтоб все как следует разузнать. Моросил мелкий осенний дождик, в нашей раздевалке горели лампы, в кафельных печках потрескивали дрова, и было очень уютно.
Я быстро разделась и побежала наверх. Коридор у нас очень уютный. Вдоль стен расставлены стулья, а на деревянных этажерках, которые мы сами делали в мастерской, много цветов. В каждом простенке висит какая-нибудь картина под стеклом.
В самом конце коридора у нас с Файкой есть любимый уголок, где мы сидим на переменках. В коридоре и увидела ребят из нашего класса: Файка, Вова Ложкин и Жора Ганцевич окружили Витю Астаховича, который им что-то громко рассказывал, размахивая руками.
— Астахович, нельзя ли тоном ниже, — сказала Лина Браславская, высунувшись из класса.
Я учусь с Линой Браславской с 4-го класса. Ее папа — технический директор завода, и Лина очень задается тем, что ее привозят в школу на машине. Раньше я ходила к Лине в гости на Фонтанку. Ей позволяют делать все, что она хочет. Ее мама говорит: «Это моя единственная дочурка, она родилась на Украине в тяжелом 21-м году, и я ей все прощаю…»
Вот чудачка. У нас многие девочки родились в 21-м и 22-м годах, и никто не делает из этого события. Может быть, поэтому Лина такая самолюбивая. Она любит во всем быть первой. Помогает только своим близким подругам.
Лина сейчас дружит с новенькой — Колесниковой. Рита Колесникова очень хорошенькая (самая красивая о нашем классе). Она находится под большим влиянием Лины.
Вообще нужно сказать, что в нашем классе есть ребята, которые не ладят между собой. Лина Браславская возглавляет тех ребят, которые хорошо учатся, но держатся гордо и заносчиво.
Я, Файка, Птицын, Мира Коган и другие стараемся и хорошо учиться и быть хорошими пионерами.
Мы с Файкой вошли в класс. Рита Колесникова и толстая Роза Иванова торопливо списывали задачу из тетрадки Лины Браславской. Мира Коган стояла у доски и, приподнявшись на цыпочках, писала спряжение глагола schlaten (она маленького роста и стоит на физкультуре самой последней).
— Лила! Карасиха! — закричала Мира. — Иди скорей к вожатому, он тебя искал!
Я подхватила Файку, и мы помчались разыскивать пионервожатого Ваню Кучеренко. Ваню мы нашли в красном уголке. Он сказал, что наш шеф, завод имени Ленина, прикрепил к школьной базе стрелкового инструктора-комсомольца. Ваня поручил мне составить список ребят и проследить, чтобы все аккуратно посещали занятия.
В эту минуту послышался звонок, и мы с Файкой побежали в класс.
Когда мы вошли в класс, то увидели странную картину: на шкафу, где хранятся учебные пособия, как раз под портретом Чарльза Дарвина, сидела, свесив ноги, Мира Коган; Колесникова дралась с Астаховичем, который отталкивал ее от шкафа, а Ложкин отпихивал Птицына и Иванову.
— Что случилось?! — закричали мы.
— Мира, почему ты сидишь на шкафу?
— Я только хотела стереть пыль с Дарвина, — захныкала Мира, — а они забрали стул, и я не могу слезть!
— Да ты с ума сошла! Сейчас немка войдет!
Файка кинулась в другой конец комнаты за стулом, но было уже поздно. В двери стояла немка Анна Урбановна. Драка сейчас же прекратилась, и все рассыпалась по местам. Немка вошла в класс и села за свой столик. Она была очень близорука и ничего не заметила.
— Ruhig, Kinder, ruhig! — сказала Анна Урбановна.
Она поднесла к глазам черепаховый лорнет и раскрыла журнал.
— Рихтер, lesen Sie, bitte, § 42.
Саша Рихтер встал и, щеголяя своим хорошим немецким произношением, прочитал § 42.
Но его никто не слушал. Мы все фыркали и смотрели на шкаф, где сидела Мира Коган с испуганным лицом.
Когда Рихтер кончил читать. Анна Урбановна опять поднесла к носу свой лорнет и вдруг сказала:
— Коган, lesen Sie, bitte…
Тут произошло то, что до сих пор вызывает во мне смех.
Не успела Анна Урбановна закрыть рот, как за ее спиной что-то загрохотало. Это Мира, услышав свою фамилию, не выдержала и сверзилась со шкафа.
— Откуда ты свалились? — спросила испуганная немка.
— Со шкафа, — пробормотала Коган под общий смех класса.
— Ruhig, Kinder, ruhig! Коган, я поговорю с тобой на перемене.
Файка не приготовила немецкий перевод и поэтому сидела, как на иголках. Чтобы быть незаметной, она низко наклонялась над учебником и старалась не дышать.
