ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Въ октябрьскій день, послѣ обѣда, въ одной деревушкѣ валлійскаго графства, на постояломъ дворѣ, остановился какой-то пріѣзжій, который тотчасъ же послалъ просить къ себѣ мѣстнаго викарія, мистера Калеба Прайса. Викарій явился и узналъ въ пріѣзжемъ стараго своего университетскаго товарища, съ которымъ, впрочемъ, у него не было ничего общаго, кромѣ латинскихъ учебниковъ и воспоминаній школьной жизни, потому что пріѣзжій, сэръ Филиппъ Бофоръ, былъ дворянинъ и богачъ, а онъ, мистеръ Калебъ Прайсъ,-- бѣднякъ безъ роду и племени, который по окончаніи университетскаго курса получилъ самое плохое мѣсто, какое только можетъ получить человѣкъ безъ протекціи, и съ горемъ по-поламъ поддерживалъ свое одинокое существованіе скуднымъ доходомъ съ деревенскаго прихода.

-- У меня до васъ дѣло, мистеръ Прайсъ, сказалъ пріѣзжій послѣ взаимныхъ привѣтствій: я хочу жениться и вы должны обвѣнчать меня.

-- Гм! возразилъ викарій съ важностью: женидьба дѣло серіозное, и для вашего вѣнчанія здѣсь мѣсто довольно странное!

-- Согласенъ. Но и вы должны будете согласиться, когда выслушаете меня. Вы знаете, что дядя мой -- полный властелинъ своего огромнаго имѣнія. Если онъ узнаетъ, что я женюсь противъ его согласія, онъ можетъ разсердиться, лишить меня наслѣдства и все отдать брату. А я между-тѣмъ непремѣнно хочу жениться и притомъ совершенно противъ его желанія, на дочери ремесленника, на дѣвушкѣ, какой не съищете во всемъ свѣтѣ. Мы обвѣнчаемся какъ-можно секретнѣе. Если это будетъ обдѣлано здѣсь, въ вашей маленькой церкви, то, конечно, этого никто не узнаетъ.

-- Да вѣдь вы не имѣете позволенія жениться?

-- Нѣтъ; моя невѣста тоже еще не совершеннолѣтняя, и мы даже отъ ея отца скрываемъ нашъ бракъ. Здѣсь, въ деревенской церкви, вы можете по-тише пробормотать окличку, такъ, что никто изъ вашихъ прихожанъ не обратитъ вниманія на имена. Я для этого останусь здѣсь на мѣсяцъ. Потомъ пріѣдетъ моя невѣста, мы въ тотъ же день обвѣнчаемся и дѣло кончено.

-- Но, сэръ Филиппъ, любезный другъ и товарищъ, подумайте, на что вы рѣшаетесь!

-- Я уже все обдумалъ и нахожу, что все будетъ прекрасно. Намъ нужно двухъ свидѣтелей. Мой слуга будетъ однимъ, другаго пріискать предоставляю вамъ, только поищите такого, чтобъ былъ глупъ, тупъ и старъ до-нельзя,-- какого-нибудь допотопнаго, если можно.

-- Но....

-- Я ненавижу всѣ но. Если бъ мнѣ прошлось создавать языкъ, я ни за что не потерпѣлъ бы въ немъ такого негоднаго слова. Дѣло рѣшено. У васъ тутъ плохое мѣсто, мистеръ Калебъ. Въ помѣстьѣ моего дяди богатый приходъ; тамошній викарій,-- онъ же и приходскій учитель,--очень старъ. Когда я получу наслѣдство, это мѣсто будетъ ваше; мы будемъ сосѣдями и тогда вы тоже поищете себѣ доброй хозяйки. Одному вѣдь жить скучно. Разскажите-ка мнѣ про ваше житье-бытье, съ-тѣхъ-поръ какъ мы разстались въ университетѣ.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .. . . . .

Мѣсяцъ спустя, сэръ Филиппъ Бофоръ и миссъ Катерина Мортонъ были обвѣнчаны и уѣхали. Одинъ изъ свидѣтелей, слуга сэра Филиппа, получилъ пять сотъ фунтовъ стерлинговъ награды и отправился въ Остъ-Индію, наживать больше. Другой, старый и совершенно глухой церковный сторожъ, вскорѣ умеръ.

Три года спустя, сэръ Филиппъ писалъ къ мистеръ Прайсу, что можетъ наконецъ исполнить свое обѣщаніе и доставить ему хорошее, доходное мѣсто, но еще не у себя, а у одного изъ своихъ пріятелей. О себѣ онъ говорилъ только то, что совершенно счастливъ и безъ большаго нетерпѣнія ждетъ наслѣдства, да между прочимъ просилъ доставить, на случай надобности, свидѣтельство о бракѣ.

Это письмо застало мистера Прайса на смертномъ одрѣ. Предложеніе мѣста, конечно, не могло быть принято. Свидѣтельство, по просьбѣ больнаго, выправилъ и отослалъ по адрессу мистеръ Джонсъ, викарій сосѣдняго прихода, по-временамъ навѣщавшій товарища. Когда дѣлали выписку, церковная книга была принесена на квартиру викарія и тамъ осталась. По смерти мистера Калеба Прайса мѣсто его около полугоду оставалось не занятымъ и въ опустѣвшемъ, бѣдномъ жилищѣ его деревенскіе ребятишки играли въ прятки и, разумѣется, растормошили и разбросали весь старый хламъ, котораго некому было получать въ наслѣдство. Между прочимъ шалуны нашли церковную книгу и, смотря на нея со стороны чисто матеріальной, употребили на выдѣлку бумажныхъ змѣевъ.

-----

-- Отчего это папенька такъ долго не ѣдетъ?

-- Милый Филиппъ, его задержали дѣла, но онъ скоро будетъ здѣсь.... можетъ-быть, сегодня же.

-- Мнѣ хочется, чтобы онъ по-скорѣе увидѣлъ мои успѣхи.

-- Какіе же это успѣхи, Филиппъ? спросила мать съ улыбкой: ужъ вѣрно, не въ латыни: я ни разу не видѣла тебя за книгой, съ-тѣхъ-поръ какъ ты принудилъ меня отказать бѣдному Тодду.

-- Бѣдный! что за бѣдный? Онъ, просто, глупъ какъ столбъ и гнуситъ такъ скверно: гдѣ жъ ему знать по латыни!

-- Я думаю, что ты едва-ли когда-нибудь будешь знать столько, сколько онъ знаетъ, если отецъ не согласится послать тебя въ училище.

-- Что жъ, я охотно поѣду въ Итонъ. Папенька говоритъ, что это единственная школа, которую можно посѣщать джентльмену.

-- Филиппъ, ты очень гордъ!

-- Гордъ? Ты часто называешь меня гордымъ, маменька, а потомъ всё-таки цѣлуешь. Поцѣлуй же и теперь.

Дама привлекла сына къ себѣ на грудь, расправила пышныя, темныя его кудри и нѣжно поцѣловала сына въ лобъ, но взоръ ея отуманился грустью и, она, не замѣчая, что ее слушаютъ, проговорила со вздохомъ:

-- Не дай Богъ, чтобы моя уступчивость и преданность отцу повредила когда-нибудь дѣтямъ.

Мальчикъ нахмурился, но ничего не сказалъ. Въ это время вбѣжалъ другой мальчикъ, и взоръ матери, обратившись къ меньшому сыну, опять прояснился.

-- Маменька, маменька! вотъ письмо къ тебѣ! Я взялъ его у Джона.

Дама вскрикнула отъ радости и схватила письмо. Между-тѣмъ какъ она читала, младшій сынъ присѣлъ у ея ногъ и смотрѣлъ въ глаза матери, а старшій стоялъ всторонѣ опершись на свое ружье. Лицо его было задумчиво, даже мрачно.

Эти мальчики составляли рѣзкую противоположность другъ съ другомъ. Большому было лѣтъ пятнадцать, но онъ казался гораздо старше нетолько по росту, но и по повелительному, гордому выраженію смуглаго лица, осѣненнаго густыми, черными какъ смоль кудрями. Изящный темно-зеленый охотничій нарядъ, живописно надѣтая фуражка съ золотою кистью, и ружье, показывая наклонность къ опасной забавѣ, придавали ему еще болѣе мужественнаго характеру. Меньшой былъ по девятому году; его мягкія русыя кудри, нѣжный, но здоровый румянецъ полныхъ щекъ, большіе, голубые глаза, подвижныя и почти женскія черты составляли живой идеалъ истинно дѣтской красоты. Во всѣхъ частяхъ его наряда, отъ изящно вышитаго воротничка до красивыхъ сапожковъ, замѣтна была мелочная, взъисканная заботливость матери, которой любимое дитя служитъ игрушкой для препровожденія времени. Оба мальчика имѣли видъ существъ, которыхъ судьба бережно выводитъ на поприще жизни, окруженныхъ и избалованныхъ всѣми выгодами богатства и знатности, какъ-будто на землѣ нѣтъ терній для ихъ ногъ, и подъ небесами нѣтъ вѣтру, который бы могъ слишкомъ сурово коснуться ихъ молодыхъ щекъ. Мать ихъ нѣкогда была красавицей я хотя уже утратила первый цвѣтъ юности, однако жъ еще обладала прелестями, способными зажечь новую любовь,-- что, конечно, легче, чѣмъ поддержать старую. Оба мальчика, не походившіе другъ на друга, имѣли сходство съ матерью: у нея были всѣ черты младшаго и, вѣроятно, каждый, кто видѣлъ ее въ дѣвушкахъ, узналъ бы въ этомъ мальчикъ живое подобіе матери. Теперь однако жъ,-- особенно въ молчаніи или задумчивости,-- она имѣла выраженіе старшаго: нѣкогда румяныя и полныя щеки были блѣдны; особенный изгибъ линій рта и высокій лобъ были запечатлѣны нѣкоторою горделивостью и важностью, пріобрѣтенными опытомъ и годами. Кто могъ бы наблюдать за нею въ часы уединенія, тотъ замѣтилъ бы, что эта гордость была не чужда стыда и что задумчивая важность была тѣнь страстей, опасеній и скорби.

Но теперь, когда она читала столь знакомый и милый почеркъ, читала глазами, въ которыхъ свѣтилось ея сердце, на лицѣ выражались только радость и торжество; глаза сіяли, грудь быстро воздымалась; она въ восхищеніи нѣсколько разъ поцѣловала письмо. Потомъ, встрѣтивъ вопросительный, важный взглядъ старшаго сына, она обвила руками его шею и заплакала.

-- Что такое, маменька, милая маменька? поспѣшно спросилъ младшій сынъ, тѣснясь между матерью и братомъ.

-- Твой отецъ пріѣдетъ, сегодня.... сейчасъ.... и ты.... ты.... дитя мое.... Филиппъ!...

Рыданія заглушили ея рѣчь. Письмо, которое произвело такое впечатлѣніе, было слѣдующаго содержаніи:

"Милая Катя, послѣднее письмо мое уже приготовило тебя къ извѣстію, которое я теперь сообщаю. Моего бѣднаго дядя не стало. Хотя я въ послѣдніе годы мало видѣлся съ нимъ, однако жъ смерть его поразила меня довольно сильно. Впрочемъ, утѣшаюсь тѣмъ, что теперь по-крайней-мѣрѣ ничто мнѣ не мѣшаетъ отдать тебѣ полную справедливость. Я единственный наслѣдникъ огромнаго имѣнія. Я могу теперь предложить тебѣ, дорогая моя Катя, хотя позднее, однако же полное вознагражденіе за все, что ты претерпѣла за меня,-- святое свидѣтельство въ твоемъ ангельскомъ терпѣніи, постоянствѣ, безукоризненной любви и преданности. Я могу отдать нашимъ дѣтямъ принадлежащія имъ права. Поцѣлуй ихъ. Катя! поцѣлуй ихъ отъ меня тысячу разъ. Я пишу второпяхъ. Похороны только-что кончены, и пишу только для того, чтобы увѣдомить тебя о моемъ пріѣздѣ. Я буду уже близко, когда твои глаза будутъ пробѣгать по этимъ строчкамъ.... твои милые глаза, которые, несмотря на всѣ слезы, пролитыя изъ-за моихъ глупостей, никогда не утрачивали выраженія доброты и любви.

Твой какъ и всегда, Филиппъ Бофоръ.

