Они пленительны и нежны,

Они изысканно-небрежны,

То гармонически размерны,

То соблазнительно неверны,

Всегда законченны и цельны,

Неизмеримо-нераздельны,

И завершенность линий их

Звучит, как полнопевный стих.

От грозных и огромных пифов

До тонких, выточенных скифов,

Амфоры, лекифи, фиалы,

Арибаллы и самый малый

Каликий, все — живое чудо:

В чертах разбитого сосуда,

Загадку смерти разреша,

Таится некая душа!

Как исхищренны их узоры,

Ласкающие сладко взоры:

В запутанности линий гнутых,

То разомкнутых, то сомкнутых,

Как много жизни претворенной,—

Пресыщенной и утомленной

Холодным строем красоты,

В исканьях новой остроты!

И вот, причудливо согнуты,

Выводят щупальцами спруты

По стенкам нежные спирали;

Плывут дельфины на бокале,

И безобразны и прекрасны;

И стебель, странно-сладострастный,—

Па что-то грешное намек,—

Сгибает девственный цветок.

На черном поле звезды — рдяны,

Горят, как маленькие раны,

А фон лазурный иль червленый

Взрезают черные фестоны;

Глазам и сладостно и больно,

И мысль прикована невольно

К созданиям чужой мечты,

Горящим светом красоты.

Глубокий мрак тысячелетий

Расходится при этом свете!

И пусть преданья мира — немы!

Как стих божественной поэмы,

Как вечно ценные алмазы,

Гласят раздробленные вазы,

Что их творец, хотя б на миг,

Все тайны вечности постиг!

1916–1917