А я нисколько не боялась, потому что во время флюса хорошо выучила немецкий. Мне очень хотелось, чтоб Анна Урбановна меня вызвала. Я даже старалась ее загипнотизировать (смотрела прямо в переносицу), но ничего не вышло. Анна Урбановна спокойно сидела и не обращала на меня никакого внимания. Скоро она совсем окончила опрос и начала объяснять дальше.
— Лида, а здорово Коган бухнулась со шкафа, — зашептала Файка, которая теперь вздохнула свободней.
— А я думаю, что этот прыжок не пройдет ей даром.
И верно. Немка рассказала всю историю пионервожатому. Он вызвал Астаховича и Миру для переговоров. Ребята вернулись от него немного смущенные. Видно, досталось на орехи.
9 октября.
На первой странице своего дневника я поместила слова товарища Сталина, которые стоят на нашем школьном знамени.
«…Смелость и отвага — это только одна сторона героизма. Другая сторона — не менее важная — это умение…»
Я вписала эти слова, чтобы каждый раз они мне напоминали о том, как мало я еще знаю и как много мне надо учиться.
Например, я мало читаю. В этом году я дала себе слово прочитать всего М. Горького и Диккенса.
13 октября.
Сегодня я видела Матильду, когда бежала с Файкой в столовую занимать места. Придется написать здесь про Матильду все по порядку. Это длинная история.
Когда однажды мы сидели на общешкольном собрании, девочка на класс старше, Лиза Осокина, сказала:
— К нам поступил новенький. — И она показала нам черноглазого мальчика в теплой вязаной курточке.
Как-то раз Файке приснилось, будто этого новенького перевели в наш класс и будто его зовут Саша. Мы стали наводить справки.
Сперва мы обратились к нему самому. Поймав его на лестнице, мы заорали:
— Как тебя зовут?!
Он вытаращил глаза, но ничего не ответил. Тогда мы пошли к Лизе Осокиной. Она сказала, что его зовут Юра Троицкий.
Однажды я опоздала. Было скучно. Я ходила по школе и «дохла от тоски» (как сказала бы Файка). Я решила пойти на площадку перед чердаком. Когда я шла мимо физической лестницы, я перед дверьми увидела Юру Троицкого. Он стоял с очень печальным видом, опустив голову.
«Выгнали с урока», решила я и остановилась, думая — сказать что-нибудь или нет? Юра Троицкий медленно поднял голову. Лицо у него было печальное, но очень умное и хорошее. Он стоял, слегка горбясь.
— Тебя выгнали? — спросила я.
Троицкий не ответил.
«Определенно выгнали», решила я, и мне стало неловко, что я на него глазею. Я помчалась наверх. Потом я и Файка разговорились с Женькой Штауфом (староста 8-го класса). Он назвал Троицкого «Матильдой». Мы удивились и спросили, почему его так зовут.
Штауф ответил:
— Его прозвище — Матильда, а почему — я не знаю.
Мы пошли к Лизе Осокиной, та ответила, что у Троицкого была кошка Матильда. Тогда я решила, что Троицкий пай-мальчик, старательный ученик и маменькин сынок.
17 октября.
Вчера была у нас контрольная работа по геометрии. Я все повторила заранее и ничуточки не боялась; я решила задачу в 15 минут и подала первая. Потом подал Птицын. А бедная Иванова за целый час ничего не могла решить. Теперь я больше всего боюсь контрольной по алгебре. Файка решила свою задачу правильно, но позабыла сделать проверку и теперь все время «переживает».
20 октября.
Последний урок был Дмитрия Осиповича. Он принес контрольные по геометрии; я была уверена, что решила правильно задачу. И даже не посмотрела ответ для проверки. Самыми первыми получили письменные Мира и Файка. У них стоит «хор». Дмитрий Осипович раздает листки дальше. У Розы Ивановой, конечно, «плохо».
Моя тетрадь в голубой обложке лежала самая последняя. Наконец, звонок. Дмитрий Осипович протягивает мне тетрадь и говорит на весь класс:
— Такая почтенная личность, как Лида Карасева, — и «плохо».
Плохо?! Вот так-так. Этого я никак не ожидала… До контрольки мы с Фаиной не один раз доказывали теорему.
Что ж оказалось. Когда я сегодня заглянула в Киселева, я увидела, что задачу надо было делать совсем не так. Я упустила из виду, что когда описывают окружность вокруг прямоугольного треугольника, то гипотенуза всегда совпадает с диаметром. Задачка-то, оказывается, совсем пустяковая, и поэтому обидно до чортиков.
24 октября.
В 12 часов пришла Файка. Мы повторили по зоологии многоножек и принялись за историю. У нас должен быть опрос по Германии XII и XIII веков. Файка читала свой конспект, а я слушала. История — интересная наука, но, по правде сказать, зоологию я люблю гораздо больше, чем историю.
Файка читала очень быстро свой конспект, и у меня в голове путались все даты и названия.
«В 1162 году Милан сдался… Герцог Саксонский и Филипп Швабский… Папа хотел проклясть Фридриха II… Граф Люксембург захватил Богемию…»
Когда мы выучили историю, я включила радио, и мы начали танцовать вальс.
