Дневники Ивана Алексеевича и Веры Николаевны
и другие архивные материалы, под редакцией Милицы Грин
В трех томах.
Том III
Редактируя дневники, я соблюдала особенности правописания авторов и их знаки препинания. Орфография изменена на новую.
Печатать дневники полностью не было возможности -- это увеличило бы издание на много томов. Пришлось делать сокращения, которые обозначены многоточием и взяты в квадратные скобки, как и редакторские примечания. Фамилии объяснены не все, без объяснения оставлены как некоторые общеизвестные фамилии, так и фамилии людей, лишь мельком упоминаемых.
Милица Грин
Часть четвертая
НА ИСХОДЕ
1934
[Дневника Ив. А. Бунина за 1934 год в архиве нет, возможно, что он записей и не делал. Сохранился только лист с фактическими данными личного характера и следующая переписанная на машинке заметка:]
Летом в Грассе со мной случился у калитки "Бельведера" совершенно неожиданный внезапный обморок (первый раз в жизни): ездил с К. Зайцевым к художнику Стеллецкому, очень устал за день, ничего не ел с утра до вечера и вот, возвратясь в Грасс из Канн в автокаре и поднявшись на гору к этой калитке, вдруг исчез, совершенно не заметив этого, -- исчез весь в мгновение ока -- меня вдруг не стало -- настолько вдруг и молниеносно, что я даже не поймал этой секунды. Потом так же вдруг увидел и понял, что лежу в кабинете на диване, грудь облита водой, которую мне бесчувственному давали пить... Внезапная смерть, вероятно, то же самое.
[Записей Веры Николаевны за этот год немного:]
13 февр./31 янв. Вторник.
Значит, я устала, что только сегодня открыла эту тетрадь. [...] Только что ушел от нас иеромонах Иоанн [Шаховской. -- М. Г.]. Я не видела его 8 лет. Изменился, просветлел, только голос прежний, такой же чистоты, наивности и прелести. [...] Из Берлина уезжать не хочет. Увлечен Марфа-Мариинской общиной, 2 квартиры -- в одной 2 монахини -- Марфа и Мария, в другой столовая для детей. Кормят обедами. Мать Марфа имеет дар влиять на души. [...]
Ян сравнительно в добром настроении. С желудком у него лучше. Он стал осторожнее в еде.
Леня [Зуров. -- М. Г.] поправился. Много работает. Галя [Кузнецова. -- М. Г.] тоже поздоровела после Парижа. [...]
8 марта.
[...] Я еще нездорова. Сердце лучше. По мнению Маана, дело не в сердце, а в нарушении правильного действия секреций. Этим объясняется и моя ненормальная утомляемость. Я ничего не могу делать. [...]
На очереди вопрос о покупке Бельведера. Рукье хочет 87.000. Ян ездит и смотрит. Везде дороже. [...]
21 апреля.
Полтора месяца ни слова. [...] Многое я за этот год поняла. Главное, что никому я собственно не нужна, как я, моя душа. [...]
Из домашней жизни радует только Леня. Он работает, пишет, иногда мне диктует. Перестал ссориться с Галей. Стал спокойнее и сдержаннее. Но, конечно, его положение трудное. Заработок пустяковый. [...] Галя тоже стала писать, но еще нервна. [...] У нее переписка с Маргой [Степун. -- М. Г.], которую мы ждем в конце мая. [...] Ян все мучается и насчет покупки Бельведера. [...]
23/10 апреля.
27 лет моей совместной жизни с Яном. [...] И опять в душе воскрес наш дом в Столовом. [...] Волновало приятно, что направляемся в Святую землю и, хотя я была тогда далеко от Христа, именно там у меня начался возврат к Нему. [...] К Гробу Господню я подходила и прикладывалась в большом волнении и даже религиозном трепете. Но какое бы я испытала счастье, если бы в те дни жила настоящей жизнью, не отвратила бы лица своего от Господа! Ян порой хорошо говорил о Христе, о Преображении и, пожалуй, он кое-что сделал для приближения меня к Нему. Теперь мы опять не вместе. Он как-то остановился, а мое стремление все вперед и выше к Нему. Но я еще далеко от того, чтобы от всего освободиться.
26 апреля.
Вчера приехал Борис Зайцев. [...] очень родной нам, точно из семьи.
Сейчас около 10 ч. Сошел пить кофе. К нему вышел Ян. Быстро заговорили о Гоголе. Ян вспомнил свою давнишнюю мысль, что Гоголь сжег не вторую часть "Мертвых душ", а то, что не вышло из этой второй части. Ему хотелось писать в ином стиле, неорганически, а это у него не вышло. Ему хотелось стать Данте, Шекспиром. Зайцев сказал: -- Я Гоголя понимаю, стал недавно понимать, через себя. Ведь я знаю, что жизнь не такая, как я изображаю ее, а между тем иначе я не могу, без этих "акварельных тонов".
