ГЛАВА I.
Эгира совершилась; мы всѣ основали свое пребываніе въ старой башнѣ. Книги отца пріѣхали съ транспортомъ и спокойно расположились въ своемъ новомъ жилищѣ, наполнивъ покои, назначенные ихъ владѣльцу, включая спальню и двѣ другихъ комнаты. Утка тоже пріѣхала, подъ крыломъ миссиссъ Примминсъ, и помирилась съ садкомъ, у котораго отецъ нашелъ дорожку, вознаграждающую его за персиковую, въ особенности же съ тѣхъ поръ, какъ онъ познакомился съ разными почтенными карпами, которые позволяютъ ему кормить себя послѣ утки: отецъ естественно гордится этой привиллегіей (когда кто другой подходитъ, карпы сейчасъ разбѣгаются). Всѣ привиллегіи цѣнятся тѣмъ выше, чѣмъ исключительнѣе наслажденіе ими.
Съ той минуты, когда первый карпъ съѣлъ хлѣбъ, брошенный ему отцомъ, мистеръ Какстонъ рѣшилъ про себя, что столь довѣрчивая порода никогда не должна быть принесена въ жертву Церерѣ и Примминсъ. Но всѣ рыбы владѣній моего дяди находились въ непосредственномъ распоряженіи Протея Болта, а Болтъ не такой человѣкъ, чтобъ позволить карпамъ ѣсть хлѣбъ, не платя дани нуждамъ общины. Каковъ господинъ, таковъ и слуга. Онъ былъ болѣе Роландъ, нежели самъ Роландъ, въ своемъ уваженіи къ звучнымъ именамъ и древнимъ фамиліямъ, и на эту-то удочку отецъ мой поймалъ его съ такою ловкостію, что если бы Остинъ Какстонъ былъ рыболовомъ, онъ непремѣнно каждый день наполнялъ бы корзину свою по края, будь солнце или дождикъ.
-- Замѣтьте, Болтъ,-- сказалъ отецъ, начиная искусно,-- что эти рыбы, какъ ни глупы кажутся онѣ вамъ, способны къ силлогизмамъ; если онѣ увидятъ, что пропорціонально къ ихъ учтивости ко мнѣ вы будете уничтожать ихъ, онъ сведутъ свои разсчеты и откажутся отъ знакомства со мною. Человѣкъ животное менѣе силлогистическое, нежели многія твари, которыхъ вообще считаютъ низшими. Да, пусть одна изъ этихъ кипринидъ, съ своимъ тонкимъ чувствомъ логика, замѣтитъ, что когда ей подобныя поѣдятъ хлъба, та будутъ извлечены изъ ихъ элемента и исчезнутъ навсегда; тогда ломайте имъ хлѣбъ въ четыре фунта, они будутъ смѣяться вамъ въ глаза, но не подойдутъ. Если бы я былъ такъ логиченъ, какъ эти животныя, я бы никогда не проглотилъ той приманки.... Ну да Богъ съ ней. А возвращаясь къ кипринидамъ....
-- Какъ вы называете этихъ карповъ?-- спросилъ Болтъ.
-- Киприниды, семейство изъ рода желудочныхъ малакоптеригіевъ,-- отвѣчалъ мистеръ Какстонъ. Зубы у нихъ чрезвычайно-близко къ пищепріемному горлу, что и отличаетъ ихъ между прочимъ отъ рыбъ обыкновенныхъ и хищныхъ.
-- Сэръ,-- отвѣчалъ Болтъ, глядя на садокъ,-- если бъ я звалъ, что это семейство такой важности, я бы, конечно, обходился съ ними съ большимъ уваженіемъ.