25 октября.
Сегодня у меня и у Птицына был горячий разговор с Линой Браславской. Она хорошо рисует, и в начале года мы выбрали ее в классную редколлегию. Но вот уже два месяца, а газета до сих пор не вышла из-за того, что Браславская никак не удосужится нарисовать заголовок.
Когда Птицын, как староста, сделал Лине замечание, она дерзко ответила:
— А зачем вы меня выбирали в редколлегию? Я ведь тогда предупредила, что у меня нет времени для общественной работы. Мое дело — хорошо учиться, а остальное меня не касается.
Я сказала Лине, что тот человек, который ничего не желает делать для коллектива, — черствый эгоист.
Браславская посмотрела на меня ненавидящими глазами. Теперь — мы враги.
26 октября.
Гриша Егоров — лучший ученик нашего класса. Мы прозвали его «гениалиссимус», что значит больше, чем гений.
В прошлом году он висел на доске отличников (т. е. не он, а его фамилия висела). Гриша необычайно длинный, хулой и нескладный. Он всегда носит бархатную блузу и брюки трубочкой. Он какой-то диковатый и неловкий. После звонка Егоров выскакивает в коридор и всю переменку стоит у стены, вытянувшись, точно на часах. Он ни с кем не дружит, но если у него спросить что-нибудь непонятное, он охотно объяснит. Егоров — лучший шахматист нашей школы, и он сам изучает три языка — немецкий, французский и английский.
Сегодня на перемене я была очень поражена. Наш «гениалиссимус», и вдруг разговаривает с Юрой Троицким.
О чем бы это он мог говорить с этим тихоней?
Я прошла мимо них и услышала, как Егоров сказал, размахивая своими длинными руками:
— Нет, нет, Ботвиннику в этой партии надо было употребить королевский гамбит…
Значит, Матильда не такой уж тупица, если с ним говорит о шахматах.
Вчера Файка решила позвонить к нему по телефону. Он выслушал ее внимательно и вежливо, а потом спросил:
— А кто это говорит?
Но Файка не знала, что ответить, и повесила трубку. Файка уверяет, что у него по телефону как раз такой голос, какой должен быть: очень аккуратный.
27 октября.
Сегодня я, наконец, собралась с духом и переговорила с Дмитрием Осиповичем. Я зашла на перемене в учебную часть. Там сидело много народу, но, к счастью, они не слышали нашего разговора. На диване сидели физкультурник, химик и труд.
Я отозвала Дмитрия Осиповича в уголок и попросила, чтобы он поскорее вызвал меня к доске. Я хочу исправить плохую отметку по геометрии.
— Конечно, я тебя вызову, — сказал Дмитрий Осипович. — Что ж это с тобой приключилось на контрольной работе? Такая почтенная личность и не смогла решить простой задачки…
— Спутала теорему, — пробормотала я и, покраснев, выскочила из учебной части.
На перемене я, Файка и Коган сидели в нашем любимом уголке, в коридоре за фикусом. Подошли Ложкин, Астахович, Егоров и Птицын. Мы болтали о том, о сем, а потом разговор перешел на дружбу. Ложкин, Астахович и Коля Птицын уверяли, что между девчонкой и мальчиком не может быть настоящей дружбы. Астахович говорил: девочка по своему характеру трусливей и слабее мальчика, и ему с ней неинтересно. Что ж это за друг, если от него нельзя ждать поддержки или помощи.
Конечно, можно пройтись вместе с девочкой в кино или погулять, но это, мол, не дружба, а просто так.
Птицын сказал, что он с этим вполне согласен; у девчонок на уме одни тряпки и бабские разговоры; поэтому у нас в школе нет ни одного мальчика, который бы по-настоящему дружил с девочкой, как с парнем. Есть, правда, несколько пар в старших классах, но всем известно, что они не дружат, а «неравно дышат» друг к дружке.
Я спорила с ними до хрипоты и доказывала, что мальчик с девочкой могут прекрасно дружить, и что девочка может оказать большую поддержку своему товарищу.
Файка спросила у молчавшего Гриши Егорова:
— Как твое мнение?
Он как-то странно на нее взглянул и сказал:
— Лида права. Мальчик и девочка могут дружить, но для этого нужно одно условие: смотреть на девочек, как на равных товарищей, а не свысока, как у нас бывает нередко.
28 октября.
После физкультуры Мира Коган сказала нее и Файке:
— Вижу, идет по лестнице Троицкий. На вестнице валяется бумажка. Проходит мимо Гога Вакулин из 8-го класса и говорит:
— Матильда, подними!
Тот идет спокойно дальше. Тогда Вакулин говорит:
— Ах, ты не хочешь? — и толкнул Матильду. А тот как ни в чем не бывало пошел дальше и даже не подумал дать сдачи.