Филиппъ Бофоръ былъ человѣкъ, какихъ много въ его кругу,-- добрый, великодушный, легкомысленный и безпечный, съ несравненно лучшими чувствами нежели правилами. Отъ отца Филиппъ имѣлъ очень небольшое наслѣдство, котораго три четверти были уже въ рукахъ жидовъ и ростовщиковъ, прежде нежели онъ дожилъ до двадцати пяти лѣтъ, но онъ ожидалъ большаго богатства и получалъ покуда очень хорошее содержаніе отъ дяди, стараго холостяка, который изъ придворнаго куртизана сдѣлался мизантропомъ, холоднымъ, хитрымъ, проницательнымъ, злымъ и властолюбивымъ. Этотъ дядя зналъ, что Филиппъ увезъ дочь ремесленника и жилъ съ нею въ своемъ имѣніи, гдѣ, какъ любитель охоты, проводилъ большую часть года. Старикъ за это не сердился на племянника; онъ даже былъ очень доволенъ, когда увидѣлъ, что, подъ вліяніемъ своей подруги, молодой человѣкъ бросилъ игру, мотовство, всѣ модные пороки своего возраста и своего общества и изъ разгульнаго повѣсы сдѣлался человѣкомъ солиднымъ, степеннымъ. Но жениться на бѣдной мѣщанкѣ старикъ ни за что бы ему не позволилъ и потому законность ихъ союза осталась для него тайною, какъ была и для всѣхъ въ обществѣ. "Если, говаривалъ онъ, мрачно взглядывая на Филиппа, если джентльменъ вздумаетъ опозорить своихъ предковъ введеніемъ въ семью такой жены, которую родная сестра его не можетъ не краснѣя принятъ у себя въ домѣ, то пустъ онъ лучше самъ сойдетъ въ ея классъ. Если бъ у меня былъ сынъ, который бы рѣшился вступитъ въ такой бракъ, я скорѣе отдалъ бы имѣніе своему лакею, чѣмъ ему. Ты понимаешъ меня, Филиппъ?"

Филиппъ понималъ очень хорошо. Онъ любилъ жену, любилъ страстно, но отказаться отъ имѣнія не могъ и не хотѣлъ. Катерина, изъ любви къ нему и къ дѣтямъ, переносила стыдъ, страдала тайно, но терпѣливо ждала и надѣялась на лучшую пору. Въ послѣднее время однако жъ эти надежды стали нѣсколько сомнительными. Катерину тревожило безпокойство и опасеніе за будущность дѣтей, потому что богатство, изъ-за котораго она и дѣти тоже столько лѣтъ носили передъ лицомъ общества постыдное имя, это богатство могло достаться другому. Меньшой братъ Филиппа, Робертъ Бофоръ, совершенная противоположность его, человѣкъ пронырливый, честолюбивый, съ улыбкою на лицѣ и со льдомъ въ сердцѣ, былъ въ послѣднее время неотходно около дяди, и, казалось, успѣлъ вкрасться къ нему въ довѣренность и пріобрѣсть его благосклонность. Но когда старикъ опасно захворалъ, Филиппъ былъ призванъ къ его одру. Робертъ былъ тутъ же. За часъ до смерти, старикъ оборотился въ постелѣ и, взглянувъ на того и на другаго племянника, сказалъ:

-- Филиппъ, ты повѣса, но джентльменъ, а ты, Робертъ, осторожный, трезвый, очень порядочный человѣкъ. Жаль, что ты не купецъ: ты нажилъ бы себѣ состояніе. Наслѣдства ты не получишь, хотя и ожидаешь.... я вижу тебя насквозь! Филиппъ, берегись брата. Теперь пошлите мнѣ священника.

Старикъ умеръ; духовную вскрыли и Филиппъ получилъ въ наслѣдство двадцать тысячъ фунтовъ стерлинговъ годоваго доходу, а Робертъ -- брилліантовый перстень, золотые часы съ репетиціей, пятъ тысячъ фунтовъ деньгами и рѣдкую коллекцію змѣй въ спиртовыхъ стклянкахъ.

-----

-- Вотъ, Робертъ, вотъ мои новыя конюшни! Клянусь Юпитеромъ, лучше ихъ не найдешь во всѣхъ трехъ соединенныхъ королевствахъ.

-- Да, великолѣпное зданіе. А это вашъ домъ?

-- Да; не правда ли, хорошъ? Это ужъ построено по распоряженію Кати. Ея вкусу и умѣнью я обязанъ всѣми удобствами и всѣмъ изяществомъ этого дому. Милая Катя! Ахъ, братецъ, вы не знаете, какая это чудесная женщина!

Разговоръ этотъ происходилъ между двумя братьями Бофоръ, въ бричкѣ, которая въ это время подъѣзжала къ Филипповой дачѣ Фернсидъ-Коттеджъ. Съ ними сидѣлъ семнадцати-лѣтній сынъ Роберта, Артуръ Бофоръ.

-- Чьи это мальчики, дядюшка, тамъ, на лугу?

-- Это мои дѣти, Артуръ.

-- А! я не зналъ, что вы женаты, дядюшка! сказалъ Артуръ и высунулся изъ экипажа, чтобы лучше разсмотрѣть мальчиковъ, которые спѣшила встрѣтить отца.

Робертъ горько улыбнулся при замѣчаніи сына; Филиппъ вспыхнулъ. Карета остановилась; Филиппъ выскочилъ и черезъ минуту былъ уже въ объятіяхъ Катерины. Дѣти ухватились за его руки и меньшей въ нетерпѣніи почти кричалъ:-- Папенька, папенька, ты не видишь своего Сиднея?

Робертъ Бофоръ положилъ руку на плечо сына и остановился въ отдаленіи.

-- Артуръ, сказалъ онъ глухимъ шопотомъ: эти дѣти -- позоръ нашего семейства; это похитители твоего наслѣдства; это незаконнорожденные!.... И они будутъ его наслѣдниками!

Артуръ не отвѣчалъ, но улыбка, съ которою онъ дотолѣ смотрѣлъ на своихъ родственниковъ, исчезла.

-- Катя, сказалъ сэръ Филиппъ, взявъ меньшаго сына на рука и указывая на Роберта: это мой братъ, и вотъ мой племянникъ. Ты имъ рада, не правда ли?

Робертъ принужденно поклонился и пробормоталъ какую-то невнятную любезность. Общество отправилось въ покои. Артуръ и молодой Филиппъ остались попади.

-- Вы охотитесь? спросилъ Артуръ, увидѣвъ ружье у двоюроднаго брата.

-- Какъ же! Нынѣшней осенью я надѣюсь настрѣлять не меньше папеньки. А онъ лихой охотникъ. Только ружье-то это одноствольное.... старомодная хлопушка. Папенька купитъ мнѣ другое, новое. Я самъ теперь не могу купить.

-- Конечно, сказалъ Артуръ съ улыбкой.

Филиппъ вспыхнулъ и перебилъ съ живостью:

-- О! нѣтъ, вы меня не поняли! я и самъ купилъ бы себѣ ружье, если бъ не заплатилъ на-дняхъ тридцать гиней за пару лягавыхъ. Чудо-собаки! Ручаюсь, что вы не видывали подобныхъ.

-- Тридцать гиней? О-го! воскликнулъ Артуръ съ простодушнымъ изумленіемъ: да сколько же вамъ лѣтъ?

-- Ровно пятнадцать. Эй! Джонъ! Джонъ Гринъ! повелительно вскричалъ молодой человѣкъ проходившему мимо садовнику: смотри, чтобы завтра утромъ неводъ былъ приготовленъ на темъ берегу озера, да чтобы въ девять часовъ была готова палатка. Поставить ее подъ липами, да хорошенько, не такъ, какъ въ прошлый ревъ. Тебѣ всё двадцать разъ надо толковать, пока ты поймешь.

-- Слушаю-съ, отвѣчалъ садовникъ съ раболѣпнымъ поклономъ.

-- Вашъ папенька держитъ лошадей для охоты? спросилъ Филиппъ.

-- Нѣтъ.

-- Отчего же?

-- Оттого что онъ не довольно богатъ для такой роскоши.

-- Ахъ, какъ жаль! Но пріѣзжайте только къ намъ, и мы вамъ дадимъ любаго коня. У насъ конюшня большая.

Артуръ вспыхнулъ и его отъ природы откровенное и скромное обращеніе, стало гордымъ и принужденнымъ. Филиппъ выпучилъ на него глаза и обидѣлся, самъ не зная за что. Съ этой минуты онъ возненавидѣлъ своего двоюроднаго брата.

Послѣ обѣда сэръ Филиппъ и Робертъ Бофоръ сидѣла за столомъ и пили.

-- Да, говорилъ Филиппъ, въ этомъ отношеніи я, дѣйствительно, ждалъ дядюшкиной смерти. Вы видѣли Катерину, но вы не знаете и половины ея добрыхъ качествъ. Она была бы украшеніемъ всякаго званія и всякаго общества.

-- Я не сомнѣваюсь въ достоинствахъ мистриссъ Мортонъ и уважаю вашу привязанность къ ней. Но.... вамъ, братецъ, не должно бы забывать, что она подъ именемъ мистриссъ Бофоръ такъ же мало будетъ принята въ обществѣ какъ и подъ именемъ мистриссъ Нортонъ.

-- Но я вамъ говорю, что я и теперь уже дѣйствительно обвѣнчанъ съ нею. Она ни подъ какимъ другимъ видомъ не оставила бы своей родины. Мы вѣнчались въ самый день ея побѣга.

-- Любезный братецъ, возразилъ Робертъ съ насмѣшливою улыбкой невѣрія: вамъ, конечно, должно такъ говорить. Всякій на вашемъ мѣстѣ поступилъ бы точно такъ же. Но я знаю, что дядюшка всячески старался узнать достоверно, справедливъ ли былъ слухъ о вашемъ тайномъ бракъ.

-- И вы, Робертъ, помогали ему въ этихъ розыскахъ?.... а?

Робертъ покраснѣлъ.

-- Ха, ха, ха! я знаю, что вы помогали! продолжалъ Филиппъ: вы знали, что такое открытіе погубило бы меня во мнѣніи старика. Но я провелъ васъ обоихъ.... ха, ха, ха! Мы обвѣнчались такъ тайно, что теперь даже самой Катеринѣ безъ моего согласія трудно было бы доказать нашъ бракъ. Пасторъ, который вѣнчалъ насъ, умеръ; изъ свидѣтелей одинъ тоже умеръ, другой пропалъ безъ-вѣсти; даже церковная книга случайно уничтожена. Но у меня есть достоверный актъ и я докажу законность нашего брака, я возстановлю чистоту имени моей бѣдной Катерины и вознагражу ее за все ея самопожертвованіе.

-- Ну, братецъ, мнѣ не слѣдъ противорѣчить вамъ. Однако жъ всё-таки это странная исторія: пасторъ умеръ, свидѣтелей нѣтъ, церковной книги нѣтъ!.... Вы умно дѣлаете, утверждая, что бракъ вашъ уже существовалъ законнымъ образомъ, когда хотите теперь гласно подтвердить его законность. Но.... всё-таки.... повѣрьте мнѣ, Филиппъ.... свѣтъ....

-- Что мнѣ до свѣта! Мы вовсе не намѣрены ѣздить на балы и рауты и давать знатнымъ людямъ обѣды. Мы будемъ жить почти такъ же какъ и до-сихъ-поръ. Я только заведу себѣ яхту, да Филлипу найму лучшихъ учителей. Филиппу хочется въ Итонъ, но я знаю, что такое Итонъ. Бѣдный Филиппъ! Его, пожалуй, могутъ оскорбить, если люди тамъ такіе же скептики какъ и у васъ, въ вашемъ обществѣ. Старые моя друзья, я думаю, будутъ не меньше прежняго учтивы теперь, когда у меня двадцать тысячъ фунтовъ доходу. Что же касается до общества дамъ, то, между нами будь сказано, я вовсе не желаю знать ни одной дамы, кромѣ моей Кати.

-- Ну, вы лучшій судья въ своемъ дѣлѣ. По-крайней-мѣрѣ я надѣюсь, вы не пріймете моихъ замѣчаній въ худую сторону?

-- Нѣтъ, любезный Робертъ, нѣтъ. Я вполнѣ чувствую вашу ласку и умѣю оцѣнить ее. Довольно и того, что вы, человѣкъ такой аккуратный, такихъ строгихъ правилъ, пріѣхали сюда, оказать моей Катѣ уваженіе (сэръ Робертъ безпокойно завертѣлся на креслахъ).... даже тогда, когда еще не знали, что она законная моя жена, и, право, я не осуждаю васъ за то, что вы прежде никогда не дѣлали этого, не осуждаю т за то, что вы старались пріобрѣсть любовь дядюшки.

Робертъ еще безпокойнѣе началъ переминаться и откашливался, какъ-будто хотѣлъ что сказать. Филиппъ, не обращая на него вниманія, выпилъ стаканъ вина и продолжалъ:

-- Ваши угожденія старику, какъ видно, ни къ чему не послужили. Но мы постараемся уладить дѣло такъ, чтобы никому не было обидно. Вы съ женнинаго мнѣніи получаете, кажется, двѣ тысячи фунтовъ доходу?

-- Полторы, Филиппъ, только полторы, а воспитаніе Артура стоитъ дорого. Съ будущаго году онъ поступаетъ въ училище. Онъ, право, очень умный мальчикъ.... подаетъ большія надежды.