День чудесный. Внизу читала Евангелие от Матфея. [...] Сколько ни читаешь Евангелие, всегда увлекательно, и всегда черпаешь что-то новое. [...]
Приезд Бори может принести в наш дом мир. Он успокаивает и, так как в нем нет чуждости нам, то он не утомляет.
6 мая.
Письмо от Мити [Брат В. Н. -- М. Г.]. [...] Диагноз: органическое заболевание центральной нервной системы. Артериосклероз головного мозга. [...]
8 июня.
[...] Поднялась до парка, а потом по нему спустилась. Прогулка взяла 3/4 часа. Для первого раза достаточно.
3 дня и 2 ночи мы с Яном были одни. Мне понравилось. Какая-то свобода. [...]
Марта у нас третью неделю. Она нравится мне. [...] Можно с ней говорить обо всем. С Галей у нее повышенная дружба. Галя в упоении и ревниво оберегает ее ото всех нас. [...]
14 июня.
[...] третий день нет писем от Мити. Я сама не своя. [...] Убивает меня его атеизм. Молюсь все, чтобы Бог просветил его. [...]
Марга довольно сложна. Я думаю, у нее трудный характер, она самолюбива, честолюбива, очень высокого мнения о себе, о Федоре [Ф. Степун, философ и писатель. -- М. Г.] и всей семье. [...] Но к нашему дому она подходит. На всех хорошо действует ее спокойствие. [...] Ян как-то неожиданно стал покорно относиться к событиям, по крайней мере по внешности. [...]
15 июня.
[...] Рукье сказал, что даст ответ [относительно продажи Бельведера. -- М. Г.] во вторник. Боюсь, что опять будет что-нибудь выторговывать. А весь этот торг выбивает Яна из колеи, он до сих пор не садился за писание. [...]
8 июля.
[...] Митя. То напряжение, в котором я живу в отношении его, берет у меня почти все силы. [...] Дома у нас тоже не радостно. Галя как-то не найдет себя. Ссорится с Яном, а он -- с ней. Марга у нас, ждет денег. [...]
11 июля.
Вчера Ян твердо сказал, что покупает Бельведер1. Мне страшно. Зачем себя связывать? В доме у нас нехорошо. Галя, того гляди, улетит. Ее обожание Марги какое-то странное. [...] Если бы у Яна была выдержка, то он это время не стал бы даже с Галей разговаривать. А он не может скрыть обиды, удивления и поэтому выходят у них неприятные разговоры, во время которых они, как это бывает, говорят друг другу лишнее.
23 июля.
[...] Уехала Марга. Галя ездила ее провожать до Марселя. [...] У нас поселился Капитан [Прозвище Н. Рощина. -- М. Г.]. Он совершенно перековал язычок насчет большевиков: "Если все пойдет так, как теперь, то я через 2 года уеду в Россию". [...] Друг Капитана, Каменский, уже уехал туда. К. видался с Катаевым и с настоящими коммунистами. Подленький он человек, честолюбивый, злой. "У меня вся эмиграция в кармане". Ян думает, что он побрешет, побрешет, и никуда не поедет. А я не знаю. Вот эта-то подлость мне непереносима в нем. [...]
Мите значительно лучше. [...]
5 августа.
Очень недовольна собой -- утеряла то, что было раньше, способность работать, много читать. [...] Раздражает меня Капитан своей подленькой сердцевиной, своим враньем. И, конечно, я не права проявлять раздражение. [...] Что бы ни было, Ян возьмет его под свою защиту. [...]
9 августа.
[...] Наконец, Ян решился ехать в Лаванду -- смотреть землю Гребенщикова. Но и тут неудача. Не звонит телефон. [...]
3 сентября.
Опять давно не открывала эту тетрадь. Живем нехорошо. Лучше всех Леня: работает, иногда ездит купаться, в церковь, привозит книги. [...]
3 октября.
Галя, наконец, уехала. В доме стало пустыннее, но легче. Она слишком томилась здешней жизнью, устала от однообразия, от того, что не писала. [...]
Ян очень утомлен. Вид скверный. Грустен. Главное, не знает, чего он хочет. Живет возбуждением, и от этого очень страдает.
9 ноября.
Ровно год, как раздался звонок из Стокгольма2 и все завертелось. Кутерьма пошла и до сих пор мы не обрели покоя. Слава, деньги, поздравления, восторги, зависть, требования, обиды, радость, что можно помочь, огорчение, разочарование, бессилие, лесть -- вот чувства, которые или мы испытали или окружающие. И все это мешалось, путалось, переплеталось, и до сих пор мы точно во сне. Это мешало сосредоточиться, работать, а тут еще горе без конца.
10 ноября.
Нынешнего года лауреат Пиранделло, Луиджи. Нам жаль, что не Валери, перед лицом искусства он выше. [...]