Файка готова была убить Миру за это сообщение. А я ей сказала:
— Вот уж не ожидала! Значит, он не только лодырь, но еще вдобавок и трус. Я презираю мальчишек, которые так спокойно сносят оскорбления. Уж я бы показала этому Вакулину!..
Сегодня случилось событие, взволновавшее всю школу. На третьем уроке у нас было рисование. Перед звонком по партам начала гулять записка: «Сегодня на завтрак пироги с печёнкой». Наша столовая славится своими пирогами с печёнкой. Поэтому после звонка все ребята кинулись занимать очередь в кассу. Я была дежурной и осталась проветрить класс. Когда я вышла в коридор, я увидела возле кабинета директора большую толпу ребят; они, толкаясь, старались заглянуть в дверь.
— Что случилось? — спросила я у Розы Ивановой, которая, пыхтя и работая локтями, выбиралась из этой толкучки.
— Разве ты не знаешь? Наш Ганцевич и Троицкий из 8-го класса бежали по коридору и сбили с ног немку. Бедняга так грохнулась, что сразу не могла подняться. Сейчас она лежит на диване в директорской.
«Вот так Троицкий, — подумала я. — А еще говорили, что он тихоня».
В это время в коридоре показался Дмитрий Осипович. Он вел Ганцевича и Матильду.
Ганцевич, красный и растрепанный, с галстуком, сбившимся набок, твердил: «Это он толкнул немку…» Матильда шел молча.
Дмитрий Осипович ввел обоих мальчишек к директору и захлопнул дверь. Я, задумавшись, пошла в столовую. Встретила там Файку. Она мне говорит:
— Нет, нет, не верю, что Матильда мог сбить немку, где уж ему!
В столовой все только и говорили, что об этом происшествии. На следующем уроке должна была быть литература. Вместе с Раисой Семеновной пришел вожатый, и у нас состоялось внеочередное классное собрание. Говорили о грубости и плохой дисциплине.
Жора Ганцевич, только что вернувшийся от директора, сидел нахмуренный и усердно чинил свой карандаш.
— Ну, скажи, Ганцевич, куда это ты так мчался по коридору, опрокидывая на своем пути людей? — спросил вожатый.
Жора молчал.
— Он бежал за пирогами с печёнкой, — сказал Астахович.
Мы все засмеялись, и даже вожатый с Раисой Семеновной не могли удержаться от улыбки. Но через минуту, став серьезным, вожатый сказал:
— Мало того, что Ганцевич сбил с ног свою старую учительницу и, когда она упала, даже не подумал протянуть ей руку, мало этого: Жора еще и солгал, пытаясь свалить свою вину на другого. Жора все время утверждал, что Анну Урбановну толкнул Троицкий из 8-го класса, который бежал вместе с ним по коридору. Когда их обоих привели к директору, тут случайно выяснилась одна подробность: проходивший мимо Валерий Петрович видел, как все это произошло. Жора толкнул Анну Урбановну и помчался дальше. Троицкий помог подняться Анне Урбановне и кинулся догонять Ганцевича. Он задержал его в конце коридора. Тут между ними началась драка, и обоих отвели к директору. Так это было или не так, Ганцевич?
— Так, — пробормотал Жора.
— То-то же. Ну, сейчас у вас, ребята, урок литературы. Мы уж и так отняли 15 минут у Раисы Семеновны. Вопрос о Ганцевиче будет стоять на ближайшем общешкольном собрании.
С этими словами вожатый вышел.
— Видишь, — шепнула мне Файка, повидимому, очень довольная, — Матильда не виноват!
29 октября.
Произошло то, о чем я не могу вспомнить, без стыда.
На большой переменке я сразу после звонка помчалась в библиотеку. Вдруг меня нагнал Птицын и, хлопнув по плечу, крикнул:
— Ваша зелень, ни с места! (Мы теперь увлекаемся игрой в «Ваше зеленое», при которой всегда полагается иметь какой-нибудь зеленый предмет.)
Я показала Птицыну сосновую веточку, заколотую в гребенку, и пошла дальше. Я увидела, что из 8-го класса вышел Троицкий. Он прошел к последнему окошку, сел в уголок и развернул свой завтрак.
Иду дальше. Вдруг на лестнице встречаю странную процессию. Несколько мальчишек из 8-го класса (в том числе и Женька Штауф) окружили Вакулина, который держал над головой маленькую облезлую кошку, пойманную на дворе. Кошка мяукала, а мальчишки смеялись и орали: «Мы несем Матильду!»
За ними шла целая толпа малышей, которые пищали и кричали; когда они стали искать Троицкого, какая-то сила толкнула меня сказать: «Матильда сидит в верхнем коридоре».
Мальчишки бросились наверх, подкидывая мяукавшую кошку.
А я осталась одна на площадке.
30 октября.
Отвратительное настроение. Сегодня я даже не вычистила зубы. Дома на всех злюсь, хожу мрачная. Это все из-за истории с Матильдой. Перед моими глазами все время вертится площадка, где я видела его травлю. Вместо того, чтобы остановить глупую, злую игру, я сама приняла в ней участие. Стыдно об этом вспомнить. Хотя я и не уважаю Матильду и трусость, все же я должна как-нибудь загладить перед ним вину. Но как?