-- Это семейство чрезвычайно древнее, Болтъ: оно основалось въ Англіи съ XIV столѣтія. Младшая линія расположилась въ одномъ изъ прудовъ петергофскаго сада (тамъ знаменитый дворецъ Петра Великаго, Императора, котораго весьма уважаетъ мой братъ за его военныя заслуги). Когда приходитъ часъ обѣда для русскихъ кипринидъ, ихъ извѣщаютъ объ этомъ колокольчикомъ. Стало-быть, вы видите, Болтъ, что было бы непростительно убивать членовъ такого достойнаго и почтеннаго семейства.
-- Сэръ,-- сказалъ Болтъ,-- я очень радъ, что вы мнѣ это сказали. Я догадывался и самъ, что карпы благородныя рыбы, такъ они робки и осторожны: таковы всѣ люди хорошей породы.
Отецъ улыбнулся и потеръ руки: онъ достигъ своей цѣли, и киприниды изъ рода малакоптеригіевъ съ этого времени сдѣлались такъ же священны въ глазахъ Болта, какъ кошки и ихневмоны въ глазахъ жрецовъ египетскихъ.
Бѣдный батюшка! съ какой искренней и непритворной философіей ты поддѣлывался къ наибольшей перемѣнѣ въ твоей тихой и беззаботной жизни, съ тѣхъ поръ, какъ она вышла изъ короткаго и жгучаго цикла страстей. Потерянъ былъ домъ твой, этотъ домъ, освященный для тебя столькими безвредными побѣдами духа, столькими нѣмыми исторіями сердца, ибо одинъ лишь ученый знаетъ, какая глубокая прелесть въ однообразіи, въ старыхъ привычкахъ, въ старыхъ дорожкахъ, въ правильномъ распредѣленіи мирнаго времени. Конечно, домъ можно замѣнить; сердце вездѣ строитъ домъ свой вокругъ себя, и старая башня вознаградитъ за потерю кирпичнаго дома, а дорожка у садка сдѣлается столько-же милой, сколько была мила тебѣ персиковая аллея. Но что замѣнитъ тебѣ свѣтлый сонъ твоего невиннаго честолюбія, это крыло ангела, которое пронеслось надъ тобою между восходомъ и закатомъ солнца твоихъ дней? Что замѣнитъ тебѣ Magnum Opus, твое большое сочиненіе, красивое и развѣсистое дерево, одинокое въ пустынѣ ландшафта, теперь вырванное съ корнями? Кислородъ отнятъ изъ воздуха твоей жизни. Сострадательные читатели, со смертію анти-издательскаго общества, кровообращеніе Большаго сочиненія остановилось, пульсъ пересталъ биться, полное сердце его замерло. Три тысячи экземпляровъ первыхъ семи листовъ in q°, съ безчисленными рисунками, анатомическими, архитектурными и графическими, изображавшими разные виды человѣческаго черепа, этого храма заблужденія, отъ Готентота до Грека; древніе памятники Циклоповъ и Пелазговъ; пирамиды и слѣды племенъ, чья рука проходила по этимъ стѣнамъ; виды мѣстностей для объясненія вліянія природы на обычаи, вѣрованія и философію людей, какъ напримѣръ, пустыни Халдеи, заставлявшія наблюдать теченіе звѣздъ; изображенія зодіака для объясненія таинствъ поклоненія символамъ; фантастическіе очерки земли непосредственно послѣ потопа, для разъясненія раннихъ суевѣрій первобытными силами природы; виды гористыхъ тѣснинъ Лакедемоніи, Спарта по сосѣдству съ безмолвными Амиктами,-- географическое указаніе на желѣзные обычаи воинственной колоніи (колоніи ультра-торіевъ среди шумныхъ и промышленныхъ демократій Эллады), въ противоположность съ морями, прибрежьемъ и губами Аттики и Іоніи, побуждавшимъ къ торговлѣ, морскимъ путешествіямъ и мѣнѣ. Отецъ мой хотѣлъ, чтобы