Никита Родионович занемог. Сильная боль в пояснице вынудила его лечь в кровать. Все хлопоты, которые обычно распределялись между обоими друзьями, теперь взял на себя один Андрей. Сегодня предстояло много дела. Прежде всего надо было сходить к Денису Макаровичу и согласовать с ним текст радиограммы на «большую землю», потом повидаться с Игнатом Нестеровичем и выяснить, в какое время он заступит на дежурство по пекарне, передать Леониду Изволину радиограмму, а Заломову и Повелко — кое-что из продуктов.
Грязнов любил такие дни. Обилие работы поглощало его целиком. Он забывал про еду, про отдых, про необходимость готовиться к занятиям. После операции в Рыбацком переулке он оживился и еще с большим рвением стал выполнять поручения группы.
Выслушав указания Ожогина, Андрей торопливо вышел из дому. Ему хотелось самостоятельно решить стоящие перед ним вопросы. При Никите Родионовиче, всегда внешне спокойном, не повышающем голоса, он чувствовал себя мальчишкой, школьником, робко высказывал свою точку зрения, иногда терялся, говорил не то, что следует. С первых же дней их совместного пребывания в городе, да, пожалуй, еще и раньше, — по пути в город, в лесу, — он ощущал на себе влияние Никиты Родионовича. Обычно Андрей считал невозможным не соглашаться с его доводами, не прислушиваться к его советам. Разбираясь в своих чувствах, Андрей не мог не признаться самому себе, что после сближения с Никитой Родионовичем он часто начинал смотреть на вещи глазами Ожогина. «И он всегда остается прав», — размышлял Андрей. Грязнов так увлекся своими мыслями, что не заметил, как его догнал Изволин.
— Сколько ни думай, пороха не выдумаешь, — приветливо улыбнулся старик. — Куда стопы направил?
— К вам, Денис Макарович. Радиограмму набросали...
— Так, так...
— А вы откуда в такую рань?
Денис Макарович подмигнул. Его дело стариковское, ревматизм донимает, сидеть не дает, вот он и прогуливается.
Андрей, конечно, не поверил этому. Он знал отлично, что Денис Макарович не из тех стариков, которые позволят себе чуть свет бесцельно бродить по городу Андрей ухмыльнулся, но промолчал.
У Изволиных на дверях висел замок. Денис Макарович, покряхтывая, нагнулся, пошарил рукой под плинтусом и извлек из щели ключ.
— А где же Пелагея Стратоновна и Игорек? — поинтересовался Андрей.
— Крутятся где-то... Волка ноги кормят, — неопределенно ответил Изволин.
С содержанием радиограммы Изволим согласился. В ней сообщалось о двух выявленных предателях.
— Игната сейчас дома нет, — предупредил Денис Макарович, — ты иди к Заболотько и обожди его.
— Хорошо, — ответил Андрей, — мне им, кстати, кое-что передать надо, — и он показал на сверток.
— Ты подробности насчет Варвары Карповны слышал? — спросил Изволин.
— Знаю только, что она едва выжила.
Денис Макарович был уверен, что она выздоровеет. К нему вчера заходил Трясучкин. Врачи сказали, что одна пуля у Варвары Карповны засела между ребер, ее оттуда вытащили уже, а другая прошла повыше колена, не задев кости. Отцу она сказала, что ничего не помнит и как все произошло — не знает, проснулась от выстрелов. Два раза был у нее начальник гестапо Гунке, подробно расспрашивал, велел поместить в отдельную палату. Не будь ранений, Трясучкина, очевидно, так и не выкрутилась бы. Гунке впивается в человека как клещ, не оторвешь. Он бы заставил ее говорить.
— А Родэ? Наповал? — спросил Грязнов.
— Наповал, — махнул рукой Денис Макарович. — Игнат влепил в него пять пуль. Та, которая попала Варваре между ребер, сквозь Родэ прошла...
В дом Заболотько Грязнова впустила сама Анна Васильевна, только что вернувшаяся из управы, после работы. Она вздохнула и покачала головой. Ребятам все весело. Вое гогочут — и маленькие, и старенький.
— А что же унывать, Анна Васильевна? От этого положение их не улучшится.
— Оно-то верно, — согласилась тихая женщина, — только кругом так много горя.
В просторной кухне на войлоке, расстеленном на полу, лежали Заломов, Повелко и Борис Заболотько. Дым от махорки стоял коромыслом. Старик, лежа на боку и опершись на локоть, попивал воду из большой эмалированной кружки.
— Эх вы, лежебоки, — с напускной строгостью сказал Грязнов, — с вами социализм скоро не построишь. все болтовней занимаетесь да хаханьками...