7 ноября.
Получила записку от Файки, она пишет:
«Лида! Последняя новость. Недавно мне звонила Рита Колесникова и просила, чтобы я и ты пришли к ней сегодня в 8 часов. У нее, кажется, день рождения или что-то в этом роде. Из наших девчонок будет еще только Лина Браславская, а из 8-го класса приглашены Штауф и… Матильда.
Приходи ко мне в 7 часов, мы пойдем вместе…»
1 ноября.
Попробую описать по порядку, как мы пошли в гости к Колесниковой и встретили там Матильду.
В половине седьмого я уже начала собираться, так мне хотелось поскорей пойти. Почему-то казалось, что сегодня удастся поговорить с Матильдой и загладить свою вину перед ним. Я во что бы то ни стало должна понять, почему он так сторонится ребят.
Файка за последнее время как-то охладела к Троицкому. А я, наоборот, много думаю о нем (после истории на лестнице).
Я надела синее шерстяное платье и поехала к Файке.
Спрашиваю у нее:
— А ничего, что мы без подарков?
— Ерунда. Во-первых, подарки — это буржуазный предрассудок, а, во-вторых, мы не виноваты, что Колесникова пригласила нас за полчаса до начала. Почему она не сказала ничего в школе, а позвонила по телефону?
— Она, наверно, до последней минуты все гадала, звать нас или не звать.
— А почему Рита позвала Матильду? Ведь она его совсем плохо знает.
— Она пригласила Штауфа, который живет с ней в одном доме, а Штауф заявил, что приведет Матильду.
— Идем, уже пора, — сказала я Файке.
— Погоди, я чувствую, что мы явимся самыми первыми!..
Тут я разозлилась и сказала, что если мы сейчас же не пойдем, то я ухожу обратно.
И вот мы с Файкой пришли на улицу Рубинштейна, поднялись по лестнице и вошли в квартиру № 18 (дверь была открыта).
Мы очутились в большой передней, заставленной сундуками и поломанными стульями. Из какой-то двери высунулась старушка.
— Вы к кому?
— Колесникова Рита здесь живет?
— Вторая дверь направо, — сказала старушка и сейчас же погасила свет.
Мы ощупью добрались до двери и постучались. Никто не отвечал. Где-то в темноте фыркала Файка. Не дождавшись ответа, мы вошли в комнату. Здесь никого не было, но из соседней комнаты слышался голос Колесниковой, она топала ногами и кому-то кричала сквозь слезы:
— Господи, какая я несчастная!.. Ну зачем ты меня родила?..
— Риточка, платье еще совсем новое, — говорил женский голос. (Не знаю, чей.)
— Какое мне дело? Раз ты меня родила, так изволь прилично одевать!..
Мы с Файкой переглянулись: — Ну и ну!..
Я громко закашляла, чтобы обратить на себя внимание. Вдруг выскочила Рита, одетая в свое синее бархатное платье, в котором она всегда приходит на школьные вечера. У нее было заплаканное лицо, но она трещала без умолку.
— Как хорошо, что вы пришли… А у меня неприятность: портниха не успела сшить новое платье… Раздевайтесь же… Скоро придет Лина и мальчики из 8-го, будем играть в почту… Еще должна прийти одна девочка Сарра из балетного кружка…
Пока Колесникова трещала, я рассматривала комнату. В этой комнате все имело какой-то полуразрушенный и закопченный вид. На стенке висел пыльный футляр от часов без механизма.
Мягкая мебель красивого розового дерева стояла с продранной шелковой обивкой, из которой высовывались пружины и клочья пакли. А посреди комнаты на табуретке возвышалась огромная пальма.
Вошла мамаша Колесниковой, зубная врачиха Магдалина Павловна. Познакомились. У нее красивое, но какое-то робкое лицо.
— Риточка, — сказала она, — зови гостей в столовую, там теплее.
Пошли во вторую комнату. Тут, наверно, раньше был зубоврачебный кабинет. Теперь Магдалина Павловна больных дома не принимает.
В стеклянном шкафчике для инструментов были навалены книги, в резиновой чашке, в которой зубные врачи растворяют гипс, насыпан горох. Во всех углах напиханы какие-то узлы и корзины, зубоврачебное кресло придвинуто к столу. Казалось, что хозяева только что приехали и не успели разобрать вещи.
— Вы простите за беспорядок, — сказала Магдалина Павловна. — Мне все некогда, а Риточку не заставишь прибрать…
— Больше мне делать нечего! — огрызнулась Рита.
Скоро пришла Браславская в красивом новом платье и девочка из балетного кружка Сарра.
Браславская разговаривала со мной ледяным тоном. Она очень самолюбива и не может простить, что я назвала ее эгоисткой. (Между прочим, тот разговор на нее подействовал: заголовок для газеты она нарисовала, хоть и очень небрежно.)
