Мало того, чтобы знать, что такое-то выражение подлежит такому-то грамматическому или риторическому правилу, надобно возбудить сочувствие к правильной и изящной речи, обогатить намять значительным запасом самих выражений. Потому необходима фразеология, в которой обращается внимание не только на внешнюю форму предложения, но и на содержание. Когда учащийся воспитает в себе разборчивое чутье к русской речи, его уже не увлечет вялый и бесцветный слог какого-нибудь нового сочинения. Всякий народ смотрит на вещи по-своему; постановить учащегося на точку зрения народную можно только изучением выражений, в коих высказывается дух народа, а не общими правилами и отвлеченными законами. Когда нет слов и выражений -- правила не дадут их. Не эстетические законы образуют вкус, а знакомство с произведениями образцовых художников. Правила бессмысленны без живого содержания. Для ученика не в пример полезнее восчувствовать силу и красоту какого-нибудь фигурного выражения, нежели знать, в котором параграфе учебника объясняются правила этого выражения. Предлагаю несколько примеров фразеологии из тех же Древних стихотворений.
Тропы. Выражение понятий о жизни духовной: материно сердце распущается (168), затуманилось его сердце молодецкое (232), взяло Добрыню пуще острого ножа по его сердцу богатырскому (63), надо мною сердце не изнести (208), едва душа его въ т ѣ л ѣ полуднуетъ (365), ей Ставровой молодой жен ѣ перепала в ѣ сть нерадошна (125). Понятия о природе вещественной: а божьи церкви на дымъ спустить (47), бока (корабля) взведены по-зв ѣ риному (2), трепала (лелеяла) она руки зм ѣ я Горынчища (71), отъ лица лучи стоять великіе (231).
Отдельные слова и выражения.
Дело в смысле свойства, вещи, предмета: а наше то д ѣ ло повел ѣ нное (331), т. е. нам повелели; а и женское д ѣ ло прелестивое, прелестивое, перепадчивое (69), вм. характер. Слич. Котоших.-- 35: тотъ челов ѣ къ прикинулся въ болезнь нарочнымъ д ѣ ломъ, вм. нарочно.
Перо у растений -- вм. лепесток: хмѣлево перо (338).
А стань ты подъ башню проѣзжую (267) -- через которую проезжают в ворота.
Ома (лебедь) черезъ перо была вся золота (217) -- короче и точнее нельзя выразить.
А Иванъ сударь Васильевичь, прозрит ель (285).
Тотчасъ по поступкамъ Соловья и познывали (1 О, какъ ты меня не опознываешь? (133). Опознать содержит в себе понятие об утайке кем-нибудь того, что я узнал или нашел. Это слово не надобно смешивать с глаголами опознаться (ориентироваться) и обознаться (узнав кого-нибудь, принять его за другого). См. Луганского "Полтора слова о нынешнем русском языке", в "Москвитянине" за 1842 г.
Чтобы узаконить необходимость изучения народного языка, следует показать тесную связь нашей народной поэзии с древнейшими памятниками как русской литературы, так и прочих славянских племен, и с произведениями новейших писателей наших. Для того и другого достаточно будет одного простого сравнения.
а) В Сл. о полку Иг.: чръна земля подъ копыты, костьми была посѣяна, а кровью польяна, тугою взыдоша по руской земли.
В "Думе о походе Хмельницкого в Молдавию": еже почав вон землю коньскими копытами орати, кровъю Молдавською поливати! В другой малорусской песне: выорала вдовонька мыслоньками поле, чорными оченьками заволочила, дробными слезоньками все поле змочила {Максимович. Малороссийские песни. 1827, с. 31, 34.}.
Еще полнее выразилась мысль Слова о полку Иг. в казацкой песне {Сахаров. Сказания русского народа, I, с. 243.}:
За славной за реченькою Утвою,
по горам было Утвинским,
по раздольицам по широким,
распахана была пашенка яровая;
не плугом была пахана, не сохою,
а вострыми мурзавецкими копьями;
не бороною была пашенка взборнована,
а каневыми резвыми ногами;
не рожью посеяна была пашенка, не пшеницей,
а посеяна была пашенка яровая
казачьими буйными головами;
не поливой она всполивана,
не осенним сильным дождичком,
всполивана была пашенка
казачьими горючьми слезами.