-- Да, и я надѣюсь. Онъ славный малый. Мой Филиппъ многому можетъ научиться отъ него.... Филиппъ мой отчаянный лѣнтяй, но чертовски уменъ, остеръ какъ иголка! Посмотрѣли бы вы, какъ онъ сидитъ на конѣ.... Но возвратимся къ Артуру. О воспитаніи его не заботьтесь: это мое дѣло. Мы пошлемъ его въ Кристъ-Чорчъ, а потомъ посадимъ въ парламентъ. А вамъ, самимъ.... Я продамъ лондонскій домъ и вырученные деньги отдаю вамъ. Сверхъ-того вы получите отъ меня полторы тысячи фунтовъ годоваго доходу которыя вмѣстѣ съ вашими полутора тысячами составятъ три. Это дѣло конченное. Молчите. Братья должны поступать по-братски. Пойдемте въ садъ, къ вашимъ дѣтямъ.

Они вышли.

-- Вы такъ блѣдны, Робертъ! Это у васъ, столичныхъ жителей, общая черта. Что касается до меня, я крѣпокъ какъ лошадь и чувствую себя гораздо здоровѣе чѣмъ тогда, когда принадлежалъ къ числу вашихъ повѣсъ, которые цѣлый день топчутъ лондонскую мостовую. Клянусь Юпитеромъ! я ни разу не хворалъ, исключая нѣсколькихъ ушибовъ, когда падалъ съ лошади. Я такъ здоровъ, какъ-будто про меня и смерти нѣтъ. Оттого я никогда и не думалъ дѣлать завѣщанія.

-- Такъ вы не дѣлали завѣщанія?

-- До-сихъ-поръ нѣтъ. Да и не стоило дѣлать! нечего было отказывать. Но теперь, получивъ такое имѣніе, пора подумать о вдовствѣ моей Кати. Клянусь Юпитеромъ! кстати вспомнилъ. Я завтра же поговорю съ адвокатомъ. А теперь не хотите ли посмотрѣть мою конюшню? Чудо, какія лошади!

-- Посмотрите, какъ рыжая Бетти разтолстѣла, сэръ, говорилъ конюхъ выводя лошадей: зато ужъ мистер Филиппъ и манежитъ ее, нечего сказать! Мистеръ Филиппъ скоро будетъ ѣздокъ не хуже васъ, сэръ.

-- Такъ и надо, Томъ, такъ и надо. Онъ будетъ лучше меня ѣздить, потому что никогда, кажется, не потолстѣетъ такъ какъ я. Осѣдлай же ему рыжую Бетти. Ну, а мнѣ бы на какой поѣхать? А! вотъ мой старый пріятель, Поппетъ!

-- Не знаю, что сдѣлалось съ Поппетомъ, сэръ! Не ѣстъ, какъ надобно, и становится упрямымъ. Вчера хотѣлъ пустить его черезъ барріеръ.... ни за что!

-- Что жъ ты мнѣ не сказалъ, Томъ? вскричалъ молодой Филиппъ: я бы его ужъ заставилъ скакнуть черезъ шесть барріеровъ, не только черезъ одинъ.

-- Сохрани Богъ, мистеръ Филиппъ! вѣдь я знаю, что вы горячи. А случилось бы что-нибудь, такъ тогда что?

-- Правда, правда, мой другъ, прибавилъ отецъ: Поппетъ не привыкъ къ другимъ сѣдокамъ кромѣ меня. Осѣдлай его, Томъ. Ну, а вы, братецъ, поѣдете съ нами?

-- Нѣтъ, я съ Артуромъ долженъ ѣхать сегодня въ городъ. Я уже велѣлъ заложить.

-- Ну, какъ хотите.

Сэръ Филиппъ сѣлъ на своего любимаго коня и нѣсколько разъ объѣхалъ дворъ рысью.

-- Что ты, Томъ! видишь, какъ мой Поппетъ послушенъ? Отвори ворота: мы проскачемъ по аллеѣ, я тамъ черезъ барріеры.... а, Филиппъ?

-- Ѣдемъ, папенька.

Ворота отворили, конюхи стояли и съ любопытствомъ выжидали скачка. Робертъ и Артуръ также остались. посмотрѣть. Всадники были прекрасны. Одинъ -- ловкій, легкій, пылкій, на стройной, ретивой лошади, но -- видимому столько же горячей и гордой, какъ и юный всадникъ, подъ которымъ она извивалась змѣей; другой -- Геркулесъ, также на сильномъ, здоровомъ конѣ, которымъ управлялъ съ ловкостью мастера во всякомъ атлетическомъ искусствѣ, изящный и благородный въ посадкѣ и во всѣхъ движеніяхъ,-- настоящій кавалеристъ, настоящій рыцарь.

-- Ахъ, какъ хорошъ дядюшка на конѣ! вскричалъ въ невольнымъ удивленіемъ Артуръ.

-- Да, здоровъ, удивительно здоровъ! возразилъ блѣдный отецъ съ тайнымъ вздохомъ.

-- Филиппъ, сказалъ мистеръ Бофоръ, галопируй вдоль аллеи; я думаю, барріеръ слишкомъ высокъ для тебя. Я пущу Поппета черезъ него, а для тебя велимъ отворить.

-- О! папенька, вы не знаете, цакъ я нынче скачу!

И отдавъ поводья, пришпоривъ рыжую, молодой всадникъ поскакалъ впередъ и махнулъ черезъ довольно высокій барріеръ съ такою легкостью, что у отца невольно вырвалось громкое "браво!"

-- Ну, Поппетъ, теперь ты! сказалъ сэръ Филиппъ, пришпоривая своего коня.

Конь доскакалъ до барріеру, захрапѣлъ и поворотилъ назадъ.

-- Фи! Поппетъ! фи! старый хрычъ! воскликнулъ опытный наѣздникъ, перекинувъ коня опять къ барріеру. Лошадь замотала головой, какъ-будто хотѣла сдѣлать возраженіе, но сильно всаженныя въ бока шпоры показали ей, что господину не угодно слушать никакихъ доводовъ. Поппетъ пустился впередъ, скакнулъ, задѣлъ задними копытами за верхнюю перекладину барріера и рухнулъ. Сѣдокъ черезъ голову полетѣлъ на нѣсколько шаговъ дальше. Конь тотчасъ всталъ; всадникъ не вставалъ. Молодой Бофоръ съ безпокойствомъ и страхомъ соскочилъ съ лошади. Сэръ Филиппъ не шевелился; кровь полилась ручьями изъ горла, когда голова его грузно упала на грудь сына. Конюхи видѣли паденіе изъ-дали, прибѣжали и взяли упавшаго изъ слабыхъ рукъ мальчика. Старшій конюхъ осмотрѣлъ его глазами человѣка опытнаго въ подобныхъ случаяхъ.

-- Братецъ, гдѣ у васъ ушибъ, говорите? вскричалъ Робертъ Бофоръ.

-- Онъ уже ничего не скажетъ: онъ сломилъ шею! возразилъ Томъ, и залился слезами.

-- Пошлите за докторомъ! продолжалъ Робертъ: Артуръ, оставь! не садись на эту проклятую лошадь.

Но Артуръ не слушалъ. Онъ уже сидѣлъ на конѣ, который былъ причиною смерти своего господина.

-- Гдѣ живетъ докторъ?

-- Прямо этой дорогой, въ городъ.... мили двѣ будетъ.... всякой знаетъ домъ мастера Повиса. Благослови васъ Богъ! сказалъ конюхъ.

-- Поднимите его... бережно.... и снесите домой, сказалъ сэръ Робертъ конюхамъ: бѣдный мой братъ! дорогой мой братъ!

Слова его были прерваны крикомъ,-- однимъ пронзительнымъ, раздирающимъ крикомъ,-- и молодой Филпннъ безъ чувствъ упалъ на землю.

Никто теперь уже не безпокоился объ немъ, никто и не посмотрѣлъ на осиротѣвшаго незаконнорожденнаго.

-- Тише, тише, говорилъ сэръ Робертъ, провожая слугъ, которые несли тѣло; потомъ блѣдныя щеки его покраснѣли и онъ прибавилъ: онъ не сдѣлалъ завѣщанія, онъ никогда не дѣлалъ завѣщанія!

Три дня спустя, въ залѣ стоялъ открытый гробъ, съ тѣломъ сэръ Филиппа. На полу, передъ нимъ, лежала, безъ слезъ, безъ голосу, несчастная Катерина и подлѣ нея Сидней, который былъ еще слишкомъ молодъ, чтобы вполнѣ понять свою потерю. Филиппъ стоялъ подлѣ гроба, молча уставивъ неподвижные глаза на мертвое лицо, которое для него никогда не выражало ни гнѣву ни досады, которое всегда смотрѣло и него съ любовью, а теперь было холодно, безстрастно. Подлѣ, въ кабинетѣ покойнаго, сидѣлъ сэръ Робертъ Бофоръ, законный его наслѣдникъ, блѣдный, желтый, сгорбленный. Только глаза его сверкали и руки судорожно суетились, между бумагами разбросанными на старомодной конторкѣ и въ выдвинутыхъ ящикахъ. Онъ былъ одинъ. Сына онъ на другой же день послѣ несчастнаго приключенія послалъ въ Лондонъ съ письмомъ къ женѣ, которую извѣщалъ счастливой перемѣнѣ своихъ обстоятельствъ и просилъ съ экстра-почтою прислать адвоката.

Въ дверяхъ послышался стукъ; вошелъ адвокатъ.

-- Сэръ, гробовщикъ пришелъ; и мистеръ Гревсъ приказалъ звонить въ колокола; въ три часа онъ хочетъ отпѣвать..

-- Я очень обязанъ вамъ, Блаквель, что вы приняли на себя эту печальную заботу. Бѣдный мой братъ!.... Такъ неожиданно!.... Такъ вы думаете сегодня хоронить?

-- Да, конечно: погода прекрасная, отвѣчалъ адвокатъ обтирая лобъ.

Раздался звонъ. Въ кабинетѣ молчали.

-- Да, это былъ бы убійственный ударъ для мистриссъ Мортонъ, если бъ она была его женой, замѣтилъ черезъ нѣсколько времени мистеръ Блаквель: но этого роду женщины, конечно, ничего не чувствуютъ. Счастье еще для вашего семейства, сэръ, что это случилось прежде нежели сэръ Филиппъ успѣлъ жениться на ней.

-- Да, это большое счастіе, Блаквель. Вы велѣли приготовить лошадей? Я тотчасъ же послѣ похоронъ намѣренъ ѣхать.

-- А что дѣлать съ дачей?

-- Продать, разумѣется, продать.

-- А мистриссъ Мортонъ и ея дѣти?

-- Гмъ! мы подумаемъ объ нихъ. Она была дочь ремесленника. Я полагаю, надобно будетъ обезпечить ее прилично званію. А? какъ вы думаете?

-- Да, конечно; больше и требовать отъ васъ не могутъ. Этого слишкомъ довольно. Вѣдь это не то, что жена: совсѣмъ другое дѣло.

-- Конечно, совсѣмъ другое дѣло. Позвоните-ка, чтобъ принесли свѣчу. Мы запечатаемъ эти ящики.... Да я охотно съѣлъ бы котлетку.... Бѣдный мой братъ!

Погребеніе кончилось; запряженный экипажъ стеналъ у подъѣзду. Сэръ Робертъ слегка поклонился вдовѣ и сказалъ:

-- Черезъ нѣсколько дней я вамъ напишу, мистриссъ Мертонъ, и вы увидите, что я васъ не забуду. Домъ этотъ будетъ проданъ, но мы васъ не торопимъ. Прощайте, мистриссъ; прощайте, дѣти.

Онъ потрепалъ племянниковъ по плечу. Филиппъ топнулъ ногой и взглянулъ на дядю мрачно и надменно.

-- Въ этомъ мальчикъ проку не будетъ, пробормоталъ тотъ про себя.

-- Утѣшьте чѣмъ-нибудь маменьку, дядюшка! сказалъ Сидней простодушно и съ умоляющимъ видомъ половивъ свою руку въ руку богача.

Сэръ Робертъ сухо крякнулъ и сѣлъ въ братнину коляску. Адвокатѣ сѣлъ рядомъ съ нимъ, и коляска покатилась.

Недѣлю спустя, Филиппъ пошелъ въ оранжерею, набрать плодовъ для матери, которая по смерти мужа почти вовсе не дотрогивалась до пищи. Она исхудала какъ тѣнь; волоса ея посѣдѣли. Она, наконецъ, могла плакать; зато ужъ и не осушала глазъ. Филиппъ, набивъ нѣсколько кистей винограду, положилъ въ корзинку и хотѣлъ взять еще абрикосъ, который казался ему по-спѣлѣе другихъ, какъ-вдругъ кто-то съ силою схватилъ его за руку и раздался грубый голосъ садовника Джона.

-- Что ты тутъ дѣлаешь? Не тронь!

-- Ты съ ума сошелъ, болванъ! вскричалъ молодой человѣкъ съ гнѣвомъ и негодованіемъ.

-- Полно, братъ, куражиться, баринъ! я не хочу, завтра пріѣдутъ господа, смотрѣть дачу, и я не хочу, чтобы оранжерея была обобрана вашею братьей. Вотъ, что я хотѣлъ сказать, мистеръ Филиппъ.