Мы решили играть в лото, но лишь только Колесникова раздала карты, как пришли мальчики. Первым вошел Женька Штауф, а вслед за ним Матильда. Матильда, как всегда, в темном костюмчике с белым воротником «апаш».
— Знакомьтесь, — сказала Колесникова.
— Честь имею! — скорчил гримасу Штауф и сейчас же чихнул (он славится своим чиханием на всю школу).
Матильда, слегка горбясь, стал подходить к нам и знакомиться. Он пожал мне руку и пробормотал что-то, похожее на «Юррирорицкий».
— Колесникова, ты, кажется, именинница? Поздравляю, — сказал Штауф и опять чихнул.
Колесникова сказала, что никакая она не именинница, а просто ей захотелось устроить вроде маленькой вечеринки.
Мы все чинно расселись вокруг стола и начали играть в лото. Файка выкрикивала. Цифры накрывали пуговицами. Матильда точно воды в рот набрал.
— Почему вы молчите? — сказала Сарра. — У вас ведь квартира…
Матильда покраснел и смешно вытаращил на нее глаза.
Лина Браславская все время проигрывала и поэтому предложила играть в почту.
Колесникова принесла бумагу и карандаши. Каждый из нас написал номер и приколол к груди. А Штауф послюнил свой номерок и налепил на лоб.
Я сразу же получила три записки:
«Лида, какая скука! Матильда молчит словно немой. Какой он дикий! Я в нем разочаровалась. Напиши мне что-нибудь. Фая. Эта Сарра очень много о себе воображает».
Вторая записка, вероятно, была от Сарры.
«Вы сегодня очень хорошенькая. К вам идет это платье. Я вас лю…
С тов. приветом Невидимка».
Третья записка:
«Если Вы не достигли 16-ти лет, то, пожалуйста, принесите мне стакан воды.
».
Я решила, что это написал Женька Штауф.
Я никому не ответила и начала сочинять записку Матильде. Долго ничего не могла придумать. Наконец написала:
«Юра! Мне захотелось с тобой познакомиться. Умеешь ли ты стрелять из винтовки? Я давно мечтаю получить значок юного ворошиловского стрелка. Значок ГТО у меня уже есть. С кем ты дружишь из своего класса? Отвечай сразу. № 5».
Потом я написала Женьке Штауфу: «Штауф, это ты написал про стакан воды? Ни капельки не остроумно. Слушай, меня заинтересовало, как учится Троицкий (Матильда). Напиши, пожалуйста, по каким он не успевает. № 5.»
Ответы были такие:
«Я давно знаю тебя и твою подругу. Это вы звонили мне по телефону. Я сразу так и подумал. Я ни с кем не дружу. Из винтовки стрелять не умею, но обязательно научусь. Троицкий Ю.»
«Чего что ты так заинтересовалась Матильдой? — писал Штауф. — Дело пахнет керосином? Учится он неважно. Если не подтянется, то останется на второй год, а ты будешь иметь счастье учиться с ним в одном классе. Он отстал по математике, физике, химии.
Штауф».
Вот так здорово! Ну, пусть я лопну, если я не узнаю, что мешает хорошо учиться такому серьезному мальчику. Если б я сама училась в восьмом классе, я бы с удовольствием помогла Матильде. Но я ведь только в седьмом, и все, что он проходит, для меня — китайская грамота.
Все сидели и писали друг другу записки, а я ломала себе голову.
…Вряд ли одноклассники помогут Матильде. Они над ним смеются, да он и сам говорит, что ни с кем не дружит.
А если сделать так: затащить Матильду к себе в гости и уговорить его подчиняться с Борисом. Борис чудно объясняет задачи.
После почты Сарра нацепила на себя белый платок и танцовала «умирающего лебедя».
Я следила за Матильдой. Он сидел в глубине комнаты о зубоврачебном кресле и, не обращая ни на кого внимании, читал какую-то книжку.
«Ему скучно, — подумала я, — он, наверно, скоро уйдет».
А Сарра все еще кружилась и махала руками, как крыльями, то сильнее, то слабее. Потом она упала на пол, очень ловко подвернув ногу. Лебедь умер.
Все захлопали и ладоши, а Штауф сказал, что этот танец надо было бы назвать иначе.
— Как? — спросили мы.
— Я бы назвал не «умирающий лебедь», а «издыхающая утка».
Мы начали хохотать, а Сарра очень обиделась и сказала, что мы ничего не понимаем в искусстве.
Я подошла к Матильде и спросила, что он читает. Он поднял глаза и сказал:
— Это сочинения Короленко. Знаешь, еще у него есть «Слепой музыкант».
— Знаю. Ты много читаешь?
— Очень. У моего отца была большая библиотека. В двух комнатах книжные полки стоили до потолка.
— А кто твой отец?
— Он геолог. Он сейчас работает на Камчатке. Я не видел его целый год.