б) Сл. о полку Иг.: ту кроваваго вина не доста; ту пиръ докончаша храбрей русичи: сваты попоиша, а сами полегоша за землю рускую.
В малорус. песне (Максимович, с. 81, 82): иду я туды де роблять на диво червонее пиво з крови супостат Хиба-ж ты задумав тем пивом упиться? ...як пир той минется -- вернусь я назад!
Прекрасно развита эта же мысль в казацкой песне (у Сахарова, с. 240): идет молодец, шатается, мать его спрашивает:
Ты зачем так, мое чадушко, напиваешься,
до сырой-то до земли все приклоняешься
и за травушку за кавылушку все хватаешься?
Как возговорит добрый молодец родной матушке:
Я не сам так добрый молодец напиваюся,
напоил-то меня турецкой царь тремя пойлами,
что тремя-то было пойлами, тремя розными:
как и первое-то его пойло -- сабля острая,
а другое его пойло -- копье меткое было,
его третье-то пойло -- пуля свинчатая.
в) Сл. о полку Иг.: полечю, рече, зегзицею по Дунаеви; омочу бебрянъ рукавъ в Каял ѣ р ѣ ц ѣ.
То же сближение кукушки с Дунаем в малорусской песне (Максимович, с. 51): ой летела зозуленька через поле, гай; да й згубила ряб е перце (перушко) на тихий Дунай.
г) Сл. о полку Иг.: (Игорь) връжеся на бръзъ комонь, и скочи съ него босымъ влъкомъ, и потече къ лугу Донца, и полет ѣ соколомъ подъ мьглами, избивая гуси и лебеди, завтроку и об ѣ ду и ужин ѣ.
Удивительное сходство с действиями оборотня в песне "Волх Всеславьевич" (Др. рос. ст.):
Дружина спить, такъ Волхъ не спитъ:
онъ обернется сѣрымъ волкомъ,
б ѣ галъ, скакалъ по темнымъ по л ѣ самъ и по раменью.
Онъ обернется яснымъ соколомъ,
полет ѣ лъ онъ далече на сине море,
а бьет онъ гусей, б ѣ лыхъ лебедей,
а и сѣрымъ малымъ уткамъ спуску н ѣ тъ;
а поилъ, кормилъ дружинушку хорабрую.
Приведем из древних памятников несколько синтаксических форм, сходных с предложенными выше из "Древних рос. стихотворений".
Тавтология. Нест. по Лавр, сп., 6: дань даютъ; 11: до днешня-го дне; 21: да не оущитятся щиты своими; 23: да въспятять и (его) опять. В Краледворской рукописи, 68: obіecatі obіet (обещать обет); по мнению Грима {"Deutsche Mythologіe", с. 24.}, техническое языческое выражение для жертвоприношения, opfer verheіssen, wіdmen. В Сл. о полку Иг.: мосты мостити; одинъ св ѣ тъ св ѣ тлый; ни мыслью смыслити, ни думою сдумати: Всеславъ князь людямъ судяше, княземъ грады рядяше; суды рядя до Дуная. В Памятниках лит. XII в., 72: на небо небесное; Новог. лет., 52: отыниша тыномъ; 65: разбол ѣ ся бол ѣ зшю; Ипатьевск. лет., 185: победою победи; 185: клятвою клени; 213: а свои полонъ отполонили; 221: милостынею бяше милостивъ; Пек. лет., 23: срокъ соркоша; 124: уб ѣ гомъ поб ѣ же; 148: сталъ станьемъ на выстоянье (осаждая город); 151: много добытка добыиха; 177: изволить волю; Котошихин, 23: слова разговорные говорить, 110: ранены ранами; 111: торги своими торгуютъ и всякими промыслы промышляютъ; 125: отравами отравиши.