Молодой человѣкъ поблѣднѣлъ, но молчалъ. Садовникъ былъ радъ, что могъ выместить прежнія обиды, и продолжалъ:

-- Что ты такъ презрительно смотришь, мистеръ Филиппъ? Ты вовсе не такой большой баринъ, какъ воображалъ. Что ты такое? Нечего. Такъ убирайся же по-добру, по-здорову: мнѣ пора запирать двери.

Съ этимъ словомъ онъ грубо взялъ молодаго человѣка за плечо, но вспыльчивый, раздражительный и властолюбивый Филиппъ былъ силенъ, не по-лѣтамъ, и безстрашенъ какъ левъ. Онъ схватилъ лейку и такъ ударилъ ею садовника въ голову, что тотъ какъ снопъ опрокинулся на парники и въ дребезги расшибъ рамы и стекла. Филиппъ спокойно снялъ спорный абрикосъ, положилъ къ винограду, въ корзинку, и пошелъ. Садовникъ не почелъ нужнымъ преслѣдовать его.

Для мальчика, который, въ обыкновенныхъ обстоятельствахъ, прошелъ свой путь черезъ богатую побранками дѣтскую, середи семейныхъ раздоровъ, или побывалъ въ большой школѣ, для такого мальчика это приключеніе ничего бы не значило и не оставило бы по себѣ ничего такого, что слишкомъ потрясло бы нервы или встревожило бы душу по минованіи первой вспышки. Но для Филиппа Бофора этотъ случай былъ эпохою въ жизни. Это было первое нанесенное ему оскорбленіе; это было посвященіе его на перемѣнную, безрадостную и ужасную жизнь, на которую отнынѣ было осуждено это избалованное дитя тщеславія и любви. Его самолюбіе въ первый разъ было жестоко уязвлено. Онъ вошелъ въ комнату и вдругъ почувствовалъ себя нездоровымъ; колѣна его дрожали; онъ поставилъ корзинку на столъ, закрылъ лицо руками и заплакалъ. Эти слёзы были не дѣтскія, не тѣ, которыя такъ же скоро изсчезаютъ, какъ скоро являются: это были жгучія, тяжелыя слезы гордаго мужчины, мучительно выжатыя изъ сердца вмѣстѣ съ кровью. Онъ, конечно, несмотря на всѣ предосторожности, имѣлъ уже нѣкоторое смутное понятіе объ особенности своего положенія, но до того это еще его не безпокоило, потому что онъ не испытывалъ ни какой непріятности. Теперь онъ началъ заглядывать въ будущее и имъ овладѣло сомнѣніе, неясное опасеніе; онъ вдругъ понялъ, какой опоры, какой защиты лишился въ отцѣ, и содрогнулся.. Послышался звонокъ. Филиппъ поднялъ голову. Это былъ почтальонъ съ письмомъ. Филиппъ поспѣшно всталъ и, отворачивая лицо, на которомъ еще не обсохли слезы, принялъ письмо, потомъ взялъ корзинку съ плодами и пошелъ въ комнату матери.

Ставни были притворены. О, какъ насмѣшлива улыбка счастливаго солнца, когда оно озаряетъ несчастныхъ! Катерина сидѣла въ отдаленномъ углу, безчувственно, неподвижно устремивъ влажные глаза въ пустоту; весь видъ ея представлялъ олицетвореніе безутѣшной скорби. Сидней сидѣлъ у ногъ ея и плелъ вѣнокъ изъ полевыхъ цвѣтовъ.

-- Маменька! маменька! шепталъ Филиппъ, обвивъ руками ея шею: взгляни же, взгляни на меня. Сердце мое разрывается, когда я вижу тебя въ такомъ положеніи. Отвѣдай этихъ плодовъ. Ты тоже умрешь, если будешь продолжать такъ.... Что жъ тогда станется съ нами, съ Сиднеемъ?

Катерина обратила на него неопредѣленный взоръ и пыталась улыбнуться.

-- Вотъ письмо, маменька. Можетъ-быть, добрыя вѣсти. Прикажешь распечатать?

Катерина взяла письмо. Какая разница между этимъ письмомъ и тѣмъ, которое, нѣсколько дней тому назадъ, подалъ ей Сидней! Адрессъ былъ руки Роберта Бофора. Катерина содрогнулась и положила письмо. Вдругъ, въ первый разъ, какъ молнія промелькнуло въ душѣ несчастной женщины сознаніе настоящаго ея положенія и страхъ за будущее. Что будетъ съ ея дѣтьми? что съ нею самой? Какъ ни святъ былъ ея союзъ съ помойнымъ, а передъ закономъ она едва-ли найдетъ право. Отъ воли Роберта Бофора могла зависѣть участь трехъ существъ. Дыханіе спиралось въ ея груди. Она взяла письмо и поспѣшно пробѣжала его. Вотъ оно.

"Мистриссъ Мортонъ! Такъ какъ бѣдный братъ мой оставилъ васъ, не сдѣлавъ никакого распоряженія, то понятно, что вы должны быть озабочены будущностью вашихъ дѣтей и вашею собственною. Поэтому я рѣшился какъ-можно скорѣе,-- какъ только позволяютъ приличія,-- увѣдомить васъ о моихъ намѣреніяхъ насчетъ васъ. Не нужно говорить, что, строго разсудивъ, вы не можете имѣть ни какихъ притязаній ни претензій на родственниковъ покойнаго. Я не стану также оскорблять вашихъ чувствъ нравственными замѣчаніями, которыя и безъ того, вѣроятно, представлялись вамъ самимъ. Не указывая болѣе на ваши отношенія къ моему брату, я, однако жъ, беру смѣлость замѣтить, что эти отношенія были не малымъ поводомъ къ отчужденію его отъ нашего семейства, и при совѣщаніи съ нашими родственниками объ обезпеченіи судьбы дѣтей вашихъ я нашелъ, что, кромѣ нѣкоторыхъ уважительныхъ сомнѣній, наши родные къ вамъ чувствуютъ очень понятную и простительную непріязнь. Изъ уваженія однако жъ къ моему бѣдному брату (хотя я въ послѣдніе годы очень рѣдко видѣлся къ нимъ), я готовъ подавить чувства, которыя, какъ вы легко поймете, долженъ раздѣлять съ моимъ семействомъ. Вы теперь, вѣроятно, рѣшитесь жить у своихъ родственниковъ. Чтобы вы, однако жъ, не были имъ въ тягость, я назначаю вамъ ежегодно по сту фунтовъ, которые можете получать по третямъ, или какъ вамъ лучше. Вы можете также взять себѣ изъ серебряной посуды и бѣлья, что понадобится, по прилагаемому при письмѣ моемъ списку. Что же касается до вашихъ сыновей, то я готовъ отдать ихъ въ школу, а потомъ они могутъ выучиться какому-нибудь приличному ремеслу, которое вы лучше всего можете избрать имъ по совѣту вашихъ родственниковъ. Если ваши дѣти поведутъ себя хорошо, то всегда могутъ надѣяться на мое покровительство. Я не намѣренъ торопить и гнать васъ, но вѣроятно, вамъ самимъ будетъ прискорбно жить долѣе нежели сколько необходимо нужно на мѣстѣ, съ которымъ сопряжено для васъ столько непріятнаго. И такъ какъ домъ продается, то вамъ, конечно, непріятны будутъ посѣщенія покупателей, да притомъ ваше продолжительное присутствіе было бы даже помѣхою продажѣ. На первыя издержки по случаю переѣздки посылаю вашъ вексель во сто фунтовъ стерлинговъ и прошу увѣдомить, куда потомъ должно будетъ послать деньги за первую треть. Насчетъ отпуска слугъ и прочихъ распоряженій по дому, я уже далъ порученіе мистеру Блаквелю, такъ, что вамъ не будетъ ни какого безпокойства.

Честь имѣю быть вашимъ, милостивая государыня, покорнѣйшимъ слугой

Робертъ Бофоръ

Письмо выпало изъ рукъ Катерины. Скорбь ея превратилась въь отвращеніе и негодованіе.

-- Заносчивый негодяй! вскричала она съ пламенѣющимъ взоромъ: это онъ смѣетъ говорить мнѣ... мнѣ! женъ, законной женѣ его брата! матери его родныхъ племянниковъ!

-- Скажи это еще разъ, маменька, еще разъ! вскричалъ Филиппъ: ты жена, законная жена?

-- Клянусь, это правда! отвѣчала Катерина торжественно: я скрывала эту тайну ради твоего отца. Теперь, ради васъ, истина должна открыться.

-- Слава Богу! слава Богу! шепталъ Филиппъ обнимая брата: на нашемъ имени нѣтъ пятна, Сидней!

При этихъ словахъ, произнесенныхъ съ радостью и гордостью, мать вдругъ почувствовала все, что подозрѣвалъ и таилъ про себя ея сынъ. Она чувствовала, что подъ его вспыльчивымъ и упрямымъ нравомъ таилось нѣжное и великодушное снисхожденіе къ ней. Даже недостатки Филиппа могли родиться отъ двусмысленнаго его положенія. Въ сердце ея проникло горькое раскаяніе въ томъ, что она, для выгодъ отца, такъ долго жертвовала дѣтьми. Затѣмъ послѣдовалъ страхъ, ужасный страхъ, мучительнѣе самаго раскаянія. Гдѣ доказательства? Она знала, что есть свидѣтельство о бракѣ, но гдѣ оно? Объ этомъ она никогда не спрашивала мужи, а теперь спросить было поздно. Другой никто не зналъ. Она застонала и закрыла глаза, какъ-будто для того, чтобъ не видать будущаго. Потомъ она вдругъ вскочила, бросилась изъ комнаты и побѣжала прямо въ кабинетъ мужа. Положивъ руку на замокъ, она затрепетала и остановилась. Но забота о живыхъ въ эту минуту была сильное скорби во умершемъ. Она вошла и твердыми шагами приблизилась къ конторкѣ. Конторка была заперта и запечатана печатью Роберта Бофopa. На всѣхъ шкафахъ, на всѣхъ ящикахъ та же начать напоминала о правахъ болѣе дѣйствительныхъ. Но Катерину это не остановило. Она оборотилась, увидѣла Филиппа и молча указала на конторку. Мальчикъ понялъ ее и ушелъ. Черезъ минуту онѣ воротился съ долотомъ и сломалъ замокъ. Торопливо, съ трепетомъ, перерыла Катерина всѣ бумаги, развертывала письмо за письмомъ, листъ за листомъ. Тщетно! Ни свидѣтельства, ни завѣщанія не было. Одного слова достаточно было, чтобы объяснить Филиппу, чего мать его искала, и онъ принялся объискивать еще внимательнѣе, еще отчетливѣе. Всѣ шкафы, всѣ ящики, всякое мѣсто, гдѣ могли быть бумаги, въ кабинетѣ и во всемъ домѣ, было осмотрѣно и все напрасно.

Три часа спустя они были въ той же комнатѣ, гдѣ Филиппъ подалъ матери письмо. Катерина сидѣла молча, безъ слезъ, но блѣдная какъ смерть, отъ скорби и отчаянія.

-- Маменька, позволишь теперь прочесть это письмо? спросилъ Филиппъ.

-- Читай, и рѣши за всѣхъ насъ, Филиппъ, отвѣчала мать.

Она молча смотрѣла на сына, покуда онъ читалъ. Филиппъ чувствовалъ этотъ взоръ и подавлялъ поднявшуюся въ груди его бурю. Дочитавъ, онъ обратилъ черные, пылающіе глаза свои на мать.

-- Маменька, докажемъ ли мы свои права или нѣтъ, во всякомъ случаѣ ты откажешься отъ милостыни этого человѣка. Я молодъ... я мальчикъ, но я здоровъ и силенъ. Я буду день и ночь работать для тебя. У меня станетъ силы на это.... я это чувствую. Лучше перенести всѣ возможныя бѣдствія, чѣмъ ѣсть его хлѣбъ!

-- Филиппъ!... Филиппъ! ты истинно мой сынъ! ты сынъ Филиппа Бофора! И ты не упрекаешь свою мать, что она, по слабости, забыла свой долгъ, скрывала законность твоихъ правъ до-тѣхъ-поръ пока стало уже поздно доказывать ихъ? О! упрекай меня, упрекай меня! мнѣ будетъ легче. Нѣтъ, не цѣлуй меня: я не вынесу этого! Дитя мое..... Боже мой!.... если намъ не удастся доказать!.... Понимаешь ли ты, что я тогда буду въ глазахъ свѣта и что будете вы оба?

-- Да, я понимаю, сказалъ Филиппъ съ твердостью, и сталъ на колѣни передъ матерью: но пусть! пусть другіе называютъ тебя, какъ хотятъ. Ты мать, а я твой сынъ. Ты передъ Богомъ жена моего отца, а я его наслѣдникъ.

Катерина склонила голову и рыдая упала въ объятія сына. Сидней подошелъ и прижалъ уста свои къ ея холодной щекѣ.

-- Маменька! маменька, не плачъ! говорилъ ребенокъ.