— A у меня брат инженер. Он только недавно кончил институт. Знаешь, он всегда мне помогает решать задачи.
— Мне папа тоже помогал…
Тут я собралась с духом и сказала Матильде, чтоб он приходил ко мне в гости на Октябрьские праздники.
Он сказал, что не знает, будет ли у него время, но на всякий случай записал мой адрес.
2 ноября.
Готовимся к Октябрьским дням. Дела по горло, прямо продохнуть некогда. Я возвращаюсь из школы поздно вечером. Все три звена моего отряда соревнуются на лучшую успеваемость и подготовку к вечеру самодеятельности, который будет 8 ноября. В моем звене им. Пасионарии отстает одна Роза Иванова. В звене «Стахановец» двое отстающих: Астахович (только по немецкому) и Валя Дергач, у которой плохо по химии. В звене им. Дзержинского все ребята успевают, и я боюсь, что они выйдут победителями из соревнования.
К каждому из отстающих мы прикрепили сильного ученика для подгонки. Рихтер помогает Астаховичу, а Коля Птицын — Розе Ивановой и Вале Дергач.
Мне страшно хочется, чтобы наше звено по успеваемости было первым. Поэтому я каждый день перед звонком проверяю, как приготовила уроки Роза Иванова. Вчера, когда она отвечала химию, я сидела как на иголках. Птицын, всегда такой спокойный и выдержанный, тоже волновался. Ведь он немало потрудился, объясняя Ивановой химические формулы. К счастью, все сошло хорошо.
На вечере самодеятельности наш класс ставит инсценировки по стихотворению Маяковского «Блек энд уайт».
Негра Вилли очень хорошо играет Астахович. Я участвую в этой инсценировке только в коллективной декламации.
Я давно мечтаю сыграть какую-нибудь главную роль. Когда я дома и пробую представлять одна, у меня выходит неплохо.
Но стоит мне выйти на сцену, как у меня начинает заплетаться язык, и я не знаю, куда мне деть руки. Поэтому в драмкружке мне дают маленькие роли. Обидно, во что ж поделаешь.
5 ноября.
День начался плохо. На переменке я поспорила с Ритой.
— Рита, — сказала я, — когда мы с Файкой пришли к тебе в гости, мы случайно услышали, как ты грубо разговаривала со своей мамой и требовала новое платье. Стыдно пионерке быть такой грубой…
— Во-первых, это не твое дело, а, во-вторых, как вам не стыдно подслушивать! — закричала Рита.
— Мы не подслушивали. Ты так кричала, что было слышно на всю квартиру.
— Ты не имеешь права вмешиваться в мою семейную жизнь.
— Имею право, потому что я звеньевая, а ты пионерка моего звена.
— Так вот знай, если у меня не будет нового платья, — я не приду 8 ноября на вечер. Все нарядятся, а я опять должна щеголять в своем вытертом бархатном платье, которое намозолило всем глаза…
— Вот глупости! Во-первых, твое платье еще очень приличное, а, во-вторых, тебе все равно не перещеголять Браславскую. Помни, что ты ведь участвуешь в коллективной декламации, и если не придешь, то сорвешь нам постановку Маяковского.
Рита повернулась и ушла. Так мы с ней и не договорились. Ну, ничего. Все равно я это дело так не оставлю, и если не смогу подействовать на Риту сама, то поставлю вопрос на совете отряда.
9 ноября.
Вот и праздники прошли. Никогда я еще не проводила Октябрьские дни так интересно, как в этом году. 7-го у нас были в гостях испанцы, вчера у нас в школе был вечер, и вчера же ко мне приходил Матильда. Правда, его визит окончился очень печально.
Но попробую описать по порядку.
Утром в 11 часов я умывала Мишку в ванной, а он вырывался и пищал. Вдруг прибегает Варя и говорит:
— Там тебя спрашивает какой-то мальчик.
«Неужели Матильда так рано…» пронеслось у меня в мыслях, и, бросив мокрого Мишку, я кинулась бежать.
Действительно, в передней стоял Юра Троицкий и как-то растерянно улыбался.
— Знаешь, — сказал он, — я забежал на минутку, но если ты занята, то так и скажи…
И он покраснел от шеи и до самых ушей. Я тоже, кажется, покраснела и начала стаскивать с него пальто; в столовой Надюшка гладила свое платье. Я познакомила ее с Юрой и начала рассказывать про испанцев. Пока Надюшка была в комнате, все шло хорошо. Я трещала без умолку, а Юра слушал и разглядывал «Крокодил», лежавший на столе. Но стоило лишь Надюшке выйти из столовой, как у меня словно перехватило язык. Сижу, молчу, как тумба, заплетаю косички из бахромы на скатерти, а в голове нет ни единой мысли, кроме: «Ох, хоть бы он сразу не ушел…». А Юра тоже молчит, точно немой, — посмотрит на меня исподлобья и опять начинает в десятый раз перелистывать «Крокодил». На мое счастье, когда я уже заплетала одиннадцатую косичку, в столовую прибежал Мишка. Он принес старый галстук и сказал, что хочет прыгать. Мы с Юрой натянули галстук низко над полом, а Мишка принялся скакать через него. Удивительно, при Мишке ко мне снова вернулся дар слова. Я начала болтать разную чепуху. Но мысли были о том, что надо познакомить Юру с Борисом и завести разговор об алгебре и физике. Пока Юра возился с Мишкой, я быстренько побежала к Борису. Борис читал «Войну и мир».