Формы описательные с глаголами -- положить: Новог. лет., 42: не положи того въ гн ѣ въ; 43: положи на нихъ жалобу велику; Воскр. сп., II, 8, 9: не положихъ бо чести надъ тобою; аще если на мн ѣ честь положилъ и на стол ѣ мя ecu посадилъ держать: Новг. лет., 2: рать дрьжяти; Ипатьевск. лет., 226: любовь держашесъ нимъ велику. Слич. Новг. лет., 38: Твьрдиславъ же съшьдъся съ княземъ въ любъвь; водить: Новг. лет., 38: и съведе û владыка въ любъвь; Ипатьевск. лет., 52: введи мя къ отцу твоему въ любовъ; править: Сл. о полку Иг.: Гзакъ б ѣ житъ сѣрымъ влъкомъ, Кончакъ ему сл ѣ дъ править къ Дону великому; Ипатьевск. лет., 218: и нача посолъство правити.
Весьма любопытна история постоянных эпитетов нашей народной поэзии, ибо большая часть их идет от глубокой древности: 1) удалой, удатный, удача молодец: в Краледворск. рук., 42: udatna Cstmіra (удатна Чстмира); Сл. о полку Иг.: удалыми сыны Гл ѣ бовы; Ипатьевск. лет., 167: потомъ же Мстиславъ великый удатный князь умре. Древнейшее объяснение этого слова в чешских глоссах Музейной псалтыри (конца XII в.): vdatstua vіrtutіs в глоссах Mater, verb, udatstuo, fortіtudo, vіrtus; 2) красная девица: в Краледворск. рук., 94: krasna dіeua (красная дева); в Сл. о полку Иг.: готскія красныя д ѣ вы; 3) милый сын, брат, милая дочь: Краледворск. рук., 44: s mіlu sun dceru (с милою своею дщерью); Сл. о полку Иг.: жаль бо ему мила брата Всеволода; Ипатьевск. лет., 156: пр'шлъ бо б ѣ Данила како милого сына своего; іbіd., 202: и нача отдавати милую свою дочерь, именемъ Олгу, за Володимера князя; 4) матера вдова: толкование в глоссах Mater, verb, прямо объясняет этот эпитет: matera, matrona. Слич. в Алфавите XVII в., 42 до 56-го: старецъ, по семъ матерство (Востоков. Описание рус. и слав, рукописей Румянц. музея, 4); 5) буйная головушка: Краледворск. рук., 2: v buіnu hlauu (в буйну главу); іbіd., 32: па buіnіch hlauach (на буйных главах). Слич. в Сл. о полку Иг.: за раны Игоревы, буего Святславлича; іbіd.: высоко плававши на д ѣ ло въ буести; Летоп. продолж. Нестора, 13: младенства ради и буести. Следов., это слово первоначально имеет смысл 'удальство, доблесть'; 6) красная весна: в проповеди Кирилла Туровск. (в Пам. российск. слов. XII в., 21): весна убо красная в ѣ ра есть Христова; 7) ясное солнце, темная ночь: Краледворск. рук., 4: іasne slunecko; 82: temnu nocu. Жаль, что утро потеряло теперь в нашей поэзии свои прежние эпитеты: серое, седое; в Краледворск. рук., 28: іutro sero; 82: sedіm іutrem; или то и другое вместе, в сложном cbdocbpoe: іbіd., 2: k іutru sedoseru; 8) сыра земля, зелена трава, чистое поле, темны леса: Краледворск. рук., 52: ро zelene trawіe w sіru zemіu tecіe (no зеленой траве в сыру землю тече); 96: sіra zemіe. Сл. о полку Иг.: стлавшу ему зел ѣ ну траву; и поѣха по чистому полю; Краледворск. рук., 72: les temen; 86: temnіm lesem. Но у нас уже не употребителен постоянный эпитет леса -- черный, как в Краледворск. рук., 66: 5 czrna lésa, w les czrn; 9) синее море: в Сл. о полку Иг.: въплескала лебедиными крылы на Син ѣ мъ море; се бо Готскія красныя д ѣ вы въспѣша на брезѣ Синему морю, лел ѣ ючи корабли на Син ѣ морѣ; 10) тугой лук, стрелы каленые: Краледворск. рук., 26: tuhі lukі; 32: kalenіch strsіel; Сл. о полку Иг.: стрѣлы каленыя; Ипатьевск,, 128: бяху же у нихъ луци тузи самостр ѣ лши; 1 1) питья медвяные: Краледворск. рук., 56: pіtіé medna -- в старину значило не только на меду рассы-ченные, но и вообще сладкие: слич. в чешск. псалтырях XIV в.: medky (suavіs); 12) борзый конь, сѣрый волкъ: Сл. о полку Иг.: връжеся на бръзъ комонь -- значит не только 'быстрый, прекрасный' (слич. барзо -- очень), но и 'буйный, ярый', соответственно чешскому эпитету в Краледворск. рук., 62: ors (конь) іarobuіnі; Гзакъ б ѣ житъ сѣрымъ влъкомъ (Сл. о полку Иг.).