-- О, Сидней! Сидней!... какъ онъ похожъ на отца! Посмотри на него, Филиппъ! Смѣемъ ли мы отказаться отъ предлагаемой милостыни? И ему тоже быть нищимъ?

-- Никогда мы не будемъ нищими! Законные сыновья Бофора не на то созданы, чтобъ вымаливать милостыню! возразилъ Филиппъ съ гордостью, которая показывала, что онъ еще не прошелъ школы бѣдствія.

----

Сэръ Робертъ Бофоръ въ свѣтѣ почитался человѣкомъ очень почтеннымъ. Онъ никогда не игралъ, не дѣлалъ долговъ. Онъ былъ добрый мужъ, попечительный отецъ, пріятный сосѣдъ, довольно благотворителенъ къ бѣднымъ. Онъ былъ честенъ и порядоченъ во всѣхъ своихъ дѣлахъ и объ немъ знали, что онъ въ нѣкоторыхъ обстоятельствахъ жизни поступалъ даже очень благородно. Сэръ Робертъ вообще старался во всемъ поступать такъ, чтобы люди не осудили. Другаго правила у него не было. Его религія -- приличіе; его честь -- мнѣніе свѣта; сердце -- солнечные часы, которыхъ солнце -- общество. Когда глаза публики были обращены на эти часы, они соотвѣтствовали всему, что только можно требовать отъ порядочнаго сердца; когда же глаза отворачивались, часы ничего не показывали и становились чугунною доской, и только. Справедливость требуетъ замѣтить, что Робертъ Бофоръ рѣшительно не вѣрилъ въ законность союза своего брата. Онъ считалъ все это сказкою, придуманною Филиппомъ для того, чтобы подкрѣпить свое намѣреніе болѣе уважительными доводами. Признаніе Филиппа, что на этотъ бракъ не существуетъ ни какихъ доказательствъ, кромѣ одного свидѣтельства,-- котораго Робертъ не нашелъ,-- дѣлало это невѣріе очень естественнымъ. Потному онъ и не считалъ себя обязаннымъ уважать и щадить женщину, черезъ которую чуть-чуть не лишился богатаго наслѣдства, женщину, которая даже на носила имени его брата, и которой никто не зналъ. Если бъ Катерина была миссисъ Бофоръ и ея дѣти законныя дѣти Филиппа, то Робертъ,-- предполагая даже, что взаимныя отношенія ихъ касательно имѣнія были бы тѣ же самыя,-- поступилъ, бы съ осмотрительнымъ и добросовѣстнымъ великодушіемъ. Свѣтъ сказалъ бы: "Благороднѣе сора Роберта Бофора невозможно поступить". Если бъ мистриссъ Мортонъ была хоть разведенная жена изъ какой-нибудь знатной или именитой фамиліи и жила бы такъ же съ Филиппомъ, сэръ Робертъ и тутъ распорядился бы иначе: онъ не допустилъ бы, чтобъ родственники ея могли сказать, "сэръ Робертъ Бофоръ мелочной человѣкъ." Но при настоящемъ положеніи дѣлъ онъ видѣлъ, что мнѣніе свѣта,-- если свѣтъ сочтетъ это дѣло достойнымъ своего суда,-- во всякомъ случаѣ будетъ, на его сторонѣ. Хитрая женщина.... низкаго происхожденія и, разумѣется, низкаго воспитанія.... которая старалась обольстить и вовлечь своего богатаго любовника въ неразрывный союзъ.... чего такая женщина могла ожидать отъ человѣка, которому хотѣла повредить..... отъ законнаго наслѣдника? Не довольно ли великодушно съ его стороны, если онъ хоть что-нибудь сдѣлаетъ? если онъ заботится о дѣтяхъ и пристроитъ ихъ сообразно съ званіемъ матери? Неужели этого не довольно? Его совѣсть говорила ему, что онъ исполнилъ долгъ, что онъ поступилъ не необдуманно, не безразсудно, но какъ должно. Онъ былъ увѣренъ, что свѣтъ именно такъ рѣшитъ, если узнаетъ, въ чемъ дѣло. Вѣдь онъ ни къ чему не обязанъ! И потому онъ былъ вовсе не приготовленъ къ короткому, гордому, но умѣренному отвѣту Катерины на его письмо, къ отвѣту, которымъ она рѣшительно отказывалась отъ его предложеній, твердо настаивала не законности своихъ правъ и предоставляла себѣ отъискивать ихъ судебнымъ порядкомъ. Отвѣтъ этотъ былъ подписанъ: Катерина Бофоръ! Сэръ Робертъ надписалъ на этомъ письмѣ "Дерзкій отвѣтъ мистриссъ Мортонъ; 14 сентября," положилъ въ столъ и былъ очень доволенъ, что имѣлъ право совершенно забыть о существованіи той, которая написала это, пока ему не напомнилъ объ ней адвокатъ его, мистеръ Блаквель, увѣдомивъ, что Катерина подала жалобу въ судъ. Сэръ Робертъ поблѣднѣлъ, но Блаквель успокоилъ его.

-- Вамъ, сэръ, опасаться рѣшительно нечего. Это только попытка вынудить денегъ. Они ничего не сдѣлаютъ.

Дѣло, дѣйствительно, было даже больше нежели сомнительно. Они въ самомъ дѣлѣ ничего не сдѣлали и Катерина этимъ процессомъ только пуще опозорила передъ глазами свѣта и себя и дѣтей. Сэръ Робертъ Бофоръ спокойно вступилъ въ полное обладаніе богатымъ имѣніемъ.

Между-тѣмъ Катерина съ дѣтьми поселилась въ отдаленномъ предмѣстіи Лондона, въ мрачной и холодной наемной квартирѣ. Послѣ несчастнаго процесса и по распродажѣ брилліантовъ и золотыхъ вещей, которыхъ наслѣдники не имѣли права отнять, у нея осталась сумма, которою она, при величайшей бережливости, могла жить года два порядочно. Между-тѣмъ она придумывала планъ для будущаго и надѣялась притомъ на помощь своихъ родственниковъ, но всё-таки съ трудомъ рѣшалась просить этой помощи. Пока былъ живъ отецъ, она вела съ нимъ переписку, но никогда не открывала ему тайны своего брака, хотя писала не такъ, какъ женщина, чувствующая за собою вину. Отецъ, человѣкъ не очень хорошихъ правилъ, сначала посердился, но потомъ мало безпокоился о настоящихъ отношеніяхъ своей дочери къ сэру Филиппу Бофору: онъ былъ доволенъ тѣмъ, что она жила безбѣдно и могла даже помогать ему; притомъ же онъ надѣялся, что Бофоръ всё-таки современемъ возведетъ Катерину въ достоинство законной жены и леди. Но когда отецъ умеръ, связь Катерины съ семействомъ была расторгнута. Братъ ея, Рожеръ Мортонъ, былъ человѣкъ порядочный, честный, но немножко грубый. Въ единственномъ письмѣ, которое Катерина получила отъ него, съ извѣстіемъ о смерти отца, онъ сухо высказалъ ей на-прямки, что не можетъ одобрить ея образа жизни и что не намѣренъ имѣть никакихъ сношеній съ нею, если она не рѣшится разойтись съ Бофоромъ. Если же она рѣшится на это и чистосердечно раскается, то онъ всегда готовъ быть ой добрымъ и вѣрнымъ братомъ.

Хотя въ то время это письмо очень оскорбило Катерину, однако жь, соображая причины, она не могла сердиться на брата, и теперь, угнетенная бѣдствіемъ, рѣшилась просить у него помощи по-крайней-мѣрѣ для дѣтей, но рѣшилась уже черезъ годъ по смерти мужа, когда большая часть ея имущества была прожита и другаго средства не предвидѣлось, а она сама, изнуренная печалью и болѣзнью, уже чувствовала, что ей не долго остается жить. Съ шестнадцатаго году своего, когда вступила хозяйкою въ домъ Бофора, она жила не роскошно, но въ довольствѣ, посереди котораго не привыкла даже къ бережливости, не только къ лишеніямъ. При всемъ томъ, по своему характеру, она сама перенесла бы голодъ и всякую нужду безропотно; но дѣтей.... его дѣтей!.... привыкшихъ къ исполненію своихъ малѣйшихъ желаній, она не могла лишить никакого удобства. Филиппъ былъ уже разсудителенъ и скроменъ, такъ какъ по-видимому нельзя было бы ожидать отъ него, судя по его прежнему легкомыслію и своенравію. Но Сидней.... кто же могъ требовать разсудительности отъ ребенка, который не понималъ, что значитъ перемѣна обстоятельствъ и не зналъ цѣны деньгамъ? Начнетъ онъ, бывало, скучать: Катерина украдкою пойдетъ со двора и воротится съ узломъ игрушекъ, на которыя истратитъ доходъ цѣлой недѣли; поблѣднѣетъ онъ немножко, пожалуется за малѣйшее нездоровье, она тотчасъ шлетъ за докторомъ. А собственная ея болѣзнь, пренебреженная и оставленная безъ вниманія, между-тѣмъ переросла предѣлъ врачебнаго искусства. Горе, заботы, страхъ, тягостныя воспоминанія и опасеніе за будущее, въ которомъ грозилъ голодъ, быстро изнуряли ее. У нея недоставало силы на то, чтобы работать или служить, если бъ она даже и хотѣла. И кто далъ бы работы, кто принялъ бы въ службу опозоренную и всѣми оставленную женщину? Извѣстно, какъ люди строги къ грѣхамъ другихъ, когда имѣютъ возможность хорошо скрыть своя собственные.

Отвѣть мистера Рожера Мортона на просьбу Катерины, былъ слѣдующаго содержанія:

"Любезная Катерина!

"Я получилъ твое письмо отъ четырнадцатаго числа и отвѣчаю съ первою почтой. Меня очень опечалило извѣстіе о твоемъ несчастіи, но что ты ни говори, а я не могу считать покойнаго сэра Филипа Бофорa добросовѣстнымъ человѣкомъ, когда онъ забылъ сдѣлать завѣщаніе и оставилъ своихъ дѣтей безъ помощи и пристанища. Все, что ты толкуешь о намѣреніяхъ, которыя онъ имѣлъ, очень хорошо, но вкусъ каравая узнаешь только когда его отвѣдаешь. У меня у самого семейство, дѣти, которыхъ я кормлю честными трудами: мнѣ трудно будетъ содержать дѣтей богатаго джентльмена. Что же касается до твоей исторіи тайнаго брака, то она можетъ-быть достовѣрна, а можетъ-быть и нѣтъ. Вѣроятно, этотъ господинъ обманулъ тебя, потому что вѣнчаніе это не могло быть дѣйствительное. И такъ какъ ты говоришь, что законъ уже рѣшилъ этотъ вопросъ, то чѣмъ меньше будешь говорить объ немъ, тѣмъ лучше. Всё-равно, люди не обязаны вѣрить тому, чего нельзя доказать. Если бъ даже и правда была, что ты говоришь, то всё-таки ты заслуживаешь болѣе порицанія нежели состраданія: зачѣмъ ты столько лѣтъ молчала и наносила стыдъ всему нашему семейству? Я увѣренъ, что моя жена этого не сдѣлала бы, ни даже ради самаго богатаго и красиваго джентльмена въ цѣломъ свѣтѣ. Впрочемъ, я не хочу оскорблять твоего чувства и, право, готовъ сдѣлать все, что можно и прилично. Ты, конечно, не можешь ожидать, чтобы я пригласилъ тебя въ свой домъ. Моя жена, ты знаешь, женщина очень набожная и ни за что этого не потерпитъ. Притомъ это повредило бы и мнѣ, то есть, моему кредиту: здѣсь въ городѣ есть нѣкоторыя пожилыя дѣвицы, изъ порядочныхъ семействъ, которыя забираютъ у меня много фланели, для бѣдныхъ, и которыя очень щекотливы насчетъ подобныхъ вещей. Въ нашемъ городѣ вообще очень строго наблюдаютъ за нравственностью и сборы на церковь бываютъ часто очень большіе... Не то чтобы я сѣтовалъ на это, нѣтъ: я, правда, очень либераленъ, но долженъ уважать мѣстные обычаи, особенно потому, что деканъ -- одинъ изъ главныхъ моихъ покупщиковъ. Посылаю тебѣ десять фунтовъ стерлинговъ. Когда истратишь ихъ, напиши ко мнѣ, и я посмотрю, что можно будетъ сдѣлать. Ты пишешь,-- что ты очень бѣдна. Жаль мнѣ тебя, но ты должна ободриться и поправиться сама какъ-нибудь. Возьмись хоть за шитье. И, право, я совѣтую тебѣ обратиться къ сэру Роберту Бофору, онъ, вѣрно, согласится дать тебѣ въ годъ фунтовъ сорокъ или пятьдесятъ, если ты попросить его какъ должно и прилично въ твоихъ обстоятельствахъ. Что-же касается до твоихъ дѣтей... бѣдные сироты!... прискорбно думать, что они наказаны не за свою вину. Моя жена, хотя строгая, однако жъ добрая женщина. Она согласится съ моими намѣреніями. Ты пишешь, что старшему шестнадцать лѣтъ и что онъ имѣетъ довольно хорошія познанія. Я могу доставить ему очень хорошее мѣсто. Братъ моей жены, мистеръ Христофоръ Плаксвитъ, книгопродавецъ-издатель въ Р***, издаетъ газету и такъ любезенъ, что присылаетъ мнѣ ее еженедѣльно. Хотя эта газета не нашего графства, однако жъ въ ней попадается иногда очень благоразумныя мнѣнія, и даже лондонскія газеты очень часто цитируютъ изъ нея. Мистеръ Плаксвитъ долженъ мнѣ небольшую сумму, которую я одолжилъ ему, когда онъ началъ издавать свою газету. Онъ уже нѣсколько разъ вмѣсто уплаты предлагалъ мнѣ долю въ газетѣ, но я не люблю ввязываться въ дѣлa, которыхъ не понимаю, а потому не воспользовался предложеніемъ. Нынче же мистеръ Плаксвитъ писалъ мнѣ, что имѣетъ надобность въ мальчикѣ и вызывался взять въ ученье моего старшаго сына, но мнѣ онъ будетъ нуженъ. Я пишу къ Плаксвиту съ этою же почтой, и если твой сынъ поѣдетъ туда... на имперіалѣ не дорого стоитъ... я не сомнѣваюсь, онъ тотчасъ же будетъ принятъ. Вмѣсто платы за ученье, мистеръ Плаксвитъ зачтетъ долгъ и тебѣ ненужно будетъ платить. Это дѣло конченное. А меньшаго твоего мальчика я возьму къ себѣ и, когда подрастетъ, пріучу къ торговлѣ. Онъ будетъ у меня наравнѣ съ моими ребятами. Мистриссъ Мортонъ будетъ заботиться объ его опрятности и доброй нравственности. Я полагаю.... это мистриссъ Мортонъ поручаетъ мнѣ написать... я полагаю, что оспа и корь у него уже были; прошу однако жъ увѣдомить объ этомъ. Ну, вотъ и этотъ пристроенъ. Теперь у тебя будетъ двумя животами меньше и тебѣ останется забота только о самой себѣ, что, я полагаю, не мало облегчитъ и утѣшитъ тебя. Не забудь написать къ сэру Роберту Бофору, а если онъ нашего не сдѣлаетъ для тебя, то, значитъ, онъ не такой джентльменъ, какимъ я считалъ его. Но ты мнѣ родная сестра и съ-голоду не помрешь. Хотя я не считаю приличнымъ дѣловому человѣку поощрять неблагопристойные поступки, однако жъ все-таки держусь мнѣнія, что если на кого пришла невзгода, такъ лучше подать золотникъ помощи, чѣмъ фунтъ увѣщаній. Моя жена паче разсуждаетъ: ей очень хочется прочесть тебѣ рацею. Но не всѣмъ же быть такими строгими. Увѣдомь меня, когда твой мальчишка пріѣдетъ, да и объ оспѣ и кори тоже, и о томъ, улажено ли дѣло съ мистеромъ Плаксвитомъ. Въ надеждѣ, что ты теперь утѣшена, остаюсь вѣрнымъ и любящимъ тебя братомъ.