Последние дни все думаю о смерти. Пугает, главным образом, как без меня будут обходиться Митя, Леня и Ян. [...]
12 декабря.
Вечер. Я одна. Леня в синема. На дворе дождь. Недавно звонил Ян из Парижа. Едет завтра с Михайловым в Бельгию, Брюссель, в Антверпен, может быть, Кельн, может быть, Берлин -- оттуда трудно получать деньги. Конечно, они заедут и в Геттинген3.
Я очень рада, что Ян проедется, хорошо, что с Михайловым, Яну с ним приятнее. Он не писатель. Ценит дружбу и относится без задних мыслей. Я думаю, что будет влиять хорошо. В Бельгии Ян никогда не был, новая страна, а говорят по-французски. [...]
Ян зовет меня в Париж, но может быть, без меня обойдутся. У меня как гора с плеч -- не ехать, во всяком случае, до Нового года! [...]
Завтра у нас "морской обед". [...] Будут мули, лососина с майонезом и провансалем, меренги, фрукты сырые и сушеные, орехи, белое вино, коньяк. Танцы. [...]
1935
[Записей и за этот год мало. Привожу выдержки из дневника Веры Николаевны:]
21 февраля.
[...] Не хочется писать. Трудно работать. Какое-то равнодушие ко всему. [...]
Ян 29 янв. оступился, упал, повредил ногу. Три недели с лишком ухаживаю за ним, сплю в столовой. Много разговоров, бесед, споров. [...]
[Записи Бунина за 1935 и следующие довоенные годы, видимо, переписаны из дневника и сохранились в рукописи.]
8.III. 35. Grasse.
Уже пятый час, а все непрерывно идет мягкий снег -- почти с утра. Бело сереющее небо (впрочем, не похоже на небо) и плавно, плавно -- до головокружения, если смотреть пристально -- текущая вниз белизна белых мух, хлопьев.
План ехать нам всем трем в Париж.
Разговор с Г. Я ей: "Наша душевная близость кончена". И ухом не повела.
[Вера Николаевна записывает:]
25 марта.
[...] Завтра, Бог даст, двинемся с Леней в Париж через Гренобль. Ян и Галя с 15 марта там. [...] Леня едет из Парижа в Прибалтику1.
8 июня.
Я совершенно потеряла вкус записывать. Чувствую себя ужасно. Вчерашнее известие о смерти Амалии [А. О. Фондаминской. -- М. Г.] было последней каплей. Я, конечно, очень переволновалась за Митю. [...]
19 июня.
[...] Завтра приезжает Марга. Бог даст, будем жить хорошо. Галя поправится. Ян втянется в работу, а я отдохну, уединюсь. [...]
Была Иванжина. Ужасно тяжело. Им необходимы деньги, а я не в состоянии помочь. И так никуда не езжу, ничего себе на лето не купила, кроме туфель. [...]
Письмо Яну от Зайцева [Б. К. Зайцев. -- М. Г.]: 10-го уезжают в Финляндию. Фондаминский только и говорит, что о России, о большевиках, виделся с Алешкой [А. Н. Толстым. -- М. Г.]. Передал Боре, что Толстой хочет с ним повидаться. Зайцев отказался.
Плох Куприн. Можно ожидать всякого исхода.
Бальмонт в лечебнице, живет в саду во флигельке, завел роман с 75-летней больной, дружит с франц. поэтом, который доказывает свои права на франц. престол. Бальмонт полез на дерево, чтобы лучше слушать соловья, но "по случайной неосторожности" поэт упал и повредил себе ногу (рассказ Елены). [...]
[Запись Ивана Алексеевича:]
6. VII. 35. Grasse.
Бетховен говорил, что достиг мастерства тогда, когда перестал вкладывать в сонату содержание десяти сонат.
Вчера были в Ницце -- я, Рощин, Марга и Г. Мы с Р. съездили еще в М. Карло. Жара, поразит. прекрасно.
Без конца длится страшно тяжелое для меня время.
[Из дневника Веры Николаевны]
25 июля, 6 ч. утра.
Рощин уехал. Какое облегчение прожить без него хоть несколько дней. [...]
Приносил очень милый, симпатичный человек скатерти из России. И я не могла купить. Денег у меня совсем нет, не знаю, как буду помогать Мите. И никто не верит. Доходов почти нет. Немецкие деньги уйдут на 2 книги, которые доиздает Ян сам, т. к. "Петрополис" выпускает всего только 10 книг.
За парижскую квартиру сбавили 10%. Сбавит ли Рукье?
11 августа.
[...] Марга остается до 10 сент., а Галя уезжает в Геттинген в начале октября. Думаю, вернее, уверена, что навсегда. Они сливают свои жизни. И до чего они из разных миров, но это залог крепости. [...]
Пребывание Гали в нашем доме было от лукавого. [...]