— Шегой-то? — отозвался Заломов, приложив руку к уху.
— Вот вам и «чегой-то». Бездельники, говорю, вы!
— Ладно уж! Нас Игнат поедом ест, говорит, даром хлеб переводим, а тут ты еще, — начал оправдываться за всех Заломов. — Это Димка разворковался, а мы и уши развесили.
— А Игнат Нестерович где?
Тризна, оказывается, еще не появлялся, но его ждали с минуты на минуту. Он обещал занести хлеба для «настоящих подпольщиков», как называл Заломов себя и Повелко.
Едва Грязнов опустился на войлок, как пришел Игнат Нестерович. Он развернул мешок и положил на стол две невысоких, похожих на кирпичи, свежеиспеченных буханки черного хлеба.
— А я с телеграммой, — сказал Андрей.
Тризна посмотрел на часы.
— Пойдем, — заторопился он, — у Леонида скоро сеанс.
Говорят в народе, что беда к беде тянется. Поговорка эта нашла свое подтверждение и в доме Тризны. Его единственный сын Вовка, в котором и жена и особенно сам Игнат Нестерович души не чаяли, заболел брюшняком и лежал сейчас в нетопленной комнате; Евгения Демьяновна готовилась снова стать матерью. За ее здоровье Тризна опасался. Евгения Демьяновна часто теряла сознание и подолгу не приходила в себя: сказывались голод, нужда и вечные волнения, вызываемые боязнью за мужа, шедшего на опасные предприятия.
Игнат Нестерович и Андрей стояли у постели больного Вовки. Малыш бредил. Его ввалившиеся щечки пылали жаром, глаза напряженно, но бессмысленно перебегали с одного предмета на другой. Вовка то и дело высвобождал из-под одеяла тоненькие, прозрачные ручонки, силился встать, но Игнат Нестерович любовно водворял его на место я укрывал до самой шеи.
— Спи, карапуз мой... Закрой глазки, родной, — необычно мягко просил сына Игнат Нестерович.
Мальчик опять сбрасывал одеяло, бормотал что-то про скворцов, жаловался на убежавшего из дома кота Жулика, просил пить...
Бледная, едва стоявшая на ногах Евгения Демьяновна поила его с ложечки кипяченой водой. В глазах матери была такая безысходная тоска, такое беспредельное горе, что впечатлительный Андрей едва сдерживал слезы.
— Завтра отнесу его к деду, — сказал Игнат Нестерович, — он у него один внучонок, любимый...
— А зачем к деду? — спросил Грязнов.
— Один выход. Жена ляжет в больницу, кто же с ним останется.
Дед, отец Евгении Демьяновны, шестидесятидвухлетний старик, разбитый параличом, жил недалеко от них в собственном домике. Тризна не раз упрашивал старика оставить домишко и перебраться к нему, но тот наотрез отказывался. «Тут моя подружка померла, — говорил он, — тут и я богу душу отдам.»
— Сможет ли он за Володей ухаживать? — заедал вопрос Грязнов.
— Какой тут уход! Хорошо, хоть тепло будет. А дать лекарство и покормить он, конечно, сможет. Старик он заботливый и по дому без посторонней помощи передвигается. Ну что же, полезем к Леониду, — вздохнув, предложил Игнат Нестерович. — Женя, пойди к калитке, посмотри...
Леонид Изволин несказанно обрадовался приходу Андрея он его уже давно не видел.
— Какой тебя ветер принес? — -крепко пожимая Грязнову руку, спросил Леонид.
— Соскучился по тебе.
— Врешь, — засмеялся молодой Изволин, — этим тебя сюда не затащишь.
— Дела, дела привели.
— Вот это другой разговор.
Андрей уселся на топчан Изволина, и взгляд его невольно остановился на уже отпечатанных и окаймленных аккуратной узенькой рамкой листовках.
«В Полесской области, — читал Андрей, — оккупанты полностью уничтожили населенные пункты: Шалаши, Юшки, Вулавки, Давыдовичи, Уболять, Зеленочь, Вязовцы. В Пинской области только в трех районах сожжено сорок три деревни и умерщвлено четыре тысячи стариков, женщин и детей. В селе Большие Милевичи фашисты убили восемьсот человек, в Лузигах — семьсот, в деревне Хворостово в церкви во время служения были сожжены все молящиеся вместе со священником».
— Это так и было? — прервав чтение, спросил Грязнов.
— Выходит, так, — серьезно сказал Леонид. — Сведения точные, и я их уже передал на «большую землю».
— А насчет освобождения Новгорода, Красного Села и Гатчины тебе известно?