Рожеръ Мортонъ ".

P. S. Мистриссъ Мортонъ говоритъ, что она заступитъ твоему ребенку мѣсто матери и проситъ, чтобы ты до отсылки къ намъ вычинила его бѣлье.

Прочитавъ это посланіе, Катерина обратила взоръ на Филиппа. Онъ тихо стоялъ всторонѣ и наблюдалъ лицо матери, которое во время чтенія горѣло отъ стыда и скорби. Филиппъ былъ теперь уже не тотъ хорошенькій, щегольски одѣтый баричъ, какимъ мы видѣли его въ первый разъ. Онъ выросъ изъ изношеннаго траурнаго платья; длинные волосы безпорядочно упадали на блѣдныя, впалыя щеки; черные блестящіе глаза получили мрачное выраженіе. Никогда бѣдность не обнаруживается рѣзче, чѣмъ въ чертахъ и въ осанкѣ гордаго молодаго человѣка. Очевидно было, что Филиппъ больше терпятъ свое состояніе, нежели покоряется ему: несмотря на запятнанную и протертую одежду, онъ въ обращеніи своемъ сохранилъ строптивую величавость и повелительный тонъ со всѣми, кромѣ матери, которую берегъ и лелѣялъ съ рѣдкою нѣжностію и предусмотрительностью.

-- Ну, что, маменька? что пишетъ твой братъ? спросивъ онъ съ странною смѣсью мрачности во взорѣ и нѣжности въ голосѣ.

-- Ты прежде рѣшалъ за насъ, рѣшай и теперь. Но я знаю, ты никогда...

-- Погоди: дай мнѣ самому прочесть.

Катерина была отъ природы женщина умная и сильная духомъ, но болѣзнь и горе удручили ее, и она обращалась за совѣтомъ къ Филиппу, хотя ему былъ еще только семнадцатый годъ. Въ природѣ женщины,-- особенно въ пору безпокойства и страха,-- есть что-то такое, что заставляетъ ее искать защиты и покоряться другой волѣ, чьей бы то ни было. Катерина отдала Филиппу письмо, а сама тихо сѣла подлѣ Сиднея.

-- Намѣренія твоего брата хороши, сказалъ Филиппъ, прочитавъ письмо.

-- Да; но что въ томъ пользы? Я не могу.... нѣтъ, нѣтъ! я не могу разстаться съ Сиднеемъ, вскричала Катерина, и заплакала.

-- Нѣтъ, милая маменька! Это въ самомъ дѣлѣ было бы ужасно. Но книгопродавецъ... Плаксвитъ... Можетъ-быть, я буду въ состояніи содержать васъ обоихъ.

-- Ахъ! неужто ты думаешь итти служить мальчикомъ въ книжной лавкѣ, Филиппъ? Ты, съ твоими привычками, съ твоимъ воспитаніемъ? Ты? такой гордый?

-- Маменька! для тебя я готовъ улицы мести! Для тебя я пойду къ дядѣ Бофору, со шляпою въ рукѣ, просить подаянія. Я не гордъ, маменька. Я хотѣлъ бы быть честнымъ, если можно. Но когда я вижу твои страданія, твои слезы, тогда.... злой духъ овладѣваетъ мной.... я часто содрогаюсь; я готовъ совершить преступленіе.... какое, самъ не знаю.

-- Филиппъ! мой милый Филиппъ, подойди сюда.... сынъ мой, моя надежда! не говори такихъ страшныхъ рѣчей: ты пугаешь меня!

И сердце матеря залилось всею нѣжностью прежнихъ счастливыхъ дней. Она обвала руками шею сына и, утѣшая, цѣловала его. Онъ приложилъ пылающую голову къ ея груди и крѣпко прижался, по привычкѣ, какъ бывало во время бурныхъ пароксизмовъ неукротимыхъ и своенравныхъ страстей своего дѣтства. Въ этомъ положеніи они пробыли нѣсколько минутъ. Уста ихъ безмолвствовали; говорили только сердца, одно отъ другаго воинствуя подкрѣпленіе и силу. Наконецъ Филиппъ поднялся съ спокойною улыбкой.

-- Прощай, маменька! я тотчасъ отправлюсь къ Плаксвиту.

-- Но у тебя нѣтъ денегъ на поѣздку. Возьми, вотъ.

Она подала ему кошелекъ, изъ котораго Филиппъ неохотно взялъ нѣсколько шиллинговъ.

Подъ-вечеръ онъ былъ на назначенномъ мѣстѣ. Мистеръ Христофоръ Плаксвитъ былъ приземистый и одутловатый мужчина, въ темно-коричневыхъ брюкахъ со стиблетами, въ черномъ сюртукѣ и въ такомъ же жилетѣ, на которомъ красовалась длинная толстая часовая цѣпочка съ огромною связкою печатей, ключей и старомодныхъ траурныхъ колецъ; лицо у него было блѣдное и, такъ сказать, губчатое; темные волоса подстрижены подъ гребенку. Книгопродавецъ-издатель былъ чрезвычайно занятъ тѣмъ, что походилъ нѣсколько на Наполеона и старался поддѣлаться подъ рѣшительный, отрывистый тонъ и повелительныя манеры, которыя казались ему главными чертами характера его прототипа.

-- Такъ вы тотъ самъ и молодой человѣкъ, котораго рекомендовалъ мнѣ мистеръ Рожеръ Мортонъ? сказалъ мистеръ Плаксвитъ, вытаращивъ на Филиппа глаза, съ явнымъ намѣреніемъ усилить ихъ проницательность. Между-тѣмъ онъ вытащилъ изъ кармана свой бумажникъ и перебиралъ въ немъ бумаги.

-- Вотъ, кажется, его письмо, продолжалъ онъ..... нѣтъ; это сэръ Томасъ Чемпердоунъ проситъ прислать пятьдесятъ экземпляровъ газеты, въ которой напечатана его послѣдняя рѣчь въ собранія депутатовъ вашего графства.... Сколько вамъ лѣтъ.... шестнадцать, говорятъ?... На видъ вы гораздо старше.... И это не оно... и это нѣтъ.... а, вотъ оно!... Садитесь. Да; мистеръ Рожеръ Мортонъ рекомендуетъ васъ.... родственникъ.... несчастныя обстоятельства хорошо воспитанъ..... гмъ! Ну, молодой человѣкъ, что вы можете сказать въ вашу пользу?.... Вы умѣете вести счеты? знаете бухгалтерію?

-- Я нѣсколько знаю алгебру, сэръ.

-- Алгебру? а-га! Ну, что еще?

-- Знаю французскій и латинскій языки.

-- Гмъ!... можетъ пригодиться. Зачѣмъ у васъ волоса такіе длинные? Посмотрите, какіе у меня.... Какъ васъ зовутъ?

-- Филиппъ Мортонъ.

-- Мистеръ Филиппъ Мортонъ, у васъ очень умное лицо. Я знатокъ въ физіономіяхъ. Вамъ извѣстны условія?... Очень выгодныя для васъ... Безъ платы за ученье... Это я съ Рожеромъ покончу. Я вамъ даю столъ и постель....Бѣлье ваше собственное. Порядочное поведеніе.... Срокъ ученья -- пять лѣтъ. Срокъ минетъ, вы можете завестись сами, только не здѣсь. Когда вы можете прійти совсѣмъ? Чѣмъ скорѣе тѣмъ лучше. Я во всемъ люблю поступать скоро и рѣшительно. Это мой характеръ... Вы читали біографію Наполеона? Видѣли его портретъ?...... Вотъ, взгляните на этотъ бюстъ, что стоитъ такъ, на шкафу. Посмотрите хорошенько! Не находите ли вы какого-нибудь сходства?.... а?

-- Сходства, сэръ? я не видалъ самого Наполеона, и потому не могу судить о сходствѣ его бюста.

-- Я знаю, что вы не видали. Нѣтъ, нѣтъ! оглянитесь здѣсь, въ комнатѣ. Кого напоминаетъ вамъ этотъ бюстъ? Кто на него похожъ?

Тутъ мистеръ Плаксвитъ сталъ въ позицію, заложилъ руку за жилетъ и устремилъ задумчивый взоръ на чайный столъ.

-- Теперь представьте себѣ, продолжалъ онъ: что мы на островѣ Святой Елены; этотъ столъ -- океанъ. Ну, теперь, на кого походитъ этотъ бюстъ, мистеръ Мортонъ?

-- Кажется, на васъ, сэръ.

-- А! вотъ то-то и есть! Это всякому въ глаза бросается. А узнаете меня по-короче, такъ найдете столько-же сходствъ нравственныхъ.... Прямъ... отчетливъ... смѣлъ.... скоръ.... рѣшителенъ!.... Такъ послѣ завтра вы пріѣдете совсѣмъ, мистеръ Филиппъ?

-- Да, я готовъ. Жалованье вы назначите мнѣ? Хоть сколько-нибудь, чтобы я могъ посылать матери.

-- Жалованье? въ шестнадцать лѣтъ? сверхъ квартиры и стола? за что? Ученики никогда не получаютъ жалованья. Вы будете пользоваться всѣми удобствами.....

-- Дайте мнѣ меньше удобствъ, чтобы я могъ больше доставить матери. Назначьте мнѣ немножко деньгами... сколько-нибудь.... и вычтите со стола.... Мнѣ не много нужно: я сытъ однимъ обѣдомъ.

-- Гмъ!

Мастеръ Плаксвитъ взялъ изъ жилетнаго кармана большую щепотку табаку, понюхалъ, щелкнулъ пальцами, заложилъ руку но-наполеоновски и задумался. Потомъ устремивъ опять глаза на Филиппа, продолжалъ:

-- Хорошо, молодой человѣкъ; вотъ мы что сдѣлаемъ. Вы прійдите ко мнѣ на испытаніе: мы увидимъ, какъ поладимъ. На это время я буду давать вамъ по пяти шиллинговъ въ недѣлю, а потомъ уже условимся окончательно. Довольны ли вы?