[Запись И. А. Бунина:]
15. VIII. 35. Grasse.
Вчера Cannes, купанье в новой купальне, -- все англичане, -- тучи, ветер. В кафе встретил их. Выпил 2 рюмки коньяку. В Грассе купил Тавель и еще 1/4 коньяку. За обедом 1/2 б. вина, хлебнул еще коньяку, после обеда был очень говорлив, но не чувствовал себя во хмелю, лег полежать -- и заснул. Проспал одетый до 4 утра, пил кофе и опять заснул до 10. Состояние странное, гибельное, но спокойное.
Так вот и умру когда-н. -- заснув, -- делаю над собой нечто непостижимое.
Успенье -- весь день этот грасский звон колоколов -- как на Пасху. [...]
Вчера был у Веры Маан (доктор). Ужасные мысли о ней. Если буду жив, вдруг могу остаться совсем один в мире.
Позавчера, в лунную ночь, М. устроила в саду скандал В.
У нас уже дней 5 Каллаш.
Любить значит верить.
[Записи Веры Николаевны:]
24 августа.
[...] Каллаш у нас вторую неделю, много смеемся. [...] У нас сейчас курятник -- Ян и 4 женщины. Это в первый раз за всю нашу жизнь такое преобладание женщин.
26 августа.
[...] В Париж мне не хочется, а придется ехать рано и будет тяжело. [...]
[На этом записи за 1935 год кончаются. Мало записей и за следующий год. Судя по письмам, зимой 1935 года Бунин опять ездил в Бельгию. Побывал и в Швейцарии.]
1936
[Из записей Бунина:]
22. IV. 36. Grasse.
Был в Cannes, взял билет в Париж на пятницу (нынче среда), в 10 ч. 37 утра (поезд Пульман). Шел по набержн., вдруг остановился: "да к чему-же вся эта непрерывная, двухлетняя мука?1 все равно ничему не поможешь! К черту, распрямись, забудь и не думай!" А как не думать? "Щастья, здоровья, много лет прожить и меня любить!" Все боль, нежность. Особенно когда слушаешь радио, что-нибудь прекрасное. [...]
23. IV. 36.
Заснул вчера около двух часов ночи, нынче проснулся около 8. Живу не по годам. Надо опомниться. Иначе год, два -- и старость.
Первый день хорошая погода.
Когда-то в этот день -- 10 апр. 1907 г. уехал с В. в Палестину, соединил с нею свою жизнь.
[Из дневника Веры Николаевны:]
26 апреля 36.
Ровно 8 месяцев не открывала эту тетрадь. Тяжелы были эти 3/4 года. Все мои старания примирить Яна с создавшимся положением оказались тщетными. [...]
[Из записей Бунина:]
26. IV. 36. Париж.
Приехал позавчера (в пятницу) в половине одиннадцатого. Тотчас наделал глупостей: тотчас поехал на вечер Бальмонта. Но вечер уже кончился -- с rue Las-Cases помчался в cafê Murat, потом в Les Fontaines, 2 больших рюмки мару, ужасная ночь.
Вчера серо, яркая молодая зелень и свинцовый тон неба -- мрачное впечатление.
Вечером дома. Потом Rotond de la Muette, Цетлины, Алданов и Керенский со своей австралийкой (не первой молодости, в хороших мехах, еврейка, кажется).
Нынче дождь. Безнадежная тоска, грусть. Верно, пора сдаваться.
Выборы. Блюм2.
8. V. 36. Grasse.
Вернулся из Парижа позавчера.
В Польше читать3 мне не разрешили: "Просили писатели других держав", -- очевидно, русские, советские, -- "мы не разрешили, так что разрешить Бунину было бы не куртуазно".
О чувстве божественного -- ночь, звезды, ходил в саду.
9. V. 36. Grasse.
Весь день дождь. Убираю вещи -- м. б., из Грасса, благодаря Блюму, придется бежать.
Дай Б. не сглазить -- эти дни спокойнее. М. б., потому, что в Париже принимал 2 недели Pankrinol-Elexir.
Она [Г. Н. Кузнецова. -- М. Г.] в Берлине.
Чудовищно провел 2 года! И разорился от этой страшной и гадкой жизни.
Радио, джазы, фокстроты. Оч. мучит. Вспоминаю то ужасное время в J. les-Pins, балы в Париже, -- как она шла под них. Под радио все хочется простить.
10. V. 36.
Заснул в 3, проснулся в 8. Дождь.
Да, что я наделал за эти 2 года. [...] агенты, которые вечно будут получать с меня проценты, отдача Собрания Сочин. бесплатно -- был вполне сумасшедший. С денег ни копейки доходу... И впереди старость, выход в тираж. [...]
[Записи Веры Николаевны:]
17 мая.
Получила письмо и открытку от Мити. Писал сам -- "Четыре дня прошло от 7 мая, дня операции. [...] Держу себя бодро, не распускаюсь. [...]" Я плакала, читая.