— Ха! Да про это уже все куры в городе кудахчут, — улыбнулся Леонид. — Не знал бы я, не знал бы и ты.
— Ну, уж это не скажи, — возразил Грязнов, — я об этом узнал в тот же день, сидя в тоннеле.
— Я и забыл... Правильно, — согласился Изволин.
— Вот насчет второго фронта хочется что-нибудь пронюхать, да никак не удается. Будет он или не будет? Что там слышно в эфире?
У Леонида кожа на лбу собралась в морщинки.
— Дела обстоят так, что пока второй фронт заменяется свиной тушенкой. А скоро второй фронт нужен будет нам, как козе модельные туфли. Зачем думать с втором фронте, когда есть уже три фронта: один на передовой, второй — в советском тылу, трудовой, а третий — в тылу у врага. Как-нибудь одолеем Гитлера и без союзников.
— Нет сомнения...
Андрей вынул текст телеграммы и передал Леониду:
— В сегодняшний сеанс... Важные сведения...
Изволин быстро пробежал текст глазами и, присев к столику, начал зашифровывать
Андрей осмотрел погреб. Все было попрежнему, в нишах лежали взрывчатка, боеприпасы, капсюли, запальный шнур, на стене висели винтовка и автоматы. Только в углу он заметил что-то новое, — там стояли большие кумачевые флаги на длинных древках.
— Для чего это? — полюбопытствовал Андрей, обращаясь к Тризне, сидевшему рядом с ним.
Но ответа не последовало. Игнат Нестерович, упершись локтями в колени и положив голову на руки, казалось, дремал. Его большие, широко открытые глаза смотрели в одну точку; он о чем-то думал. Может быть, о сыне, мечущемся в жару, или о жене, подавленной нуждой и горем. «Совсем плох», — подумал Андрей и отвернулся.
В глубокой тишине слышалось только постукивание ключа передатчика. Уже двадцать минут работал Леонид. Он принял две телеграммы и передал одну.
— Все! — сказал он, наконец, и сбросил с головы наушники. — Теперь расшифруем, что говорит «большая земля».
Игнат Нестерович очнулся и обвел глазами погреб.
— Давай закурим, — предложил он Андрею.
Грязнов достал пачку немецких сигарет и подал их Тризне. Тот поморщился и брезгливо отвел их рукой.
— Ну их псу под хвост, — сказал он мрачно.
— Возьми кисет под подушкой, — рассмеялся Леонид. — Вот уж ничего немецкого терпеть не может...
Андрей достал кисет с самосадом и подал его Тризне. Тот скрутил большую цыгарку и уже хотел закурить, как вдруг раздался радостный возглас Леонида:
— Братцы! Товарищи!
Тризна и Грязнов насторожились и вопросительна посмотрели на Изволина.
— Это же праздник! Нестоящее торжество!
— Что такое? Читай! — резко сказал Игнат Нестерович.
— Без ведома «Грозного» расшифровываю военную тайну. Слушайте! «Грозному» точка По вашему представлению награждены двоеточие орденом Красного знамени — Тризна Игнат Нестерович, орденами Красной звезды — Повелко Дмитрий Федорович и Заломов Ефрем Власович точка. «Вольный» точка».
Игнат Нестерович встал, выпрямился во весь рост, сделал несколько шагов и неожиданно упал на топчан. Его большое тело вздрагивало. Он плакал, плакал громко, как плачут дети.
Леонид и Андрей перепугались. Изволин подбежал к другу, наклонился над ним.
— Игнат... родной... что с тобой?..
— Подожди, Леня... подожди. — Игнат Нестерович забился в кашле.
Приступ был тяжкий, мучительный. Бессонные ночи, напряженная работа окончательно измотали надломленный организм Игната Нестеровича. Из горла его вырывался хрип. Наконец, он поднялся, сел на постели и, судорожно глотнув воздух, облизал красные от крови тубы. Руки ею дрожали. Леонид и Андрей уселись по бакам. Игнат Нестерович с трудом перевел дух и обнял друзей.
Нет, это еще не конец. Нет, нет! В такой день умирать нельзя. Спасибо родине. Он любил ее больше жизни. Нет, сегодня нельзя умирать. Он встал, прошелся по погребу, встряхнулся и твердо спросил своим обычным тоном, что пишут во второй телеграмме.
— Сегодня в двадцать три часа наша авиация будет бомбить железнодорожный узел, — сказал Леонид. Он осторожно взял из рук Тризны цыгарку. — Дай-ка я за тебя в этот раз покурю, по случаю высокой награды.
Игнат Нестерович подарил Леонида долгим благодарным взглядом.
— Снеси телеграммы Денису Макаровичу, — сказал он Грязнову, — а я побуду дома...