-- Покорно васъ благодарю.

Черезъ нѣсколько минутъ Филиппъ уже возвращался въ Лондонъ на имперіалѣ омнибуса.

-- Какой теплый вечеръ! сказалъ подлъ него пассажиръ, пустивъ ему прямо въ глаза цѣлый столбъ табачнаго дыму.

-- Да, очень теплый. Сдѣлайте одолженіе, курите въ лицо другому вашему сосѣду, отвѣчалъ Филиппъ отрывисто.

-- А-га! возразилъ пассажиръ съ громкимъ смѣхомъ: вы еще не любите табаку? Но погодите, полюбите, когда проживете съ мое, отвѣдаете заботы и нужды. Трубка!... о, это великая и благодѣтельная утѣшительница! Честнымъ дыханіемъ своимъ она разгоняетъ дьяволовъ. Отъ нея зрѣетъ мозгъ, раскрывается сердце. Человѣкъ, который куритъ, мыслитъ какъ мудрецъ и поступаетъ какъ Самаритянинъ.

Пробужденный отъ своей думы этою неожиданною декламаціей, Филиппъ быстро оборотился къ своему сосѣду и увидѣлъ дюжаго, широкоплечаго, рослаго мужчину, въ синемъ сюртукѣ, застегнутомъ до-верху, и въ соломенной шляпѣ, надѣтой на бекрень, что придавало нѣсколько безпечный видъ красивому, мужественному лицу, которое, несмотря на улыбку, носило на себѣ печать твердаго и рѣшительнаго характера. Въ свѣтлыхъ, проницательныхъ глазахъ, въ густыхъ бровяхъ, въ рѣзкихъ линіяхъ на лбу и въ быстрой подвижности всѣхъ мускуловъ лица, выражались кипучія страсти и вмѣстѣ сила, способная обуздывать ихъ, энергія и острый умъ. Филиппъ долго и внимательно смотрѣлъ на сосѣда; сосѣдъ отвѣчалъ тѣмъ же.

-- Что вы обо мнѣ думаете, сэръ? спросилъ пассажиръ, снова раскуривая трубку.

-- Въ васъ есть что-то странное.

-- Странное? Да, это замѣчаютъ многіе. Вы не такъ легко разгадаете меня, какъ я васъ. Сказать ли вамъ характеръ и вашу судьбу? Вы джентльменъ или что-нибудь въ этомъ родѣ: это я слышу по тону вашихъ рѣчей. Вы бѣдны, чертовски бѣдны: это я вижу по дырѣ на вашемъ рукавѣ. Вы горды, пылки, недовольны и несчастны: все это я вижу по вашему лицу. Я заговорилъ съ вами именно затѣмъ, что замѣтилъ это. Я добровольно никогда не ищу знакомства съ счастливцами.

-- И не удивительно: если вы знаете всѣхъ несчастныхъ, то у васъ уже должно быть огромное знакомство! замѣтилъ Филиппъ.

-- Вы остры не по лѣтамъ! А чѣмъ вы занимаетесь?

-- Покуда ничѣмъ, покраснѣвъ отвѣчалъ Филиппъ съ легкимъ вздохомъ.

-- Гмъ!... жаль. Я и самъ теперь безъ дѣла. Ищу. Совѣтую и вамъ поискать.

Курильщикъ замолчалъ и занялся своею трубкой. Филиппъ тоже не былъ расположенъ говорить. Онъ погрузился въ раздумье о своемъ положеніи, о настоящемъ и будущемъ, а омнибусъ между-тѣмъ катился по пыльной дорогѣ. Однообразный стукъ колесъ и качка воздушнаго сѣдалища убаюкали утомленнаго юношу. Онъ склонялъ голову на грудь, потомъ, инстинктивно, ища какой-нибудь опоры, сначала слегка прислонился, потомъ совсѣмъ повалился на плечо своего дюжаго сосѣда. Тотъ выпустилъ трубку изо-рта и, оттолкнувъ его, закричалъ съ нетерпѣніемъ:

-- Эй! баринъ! я вѣдь не для того заплатилъ свои деньги за мѣсто, чтобъ служить вамъ подушкой.

Филиппъ вскочилъ и непремѣнно упалъ бы внизъ на дорогу, если бъ сосѣдъ не схватилъ его рукою, которая могла бы порядочный дубъ остановить въ паденіи.

-- Проснитесь! Вы могли бы расшибиться.

Филиппъ въ полу-снѣ пробормоталъ что-то невнятное и обратилъ черные свои глаза на сосѣда съ такимъ невольнымъ, но печальнымъ и глубокимъ упрекомъ, что тотъ былъ тронутъ и почувствовалъ какъ-бы стыдъ. Прежде нежели онъ успѣлъ сказать что-нибудь въ извиненіе своей суровости, Филиппъ опять уснулъ, прислонясь уже къ стоявшему позади его сундуку. Опасная была опора: при малѣйшемъ ухабѣ на дорогѣ, онъ могъ бы свалиться вмѣстѣ съ сундукомъ.

-- Бѣдной мальчикъ! Какъ онъ блѣденъ! бормоталъ сосѣдъ выколотивъ и положивъ въ карманъ трубку: можетъ-быть, дымъ для него былъ слишкомъ крѣпокъ.... онъ, кажется, слабъ и хворъ.

И онъ взялъ его за длинные, тонкіе пальцы.

-- Щеки его впали.... можетъ-быть отъ недостатка пиши. Фу! какъ я сглуповалъ!... Тише, кучеръ! не болтай такъ громко, чортъ тебя возьми!... Онъ, право, упадетъ, прибавилъ незнакомецъ, обхвативъ мальчика поперегъ и уложивъ его голову у себя на груди: бѣдный! онъ улыбается.... можетъ-быть видитъ во снѣ бабочекъ, за которыми бѣгалъ въ дѣтствѣ. Эти дни не воротятся.... никогда.... никогда! Какой холодный вѣтеръ подулъ!... Онъ можетъ простудиться.

Незнакомецъ разстегнулъ сертукъ и съ нѣжною заботливостью женщины укрылъ спящаго своими полами, предоставивъ собственную обнаженную грудь вліянію суроваго вѣтру. Такъ безродный сирота, забывъ настоящее, въ сонныхъ видѣніяхъ уносился, быть-можетъ, въ иной, лучшій міръ и на мгновенье наслаждался счастіемъ, между-тѣмъ какъ изголовьемъ ему служила грудь, тревожимая дикою, страшною борьбой съ жизнью и грѣхомъ.

Филиппъ пробудился отъ своего счастливаго сна при мерцаніи фонарей, при стукѣ повозокъ и фуръ, середи толкотни, крику, дымкой, суетливой жизни и нестройнаго шуму лондонскихъ улицъ. Онъ смутно припоминалъ, оглядывался и увидѣлъ чужіе глаза, устремленные на него съ заботливостью и лаской.

-- Вы хорошо спали? спросилъ пассажиръ съ улыбкой.

-- И вы позволили мнѣ такъ утрудить васъ? сказалъ Филиппъ съ такою благодарностью въ тонѣ и во взорѣ, какой не показывалъ отъ-роду, быть-можетъ, ни кому кромѣ своихъ родителей.

-- Вы, вѣрно, не много видѣли ласкъ, когда такъ высоко цѣните это?

-- Нѣтъ, нѣкогда всѣ люди были со мною ласковы и добры. Но тогда я не умѣлъ цѣнить этого.

Тутъ омнибусъ со стукомъ въѣхалъ подъ темный сводъ воротъ постоялаго двора.

-- Берегите свое здоровье: оно, кажется, плохо, сказалъ незнакомецъ, въ потьмахъ положивъ суверенъ въ руку Филиппа.

-- Благодарю васъ отъ всего сердца, но.... мнѣ не нужно денегъ. Въ мои лѣта стыдно принимать милостыни. Но если бъ вы могли доставить мнѣ какое-нибудь мѣсто, я принялъ бы съ радостью. То, которое мнѣ предлагаютъ, очень не выгодно, бѣдно. У меня, дома, мать и малолѣтный братъ.... Я объ нихъ долженъ заботиться.

-- Мѣсто? Да, я знаю мѣсто, да только вамъ надобно будетъ обратиться не ко мнѣ, чтобы получить его. Мы, вѣроятно, уже не увидимся. Примите то, которое вамъ предлагаютъ, какъ оно ни плохо. Остерегайтесь вреда и стыда. Прощайте.

Съ этими словами незнакомецъ сошелъ съ имперіала и, указавъ кучеру, куда отнести чемоданъ, пошелъ навстрѣчу тремъ порядочно одѣтымъ мужчинамъ, которые дружески пожали ему руку и привѣтствовали его, казалось, съ радостью.

-- У него по-крайней-мѣрѣ есть друзья! тихо проговорилъ Филиппъ со вздохомъ, и пошелъ домой по темной и пустой улицѣ.

Черезъ недѣлю началось его испытаніе у мистера Плаксвита. Болѣзнь Катерины въ это время до-того усилилась, что она рѣшилась посовѣтоваться съ докторомъ, чтобы сколько возможно опредѣленнѣе узнать свою судьбу. Отвѣтъ оракула сначала былъ двусмысленъ, но когда Катерина съ твердостью сказала, что имѣетъ обязанности и что отъ откровеннаго отвѣту его будутъ зависѣть распоряженія ея насчетъ сиротъ, что бы они не остались безъ хлѣба и пристанища, когда она умретъ, докторъ пристально взглянулъ ей въ лицо, прочелъ на немъ спокойную рѣшимость и отвѣчалъ откровенно:

-- Такъ не теряйте времени, мистриссъ: распорядитесь. Жизнь вообще не вѣрна, а ваша въ-особенности. Вы, можетъ-быть, проживете еще долго, но организмъ изъ разстроенъ, Я опасаюсь, что у васъ водяная въ груди. Полноте, мистриссъ.... я не возьму платы. Завтра я опять побываю у васъ.

Докторѣ обратился къ Сиднею.

-- А мой сынъ, докторъ? заботливо спросила мать совсѣмъ забывая себѣ самой произнесенный приговоръ: онъ такъ блѣденъ!

-- Вовсе нѣтъ, сударыня. Видите какой онъ молодецъ! сказалъ докторъ, потрепавъ Сиднея по плечу, и вышелъ.

-- Бѣдное, бѣдное дитя мое! шептала мать: я теперь уже не смѣю думать о себѣ.

Она отерла слезу и задумалась. Видя близкую смерть передъ глазами, могла ли она рѣшаться отвергнуть предложеніе брата? Предложеніе, которымъ по-крайней-мѣрѣ обезпечивалось сиротѣ пристанище? Если она умретъ, не расторгается ли связь между дядей и племянникомъ? Прійметъ ли тогда Рожеръ бѣднаго мальчика такъ же ласково, какъ теперь, когда она сaма можетъ попроситъ за него, когда она своими руками передастъ ему дорогой залогъ любви? Она обдумала и рѣшилась, и въ этой рѣшимости сосредоточилась вся сила самопожертвованія материнской любви. Она рѣшилась отдать своего послѣдняго сына, всю свою радость, все свое утѣшеніе; она хотѣла умереть одна.... одна!

-----

Было то время года, когда на лицѣ Лондона играетъ самая пріятная улыбка; когда давки и магазины разукрашены всѣми предметами роскоши и наполнены суетливыми покупателями; когда весь городъ живетъ поспѣшнѣе и все въ немъ движется быстрѣй; когда улицы наполнены скачущими экипажами и пестрыми толпами праздныхъ искателей развлеченія; когда высшій классъ расточаетъ, средній, пріобрѣтаетъ; когда бальная зала становится торжищемъ красоты, а клубъ -- школой злословія; когда игорные "ады" разѣваютъ свои пасти алкая новыхъ жертвъ, и краснобаи и скоморохи, какъ мухи, кружатся, жужжатъ и отъѣдаются около кожи благосклонной публики. Стереотипною фразой говоря, былъ "лондонскій сезонъ". Погода была ясная, жаркая. Четверо щегольски одѣтыхъ молодыхъ людей, верхами, весело болтая и смѣясь, ѣхали въ предмѣстье, о которомъ мы уже упоминали. Одинъ изъ этихъ молодыхъ людей былъ Артуръ Бофоръ.

-- Чудо, что за конь! говорилъ сэръ Гарри Денверсъ, любуясь на лошадь Артура.

-- Да, возразилъ тотъ, мой конюшій знатокъ, и много видывалъ, а говоритъ, что онъ никогда еще не сиживалъ на такомъ лихомъ конѣ. Онъ уже выигралъ нѣсколько призовъ. Онъ принадлежалъ какому-то купцу, который страстно любилъ охоту и скачку, да теперь промотался. Меня подзадорило объявленіе. Дорого далъ, но не раскаяваюсь.

-- Чудесная погода для прогулки!.... А куда мы отправимся потомъ?

-- Разумѣется, ко мнѣ обѣдать! возразилъ Артуръ.