28 мая.
[...] Сегодня письмо "лечиться нет возможности". Он, вероятно, огорчился, что я так мало прислала. Не прибавила на болезнь. А откуда я возьму? На чем можно сокращаться еще? Ну, в Петровку не буду есть мяса -- экономия в 3 фр. в день. Денег остается на донышке. Надо написать фельетон, хоть один за лето. [...]
30 мая.
[...] Спала плохо: все думала, где достать денег, чтобы Мите хоть месяц отдохнуть. Собственно, нет у меня никого, к кому могла бы обратиться, да и неловко. А Ян не понимает. Ему все кажется, что он погибает, что все богаче его, это ненормально даже. Дал мне для Мити 100 фр. Я и то удивляюсь. [...]
[Из записей Бунина:]
7. VI. 36, Grasse.
Главное -- тяжкое чувство обиды, подлого оскорбления -- и собственного постыдного поведения. Собственно, уже два года болен душевно, -- душевно больной. [...]
Вчера Блюм начал свое правление. Забастовки, захваты заводов. [...]
14. VI. 36. Grasse.
[...] Был в Ницце -- "День рус. культуры". Постыдное убожество. Когда уезжал (поехал на Cannes) за казино (в Ницце) огромная толпа... Все честь честью, как у нас когда-то -- плакаты, красные флаги, митинги.
В Grass'e тоже "праздник". Над нашим "Бельведером", на городской площадке, тоже толпа, мальчишки, бляди, молодые хулиганы, "Марсельеза" и "Интернационал", на бархатных красных флагах (один из которых держали мальчик и девочка лет по 6, по 7) -- серп и молот. [...]
Надо серьезно думать бежать отсюда. [...]
Видел в Ницце Зайцевых. [...] -- грустные, подавленные тем, что происходит в Париже.
Душевно чувствую себя особенно тяжело. Все одно к одному!
1. VII. 36. Grasse.
Все занят "Освобождением Толстого"4.
Ночью с 7 на 8. VII.
Изумительные белые облака над садом и из-за гор. Луна в озере барашков.
16. VIII. 36.
Иногда страшно ясно сознание: до чего я пал! Чуть ни каждый шаг был глупостью, унижением! И все время полное безделие, безволие -- чудовищно бездарное существование!
Опомниться, опомниться!
[Из дневника Веры Николаевны:]
17 сентября.
Завтра приезжают за вещами, которые пойдут малой скоростью. [...] После завтра год со смерти Лопатэнушки*. Сегодня была О. Л. [Еремеева. -- М. Г.] -- похудела за год очень, часто плачет. Но не захотела, чтобы я 19 авг. приехала к ней. Какая непонятная вещь любовь! Больших антиподов, чем Ол. Л. и Е. М. [Лопатина. -- М. Г.] нет, а между тем, какая у них была любовь. Какая была тяга друг к другу. А между тем, они все чувствовали разно.
21 сентября.
Последний день на Бельведере. Вчера ездили прощаться с Самойловыми. Милые, хорошие, гостеприимные они люди. [...] После 7 лет труда они доставили себе удовольствие, съездили на неделю в Париж. И посвежели. Им будет тяжело в одиночестве.
Вообще, кроме них, во всех семьях, с которыми мы дружили, перемены. [...] Счастливое событие только у Часинг. В остальных семьях или смерть, или разлука -- но везде перемены.
Итак, дописывается последняя страница книги под названием "Бельведер". Конечно, сюда входят и 2 сезона на Монфлери. Есть что удержать Памяти6. [...]
[В октябре 1936 года Бунин ездил через Германию в Прагу читать свои произведения. На обратном пути он 26-го октября прибыл в город Линдау. Там он самым грубым образом был подвергнут таможенному осмотру, связанному с унизительным раздеванием. В рижской газете "Сегодня Вечером" от 3 ноября 1936 года он рассказал о своих злоключениях: "Я стоял перед ним раздетый, разутый, -- он сорвал с меня даже носки, -- весь дрожал и стучал зубами от холода и дувшего в дверь сырого сквозняка, а он залезал пальцами в подкладку моей шляпы, местами отрывая ее, пытался отрывать даже подошвы моих ботинок. [...]
Меня долго вели через весь город под проливным дождем. Когда же привели, ровно три часа осматривали каждую малейшую вещицу в моих чемоданах и в моем портфеле с такой жадностью, точно я был пойманный убийца, и все время осыпали меня кричащими вопросами, хотя я уже сто раз заявил, что не говорю и почти ничего не понимаю по-немецки. [...]" -- Это событие вызвало бурю негодования и в печати, и среди друзей и почитателей Бунина.
В ноябре этого года Бунин проводит неделю в Италии -- Риме, где посещает Вячеслава Иванова, Флоренции и Пизе7.
[В начале декабря Бунин в Париже:]
1. XII. Париж.
Светлая погода. И опять -- решение жить здоровее, достойнее. [...]