въ этихъ рисункахъ карандашъ художника столько же освѣтилъ дѣтскій возрастъ земли и ея обитателей, сколько его ученое слово. Рисунки и печатные листы теперь остались въ мирѣ и пыли, сдружившись съ мракомъ и смертію, на могильныхъ полкахъ чердака, куда были препровождены эти лучи, не дошедшіе до своего назначенія, эти недоношенные міры. Прометей былъ связанъ, и огонь, который укралъ онъ съ небесъ, лежалъ безъ искры въ нѣдрахъ его скалъ. Такъ великолѣпна была форма, подъ которою дядя Джакъ и анти-издательское общество хотѣли выпустить эту выставку человѣческаго заблужденія, что каждый книгопродавецъ отворачивался отъ нея, ослѣпленный, какъ филинъ отъ дневнаго свѣта, какъ заблужденіе отъ Истины. Тщетно мы съ Скиллемъ, передъ отъѣздомъ изъ Лондона, приносили программу Большаго сочиненія къ самымъ богатымъ и самымъ смѣлымъ книгопродавцамъ-издателямъ. Издатель за издателемъ приходилъ въ ужасъ, какъ будто бы мы прикладывали имъ къ уху заряженный пистолетъ. Вся улица Paternoster-Row кричала: "Боже оборони!" Человѣческое заблужденіе не нашло ни одной жертвы, которая-бы согласилась на свой собственный счетъ издать два волюма in quarto съ перспективой еще двухъ другихъ; я надѣялся, что отецъ для блага человѣчества рѣшится рискнуть еще часть (и конечно не маловажную) оставшагося капитала, чтобъ окончить изданіе, столь прекрасно начатое. Но онъ былъ непреклоненъ. Никакія слова о человѣчествѣ и пользѣ не рожденныхъ еще поколѣній не могли подвинуть его и на инчь.
-- Вздоръ,-- говорилъ мистеръ Какстонъ рѣшительно; -- первая обязанность къ человѣчеству и потомству начинается съ собственнаго сына; разоривъ половину своего наслѣдства, я никакъ не намѣренъ издерживать другую на удовлетвореніе моего тщеславія: это истина. Человѣкъ долженъ искупить свою глупость. Я погрѣшилъ черезъ книгу; пусть книга и отвѣчаетъ за это. Пусть она лежитъ на полкахъ чердака, и когда-нибудь тотъ, кто пройдетъ мимо этого великолѣпнаго памятника человѣческаго заблужденія, станетъ мудрѣе и смирится.
По истинѣ, я не знаю, какъ отецъ могъ равнодушно смотрѣть на эти свѣжіе обломки отъ самаго себя, эти пласты формаціи Какстоновъ, лежавшіе одинъ на другомъ, какъ будто бы въ ожиданіи пытливаго генія какого-нибудь моральнаго Мурчиссона или Мантёлья. Что до меня, я никогда не могъ пройдти мимо мрачнаго кенотафа, не оказавъ себѣ: мужайся, Пизистратъ! вотъ для чего нужно жить тебѣ; трудись и богатѣй, и Большое сочиненіе узритъ свѣтъ Божій!
Между тѣмъ я бродилъ по окрестностямъ, знакомился съ фермерами и съ управляющимъ Тривеніона, человѣкомъ крайне-способнымъ и отличнымъ агрономомъ, научившимъ меня лучше узнать свойство земли дядиныхъ владѣній. Эти владѣнія занимали огромное пространство, которое теперь ничего не стоило. Но подобная же почва еще недавно была высушена самымъ простымъ способомъ, нынѣ извѣстнымъ въ Кумберландѣ, и, съ капиталомъ, торфяныя болота Роландовы сдѣлались-бы цѣнною собственностію. Но капиталъ, гдѣ его взять? Природа даетъ намъ все, кромѣ средствъ обратить ее въ торговую цѣнность или, какъ замѣчаетъ старикъ Плавтъ: "день, ночь, воду, солнце, и мѣсяцъ -- все это вы имѣете даромъ, а остальное...."