-- А потомъ съиграемъ по-маленькой, прибавилъ мастеръ Марсденъ, красивый брюнетъ, который недавно пріѣхалъ изъ Оксфорда, но уже пріобрѣлъ извѣстность на скачкахъ и храбро подвязался на зеленыхъ поляхъ.

-- Пожалуй, отвѣчалъ Артуръ, и заставилъ своего дорогаго коня дѣлать курбеты.

Молодые люди, всѣ рядомъ, пустились малымъ галопомъ и, продолжая болтать, не замѣтили что черезъ улицу шелъ полу-слѣпой слабый старикъ, который палкою ощупывалъ дорогу и, заслышавъ конскій топотъ, вдругъ оторопѣлъ и остановился. Почувствовавъ, по лошадь за что-то за дѣла и услышавъ крикъ, мистеръ Марсденъ оглянулся внизъ.

-- Чортъ бы побралъ этихъ стариковъ! вездѣ они мѣшаютъ! вскричалъ онъ съ досадой и поѣхалъ дальше.

Но другіе, которые были по-моложе и, полируясь въ свѣтѣ, не совсѣмъ еще окаменѣли, остановились. Артуръ соскочилъ съ коня и поспѣшилъ поднять старика. Тотъ, хотя не опасно, однако жъ до крови расшибъ лобъ и жаловался на боль въ боку.

-- Обопритесь на меня; я сведу васъ домой. Гдѣ вы живете?

-- Вотъ тутъ.... нѣсколько шаговъ.... Будь со мною собака моя, этого не случилось бы... Оставьте, сэръ... Ничего. Бѣдный старикъ.... Ахъ, нѣтъ моей собаки!

-- Я догоню васъ, поѣзжайте, сказалъ Артуръ своимъ пріятелямъ: я только провожу бѣднаго старика домой и пошлю за докторомъ.

-- Не нужно, сэръ, не нужно.... дойду и самъ.... благодарю.... не нужно, твердилъ старикъ.

Но Артуръ видѣлъ, что онъ едва держится за ногахъ и, не обращая вниманія на отказъ, взялъ его подъ руку и повелъ въ указанный донъ, а слугу послалъ за докторомъ. Товарищи Артура бросили старику по золотой монетъ и поѣхали къ мистеру Марсдену, который въ отдаленіи также остановился и съ нетерпѣніемъ поджидалъ ихъ. Артуръ, несмотря на воркотню угрюмаго старика, дождался доктора и, удостовѣрившись, что нѣтъ ни какой опасности, передалъ его попеченіямъ старой домоправительницы, которой вручилъ нѣсколько денегъ; потомъ вышелъ вмѣстѣ съ эскулапомъ. На порогѣ ихъ встрѣтила запыхавшаяся служанка.

-- Мистеръ Перкинсъ! по-скорѣе, пожалуйте!.... Бѣдная дама, что живетъ у насъ.... мистриссъ Мортонъ.... очень трудна.... проситъ васъ.

-- Иду, иду, сейчасъ.

-- Мистриссъ Мортонъ? какая это мистриссъ Мортонъ? поспѣшно спросилъ Артуръ, схвативъ доктора за руку.

-- Отчаянно больная, при смерти.

-- Есть у нея дѣти? сыновья?

-- Есть, двое. Оба по бѣдности отданы къ чужимъ людямъ. Она очень скучаетъ по нихъ. Оттого и болѣзнь неизлечима.

-- Боже мой! это должно быть она!.... больная.... умирающая.... можетъ-быть, оставленная! вскричалъ Артуръ съ неподдѣльнымъ чувствомъ; докторъ, я пойду съ вами. Я, кажется, знаю эту даму.... можетъ-быть я даже ея родственникъ.

-- Вы? Очень радъ. Пойдемте.

-----

Катерина сама ѣздила къ брату и, не безъ страданій, не безъ слезъ, сдала съ рукъ на руки своего милаго Сиднея. Въ минуту разлуки она почти на колѣняхъ вымаливала у Рожера позволенія остаться тамъ же, въ городѣ: она желала хоть только дышать однимъ воздухомъ съ сыномъ, желала видѣть его хоть изрѣдка, изъ-дали. Но мистеръ Рожеръ Мортонъ не смѣлъ согласиться на это, чтобы не возстановить противъ себя своей добродѣтельной супруги, ея кумушекъ, и щекотливыхъ покупательницъ фланели. Мистриссъ Мортонъ не согласилась даже видѣться съ Катериной. При одной мысли о томъ, что будетъ, если Катерина останется у нихъ въ городѣ, мистеръ Рожеръ уже видѣлъ себя въконецъ разореннымъ и погубленнымъ. Катерина принуждена была отправиться назадъ въ Лондонъ. Легко себѣ представить, что эта разлука и безпокойство, душевная тревога и тряска въ дорогѣ, сильно ускорили успѣхъ ея болѣзни. Когда бѣдная мать оглянулась кругомъ въ уединенномъ, мертвенно-тихомъ, безотрадномъ жилищѣ, въ которомъ уже не было ея Сиднея, ей показалось, что теперь переломилась послѣдняя тростинка, на которую она опиралась и что земное поприще ея совершено. Она не была еще обречена на крайнюю нищету, на ту нищету, что скрежещетъ и гложетъ собственныя руки, на нищету, что въ рубищахъ издыхаетъ съ-голоду: у нея еще оставалась почти половина той небольшой суммы, которую выручила отъ продажи колецъ и ожерельевъ. Кромѣ-того, братъ на разставаньи далъ ей двадцать фунтовъ и обѣщалъ каждые полгода посылать по стольку же. Такимъ образомъ она могла доставать себѣ необходимыя жизненныя потребности. Но у нея родилась новая страсть,-- скупость! Она каждую истраченную копѣйку считала отнятою у дѣтей, для которыхъ копила и прятала сколько могла. Ей казалось, что не стоитъ труда поддерживать мерцаніе почти погасшей уже лампы, которая всё-таки скоро будетъ сломана и брошена въ большую кладовую смерти. Она охотно наняла бы себѣ квартиру еще по-меньше и по-хуже, но служанка въ томъ домѣ такъ любила Сиднея, была всегда такъ ласкова къ нему.... Мать не могла разстаться съ знакомымъ лицомъ, на которомъ воображала видѣть отраженіе своего дитяти, и потому она переселилась въ самый верхній этажъ: тамъ было по-дешевле. Со два на день вѣка ея тяжелѣли подъ туманомъ послѣдняго сна. Добрый докторъ постоянно навѣшалъ ее и никогда не принималъ платы. Замѣтивъ, что конецъ несчастной близокъ, онъ желалъ доставить ей свиданіе хоть съ однимъ изъ сыновей, чтобы облегчить страданія послѣднихъ минутъ, и, узнавъ адресъ, написалъ къ Филиппу за день до приключенія, которое свело его съ Артуромъ.

Вошедши въ комнату больной, Артуръ почувствовалъ на душѣ своей всю тяжесть раскаянія, которое, по праву, слѣдовало понести его отцу. Какой контрастъ представляла эта мрачная, бѣдно меблированная и неудобная комната съ великолѣпнымъ жилищемъ, въ которомъ онъ въ послѣдній разъ видѣлъ мать дѣтей Филиппа Бофора, въ цвѣтѣ здоровья и надеждъ! Артуръ стоялъ молча, въ отдаленіи, пока докторъ дѣлалъ своя распоряженія. Когда тотъ кончилъ и вышелъ, онъ подошелъ къ постели. Катерина была очень слаба, жестоко страдала физически, и лежала въ полу-забытьи. Она обратила мерцающій взглядъ на молодаго человѣка и не узнавала его.

-- Вы не помните меня? спросилъ онъ голосомъ, заглушеннымъ слезами: я -- Артуръ, Артуръ Бофоръ.

Катерина не отвѣчала.

-- Боже мой! въ какомъ положеніи я нахожу васъ! Я полагалъ, что вы у своихъ друзей, съ своими дѣтьми.... обезпечены, какъ должно, какъ обязанъ былъ обезпечить васъ мой отецъ. Онъ увѣрялъ меня, что сдѣлалъ все, что было можно.

Отвѣту не было.

Тутъ молодой человѣкъ, отъ природы великодушный и сострадательный, совершенно увлеченный своими чувствованіями, забылъ про слабость Катерины и съ жаромъ осыпалъ ее вопросами, себя и своего отца упреками, жалобами. На все это Катерина сначала мало обращала вниманія, но частыя повторенія именъ ея дѣтей затронули струну, которая въ сердцѣ женщины сохраняетъ еще чувствительность и тогда, когда всѣ другія уже давно порваны. Она приподнялась на постели и пристально посмотрѣла на гостя.

-- Вашъ отецъ не похожъ на моего Филиппа, сказала она тихо: можетъ-быть, вы добрѣе вашего отца, но мнѣ уже не нужно ни чьей помощи.... Но дѣти мои.... дѣти мои!.... Завтра у нихъ уже не будетъ матери. Законъ на вашей сторонѣ, но справедливости нѣтъ. Вы будете богаты и сильны. Будете ли вы другомъ моимъ дѣтямъ?

-- Во всю жизнь мою! Клянусь Богомъ! вскричалъ Артуръ, упалъ на колѣни передъ постелью больной.

Не нужно разсказывать, что еще происходило между ними: это были прерывчатыя повторенія той же просьбы и того же отвѣта. Въ голосѣ и въ лицѣ Артура было столько истиннаго чувства, что Катеринѣ казалось, будто ангелъ-утѣшитель посѣтилъ ее. Поздно вечеромъ докторъ опять пришелъ навѣстить больную. Она, приклонивъ голову на грудь молодаго друга, съ свѣтлою, счастливою улыбкой смотрѣла ему въ глаза.

-----

Филиппъ жилъ на новомъ мѣстъ уже шестую недѣлю, съ истеченіемъ которой кончался срокъ его испытанію. Онъ съ мрачною, непобѣдимою тоской исполнялъ обязанности новаго своего званія, но никогда не обнаруживалъ этого отвращенія и не ропталъ. Онъ, казалось, навсегда оставилъ неукротимое своенравіе и властолюбивый характеръ, отличавшіе его въ дѣтствѣ, но зато почти вовсе ничего не говорилъ и никогда не улыбался. Казалось, вмѣстѣ съ недостатками оставила его и душа: онъ дѣлалъ все, что приказывали, съ спокойною, равнодушною правильностью машины. По вечерамъ, когда запиралась лавка, онъ, вмѣсто того, чтобы присоединиться къ семейному кругу хозяина въ жилыхъ покояхъ, выходилъ за городъ и возвращался уже тогда, когда всѣ спали. Отъ матери онъ еженедѣльно получалъ вѣсти и только въ то утро, когда ожидалъ письма, становился безпокойнымъ. При входѣ почталіона онъ блѣднѣлъ; руки его дрожали. По прочтеніи письма онъ опять успокоивался, потому что мать съ намѣреніемъ тщательно скрывала отъ него настоящее состояніе своего здоровья. Она писала ему утѣшительно и весело, просила его сохранять твердость и спокойствіе, и радовалась, что онъ не ропщетъ. Письма бѣднаго молодаго человѣка были не менѣе притворны.

Мистеръ Плаксвитъ вообще былъ доволенъ трудолюбіемъ и исправностью своего новаго ученика, но досадовалъ на его угрюмость. Мистриссъ Плаксвитъ, женщина впрочемъ вовсе не злая, просто ненавидѣла "молчаливаго цыгана",-- какъ прозвалъ его мистеръ Плиммингъ, бухгалтеръ и помощникъ книгопродавца-издателя; она ненавидѣла его за то, что онъ никогда не принималъ участія въ семейныхъ забавахъ, не игралъ съ ея дѣтьми, ни разу не сказалъ ей ничего любезнаго, не ласкалъ ея котенка, и вообще не прибавлялъ ровно ничего къ удовольствіямъ и пріятному препровожденію времени въ ея домѣ. Она полагала, что угрюмый Филиппъ долженъ быть очень злой, негодный человѣкъ, и часто, нечаянно встрѣчаясь съ нимъ, даже содрогалась какъ при видѣ разбойника.

Однажды Филиппъ былъ посыланъ за нѣсколько миль, къ какому-то ученому джентльмену, съ новыми книгами, и воротился уже подъ-вечеръ. Мистеръ и мистриссъ Плаксвитъ были въ лавкѣ, когда онъ вошелъ. Они только-что разсуждали объ немъ.

-- Я его терпѣть не могу! кричала мистриссъ Плаксвитъ: если ты пріймешь его совсѣмъ, я одного часу не проживу спокойно. Я увѣрена, что ученикъ, который на прошедшей недѣлѣ, въ Четемѣ, перерѣзалъ горло своему мастеру, какъ двѣ капли воды похожъ на этого цыгана!

-- Ба! вздоръ! возразилъ мистеръ Плаксвитъ, запуская два пальца въ жилетный карманъ, за табакомъ: я въ молодости тоже былъ молчаливъ. Всѣ мыслящіе люди таковы. Вспомни только Наполеона: онъ былъ точно таковъ же. Но, что правда, то правда; мнѣ самому Филиппъ не нравится, несмотря на его расторопность и исправность.