[С 6-го до 12-го декабря Бунин выступает в Лондоне. О его пребывании там свидетельствуют счета из гостиниц. В конце декабря он в Швейцарии -- Сан-Мориц, Цюрих8.]
1937
[Из немногочисленных записей Веры Николаевны:]
1 января.
[...] После обеда полуновогоднего мы все отправились к "Дворянам", где было весело, оживленно, напомнило Москву. Отсутствие снобизма. [...]
11 января.
Сегодня утром Леня ушел от нас и поселился в общежитии. [...] ему будет лучше.
17 января.
Ян болен. [...]
23 января.
Ян чуть не сжегся. Стал готовить водку, а рядом горел газ. Спирт вспыхнул.
25 января.
Сирину я собрала 370 + 400 франков. [...] После вечера Сирина у меня пили чай. [...]
30 января.
[...] У Яна была Врангель1, читала ему о Крыме. Ян сказал: "прекрасно написано". [...]
1 февраля.
Вчера на Пушкинском вечере было больше 400 человек. Ян читал очень хорошо. [...]
2 февраля.
[...] Вечером перед лекцией Мочульского зашла к Лене. [...] Он, как всегда теперь, занимается.
4 февраля.
[...] Мережковские пришли к нам для того, чтобы я устраивала им лекцию. Я отказалась, сославшись на невозможность продавать билеты. [...]
5 февраля.
3 часа ночи. Проснулась, а Яна еще нет. Он был в Пэн-клубе. Вероятно, застрял на Монпарнассе.
30 марта.
[...] Чествование Тэффи. Из чествования ничего не вышло. Были Алдановы, Хмара, Абрамович, Перские, Илюша [Фондаминский. -- М. Г.], Сирин, Тэффи, мы. [...] Зайцевых не было, не было и М. С. [Цетлиной. -- М. Г.]. Многие выпили, как следует. Хмара пел, пела и Тэффи.
31 марта.
[...] Вечером у Рахманиновых. У С. В. очень плохой вид, постарел. [...] На конкурсе скрипачей в Брюсселе 5 призов. Советские получили первый приз. [...]
1 апреля.
Была с Леней на выставке Пушкина. Хорошо.
[В мае 1937 года Бунин ездил в Швейцарию и в Италию. В архиве сохранились счета из гостиниц в Вэвэ, Монтре, Лозанне, Милане и Генуе. Затем, в июле, он не то один, не то с Верой Николаевной ездил в Швейцарию -- Женеву, Гертенштейн, Монтре, Лозанну. В августе Иван Алексеевич через Венецию поехал в Югославию -- Раб, Сплит, Дубровник, Белград, Загреб, Любляна и назад через Венецию, о чем свидетельствуют его письма Вере Николаевне. Единственная запись Бунина за этот год написана по пути в Югославию в Венеции:]
19. VIII. 37. Венеция.
Вчера приехал сюда в 5 ч. вечера с Rome Express. Еду в Югославию. Остановился в Hôtel Britania.
Нынче был на Лидо. Огромно, гадко, скучно. Обедал у Бауэра.
Лунная ночь, 9 часов -- всюду музыкально бьют часы на башнях. [...]
1938
[Записей за начало этого года нет. Весной Бунин ездил в турнэ по Балтийским странам. 30. 4. 38 он писал Вере Николаевне из Риги:
"Труднее этого заработка -- чтениями -- кажется, ничего нет.
Вагоны, отели, встречи, банкеты -- и чтения -- актерская игра, среди кулис, уходящих к чортовой матери вверх, откуда несет холодным сквозняком. [...]
После чтения был банкет. Множество речей, -- искренно восторженных и необыкновенных по неумеренности похвал: кажется, вполне убежден, что я по крайней мере Шекспир..."]
[Из дневника Веры Николаевны:]
25 августа, Villa Dominante. Beausoleil (A. M.)
Не вела дневника несколько лет. Трудные были для меня эти годы во всех отношениях. Сейчас я обретаю понемногу способность писать. Полюбила за эти годы тишину, молчание, -- люди тяжелы.
Завтра для меня знаменательное число: 12 лет тому назад первый припадок каменной болезни, как говорили в старину. С этого дня жизнь моя меняется. [...] начинается, или собственно продолжается, путь к Богу. [...]
Берет время и девочка1. Интересно. Давно не возилась с детьми. Девочка не простая, уже чует в семье драму. "Вы мне все надоели, напишу папе, чтобы он взял меня". [...] Все "неприятности" из-за еды. [...] Может час просидеть над тарелкой и не есть.
Беспокоюсь о Лене. С 16 августа ни строки. Ноет сердце за Галю -- проедают последние 250 фр.
Ян в раздражительном состоянии. [...] Много говорили о Куприне2. Перечитываем.