— Борис, ты должен объяснить несколько задач одному моему знакомому мальчику… — сказала я.
— А ты сама объясни.
— Я не могу, потому что мы еще этого не проходили.
— Хорошо, только не сегодня. Сегодня праздник.
— Не только сегодня, но сию минуту! — закричала я. — Ты уж, Бобик, объясни, а я тебе за это заштопаю три пары носков. Только будь повежливей, потому что этот мальчик очень стесняется…
— Подумаешь, китайские церемонии. Ну ладно, веди его сюда… Посмотрю, что за фрукт.
Тогда я пошла в столовую и нашла на этажерке задачник Шапошникова и Вальцева для 8-х и 9-х классов (по этому задачнику когда-то занималась Надюшка). Потом я спросила Юру, что они сейчас проходят по алгебре. Он сказал, что извлечение корней и действия с дробями и что это чертовски трудная штука. — А хорошо ли ты это понимаешь? — спросила я как будто между прочим. Юра сперва не хотел отвечать, а потом признался, что он не совсем хорошо понимает. И он показал мне пример № 292, который им последний раз задавал Дмитрий Осипович. Вот этот № 292:
.
Тогда я решила пойти на хитрость.
— Знаешь, — сказала я, — наш Борис чудно объясняет самые трудные задачи. Спорю на американку, что если он объяснит этот пример, то даже я пойму, как его надо решать.
— Глупости! — сказал Матильда. — Тебе надо еще целый год учиться, чтоб понять…
Я это и сама хорошо знала, но нарочно заспорила, чтобы подзадорить. И тогда он сам сказал:
— Ну пойдем к твоему брату, и я посмотрю, что ты поймешь.
Пошли. Борис усадил Матильду за стол и начал объяснять примеры. Я стояла рядом и внимательно слушала, но, конечно, ничего не понимала. Тогда я перестала слушать и начала смотреть на Юру. Тот сидел, нахмурив свои темные брови, а Борис быстро писал на бумажке цифры и говорил:
— Теперь раскроем скобки… сократим подобные члены…
Я испугалась, что он слишком быстро объясняет; иногда Борис спрашивал:
— Понятно?
— Понятно, — говорил Юра. Но по тому, как он хмурился и по какому-то совсем особому выражению лица, и по тому, как он ерзал на стуле, я увидела, что он не совсем понимает, но ему стыдно в этом признаться. Борис, кажется, тоже это заметил и начал объяснять вторично, очень медленно, разжевывая каждое слово. Но по Юриному лицу было заметно, что он не слушает, а только и ждет как бы скорей уйти. Не знаю, может, он при мне смущался. Наконец Борис кончил, и Матильда, сказав, что ему пора уходить, пошел в переднюю одеваться. Я пошла его провожать. Надевая калоши. Юра сказал:
— Ну что, ведь проиграла американку?
Тут чорт меня дернул за язык, и я не смогла удержаться:
— Конечно, я не поняла, но зато и ты ничего не понял…
Сказав это, я испугалась, но было уже поздно. Матильда побледнел и вырвал у меня из рук свою шапку.
— Какое твое дело! — закричал он. — Что ты пристала ко мне с объяснениями! Пожалуйста, раз навсегда оставь меня в покое…
И он выскочил, хлопнув дверью, а я осталась стоять как вкопанная.
Что я наделала! Не успела познакомиться и уже нарвалась на ссору.
Мне было так обидно, что я чуть не заплакала.
Ведь я хотела помочь ему от чистого сердца, а вышло наоборот. И зачем я сказала Матильде, что он ничего не понял!
Поздно вечером.
Когда я утром описывала в дневнике нашу ссору с Матильдой, мне стало так грустно, что не захотелось дальше писать. Целый день ходила злая, расстроенная и ругалась с Варей из-за разных пустяков.
После обеда пришла Файка. Решили немного погулять и в семь часов пойти в школу на вечер.
Про Матильду я ничего не рассказала.
В семь часов мы вышли из дому. На лестнице нам повстречалась какая-то дама в сером пальто. Это была мамаша Колесниковой. Магдалина Павловна, которая сказала:
— Девочки, не была ли у вас Рита?
— Нет, не была.
— Ах, как эта девчонка меня волнует! Сегодня она плакала из-за того, что у нее нет нового платья. Но где я возьму на все денег?.. И вот она ушла в 12 часов, и ее до сих пор нет…