Вчера пришли Зайцевы. Вспоминали. Смеялись. О Куприне трудно писать воспоминания, неловко касаться его пьянства, а ведь вне его о нем мало можно написать. [...]
Потом Борис вспоминал, как на одном официальном банкете с министром Мережковский говорил речь, учил сербов, как бороться с большевиками3. Неожиданно встал Куприн, подошел к Мережковскому, тоже стал что-то говорить. Так продолжалось минуты 2. Потом Куприна увели. Вообще, он пил там с утра, три бутылки пива, а затем все, что попало. Но никого в Сербии так не любили, как Куприна. К нему были приставлены два молодых человека, которые неотлучно были при нем. А когда приехали в Загреб -- смятение, А. Ив. нигде не было. Оказывается, он заперся в клозете, его едва нашли. [...]. Затем, приехав в гостиницу, переоделся, и они с Борисом отправились читать где-то -- ведь в этих странах лекции бывают всегда по утрам.[...]
[Запись И. А. Бунина:]
5. XI. 38. Beausoleil.
Лун. ночь. Великолепие неб.[есной] синевы, объемлющей своей куполообразностью, глубиной и высотой все -- горы, море, город внизу. И таинств., темно мерцающая над самой Собачьей Горой звезда (вправо от нас).
Лихорадочный взгляд [Окончания фразы нет. -- М. Г.]
1939
[Из дневника Веры Николаевны:]
1 января.
Три зимы в Париже ушли на устройство банкета (Мережковскому), балов, индивидуальных вечеров. Затем переутомление, болезнь, лечение. Тяжелое настроение Яна. Бессонные ночи. Писать, записывать не было сил и времени.
Здесь я второй месяц. [...] Хочется жить сосредоточенно. Сейчас мешает Олечка. Она бывает прелестна, хочется смотреть на нее. [...] Интересно наблюдать за ней, укреплять ее личность. Но тут особенно трудно держать себя в узде, не позволять себе наслаждаться ею. [...] У Олечки в натуре много любви. Она любит мать, отца, Мишку, кукол -- и всех очень трогательно. Она уже личность. Умеет защищаться сама. Это редкость в пятилетнем ребенке. [...]
3 января.
[...] Вчера письмо от Яна о бале: много угощений [...] взяли с Алданова за вино, кот. он не спрашивал. Не накормили писателей младшего поколения. Галя и Марга вернулись в 8 ч. утра!
1/14 [января]
Письмо от Лени. Его коллекцию1 видели Беляев (ученый) и Калитинский. "Хвалили". Заказал костюм за 925 фр. у портного. Вероятно, горд. Свой носил 5 лет! [...] Написал фельетон -- некому переписать. Видимо, и соскучился. [...] К предложению М. С. [Цетлиной. -- М. Г.] реорганизовать Союз он отнесся благожелательно. "Надо организовать один Литературный Союз. Нас осталось очень мало". [...]
28 февраля.
[...] День уходит на мелочи: варка кофию, базар, уроки с Олечкой, а главное -- сама Олечка, усталость, спанье днем, мытье посуды, стряпня и даже на эту тетрадь не хватает сил. [...] Правда, Ляля [Жирова. -- М. Г.] третью неделю больна. [...]
Олечка девочка необычная. Умненькая. [...] Наша игра в подруг, я -- Ника, младше ее, раскрыла ее сущность. Несчастье -- ее здоровье. [...] У нее уже в душе драма -- разлука с отцом. Видимо, она все время думает и мучается -- в чем дело? [...]
Ян в тяжелом состоянии -- книга все не выходит. Не работает. Поездка в Париж выбила его из колеи.
Великий Пост, а я без церкви. Нельзя оставлять Лялю одну, пока она нездорова, с больной девочкой. [...] Живу мечтой поехать хоть на месяц в Париж. Поговеть. Побыть с Леней. Если бы Галя с Маргой сюда приехали, то я, наверное, что-нибудь придумала бы, чтобы туда поехать. Но без них не могу оставить дом. [...]
5 марта.
6 лет со дня кончины папы! Какие значительные годы. Сколько горя, удачи, впечатлений за эти годы. Но хочется старого -- работы, конечно, иной, более проникновенной, более религиозной. Дай-то Бог! Часто думаю о смерти. Сколько осталось еще жить? Не готова еще. Не все преодолено. [...]
9 марта.
[...] Ян третьего дня сказал, что он не знает, как переживет, если я умру раньше его. "Лишить себя жизни?" Господи, как странна человеческая душа!
Потом говорили о Боге. Он верит в божественное начало в нас, а Бога вне нас не признает еще. Но уже во многом раскаивается в прошлом, винит себя. Этого раньше не было. И это хорошо. Я говорила осторожно, -- боюсь в религиозных вопросах настаивать -- ведь все делается не от нас, а от Духа Святого, по благодати.
15 м.
Рождение Олечки отпраздновали на славу. Получила коляску, о которой мечтала давно. [...] Сейчас газета. Опять тревога. Неужели война неизбежна?
28 марта.
Чувствую большую слабость. Пишу, лежа.
Доктор нашел малокровие. Советовал серьезно относиться к припадкам -- "где вас схватит, там и оставайтесь".
29 марта. 8 ч.
Олечка ест в моей комнате кашу. Комната "живет", на полу ее вещи, на постели -- куклы -- "Никины дети". [...]
15 июня.
Опять провал почти в 3 месяца. [...] Живем в Грассе, кроме нас -- Ляля с Олечкой; здесь Галя с Маргой.
Переезд, после ликвидации квартиры в Beau-Soleil, устройство здесь, в холодной вилле, взяло много не только физических сил, но и духовных, вернее душевных. Духовные силы идут на то, что я недовольна собой. [...]
5 июля.
[...] За это время скончался Ходасевич -- "растерзан", "разорван" желчный пузырь. Два огромных камня. Доктора проглядели. Надо было несколько лет тому назад сделать операцию. -- Жаль его очень. И рано он ушел. Нужен еще. Да и сделать мог еще много. [...]
8 июля. 2 ч. ночи.
[...] Атмосфера в доме не радует, от прежней ничего не осталось. Никаких общих разговоров не бывает. Даже с Яном я редко говорю о литературе, больше о текущих событиях. Сегодня говорили о Зола, он перечитал "Nana". Хвалил Зола за ум, за знание жизни -- но ни художества, ни поэзии. [...] Ян находит, что в "Nana" квинт-эссенция женщины известного типа -- только желание, больше ничего, отсутствие жалости и какое-то романтическое стремление к бескорыстному чувству. [...]
Сложили почти все теплые вещи. Остался всего один чемодан. [...]
26 июля/13. 5 ч. утра.
Опять "белая" ночь. [...] Именины Олечки удались: нашли прелестную куклу -- Светлану. [... ] Подарили вскладчину Villa Yoya, a Ян золотое перо со стихами:
Не давайте мне малины,
А давайте мне чернил.
Мне перо на именины
Дядя Ваня подарил!
Мама -- тазик для стирки, леденцы, кофе-мальт. И сделала из спичечных коробок поезд.
Украсили зеленью стул, сделали из листьев лавра букву "О" и повесили на лампу. Флаг над входом.
Олечка была довольна. [...]
2 августа.
[...] Ян грустит, что Бельведер сдан. За эту цену ничего нельзя достать. Я утешаю, что это к лучшему. Как было бы нам топить виллу? Ни одного сильного мужчины. Чувствую себя слабой. [...]
Зайцевы хотят ехать в Авиньон и его окрестности. Ельяшевич уехали в Швейцарию. Об остальных ничего не знаю. Тэффи, бедная, все болеет, настроение ее ужасно. [...]
10 августа.
[...] Письмо от Тэффи душераздирательное -- не может примириться ни с болезнью, ни со старостью. Хочет навеки остаться в том же плане, где ей предстоят одни страдания и не хочет другого, где она, конечно, обрела бы хоть немного радостей. Для художественной натуры, жадной до земной жизни, смирение почти невозможно, а без смирения нет ни покоя, ни радостей.
Ян все ищет дачу, квартиру. Ничего нет подходящего. [...]
[Последняя запись из довоенных дневников Бунина:]
17. VII. 39.
Вчера с Маркюсами, Верой и Лялей осмотр виллы в Cannet-La Palmeraie. Нынче еду с Г. и М. в Juan-les-Pins смотреть другие виллы.
21 июля записал на клочке ночью: "Еще летают лючиоли." [...]
[Из записей Веры Николаевны:]
17 августа.
[...] Смотрели виллу в Каннэ. Очень хороша. И Ян, я чувствую, там будет писать. Нет подъемов. Близки лавки. Много прогулок по ровному месту. Но Ян колеблется: страшно -- опять две квартиры. Я склоняюсь ликвидировать парижскую, но, конечно, не сразу. [...]
31 августа.
Больше недели в сильнейшем напряжении. Война или мир? [...] Мы укладываемся.
3 сентября. 7 ч. в.
Англия объявила войну. Кончается и этот период жизни. [...]
Заходили Муравьевы -- Игорь Ник. и Таня2. Они разорены -- у них большое имение в Польше.
Вчера обили окна синей или черной бумагой, сделали синие абажуры. Весь Грасс был темен. [...] Видела, как уходили стрелки на позицию. Третий раз провожаю на войну молодых людей. Французские солдаты не похожи на наших, и идут они иначе, нестройно, нет той выправки, какая была у наших. Но дерутся хорошо. Жаль их. Им было жарко. [...]
4 сентября.
[...] М. А. [Алданов. -- М. Г.] говорит об Югославии. У меня сердце разрывается при мысли оставить Францию, оставить всех близких, друзей, Леню. Говорит и о Швеции. [...]