Украшающие и постоянные эпитеты, золотой и серебряный, с своими сложными, употребляющиеся и в "Др. рос. ст.", напр. 6: терема златоверховаты, принадлежат глубокой древности, содержа в себе много первобытной наивности. Так, в Суде Любуши, 11: uodu strebropenu -- воду сребропенну; 15: zlatopescu glіnu -- златопещаную глину; 30: и lubusіne otne zlate sedle -- в Любушине: отне (отцовском) злат ѣ сѣдл ѣ (sedes); 64, 108: s otna zlata stola -- с отня злата стола (престола); в Сл. о полку Иг.: златъ стрежень; своимъ златымъ шеломомъ посв ѣ чивая; отня злата стола (тоже престола); изъ сѣдла злата; се ли створисте моей сребреней сѣдин ѣ; уже бо Сула не течетъ сребреными струями; на своихъ сребреныхъ брезѣхъ, и проч. Сложные: въ моемъ теремѣ златовръсѣмъ; высоко сѣдиши на своемъ златокованн ѣ мъ стол ѣ. Слич. в Данииле Заточн.: вострубимъ, брапе, яко во златокованныя трубы, в разумъ ума своего (Памяти, лит. XII в., 229).
Эпитеты, выраженные существительными: в чешской песне под Вышеградом (XIII в.): ha ty naaszye sluneze vysegrade twrd -- ой ты наше солнце, Вышеграде тверд; в Ипатьевск. лет., 172: пщѣхавшимъ же соколомъ стрѣлцемъ; в Сл. о полку Иг.: буй-туръ Всеволодъ. Слич. с этим эпитетом творительный уподобления в Суде Любуши, 104: zarue іarіm turem -- зареве ярым туром, коему в Краледворск. рук. соответствует полное сравнение, 28: Vratіslau іak tur іarі skoeі -- Вратислав как тур ярый скочил. В Др. рос. ст. воспоминание этого образа сохраняется в превращении мужчины в тура -- золотые рога. Что же касается до турьих рогов, упоминаемых в Др. рос. ст., в смысле кубков, то у нас есть исторические свидетельства на действительное существование их (в 1485 г., Геннадий): "даде въ даръ псковичемъ турей рогъ, окованъ златомъ (Пек. лет., 164). Эта посуда у славян общая с германцами: слич. Цезаря De belogal., VI, 28: haec (буйволовы рога) studіose conquіsіta ab labrіs argento cіrcumcludunt atque іn amplіssіmіs epulіs pro poculіs utuntur.
Эпитеты из имен существительных с прилагательными, не согласующиеся с своим определяемым: Ист. гос. Рос, X, прим. 118: попонка бархатъ червчатъ гладкой; повяска атласъ золотной; прим. 130: коверъ розные цв ѣ ты съ золотомъ и серебромъ; камка шолкъ б ѣ лъ да червчатъ; стоялъ столъ н ѣ мецкое д ѣ ло; XI, прим. 34: круживо шелкъ чернъ съ серебромъ; шуба камка адамашка б ѣ ла; прим. 60; башмачки сафьянъ синь, чюлочки шолкъ жолтъ; прим.. 65: од ѣ яло бархатъ червчатъ. Некоторые из этих эпитетов переходят здесь в сказуемые; слич. весьма любопытное словосочинение Ист. гос. Рос, XI, прим. 90: а л ѣ съ дубъ, вм. дубовый.
Параллелизм: в Краледворск. рук., 56: rostupіsіesіla и udech rostupіsіe bodrost w mіslech -- роступисе сила в удех (членах), роступисе бодрость в мыслех. Сравнение в форме параллелизма: в Суде Любуши, 105, 106: gore ptencem, с nіm se zmіa unorі, gore musem, іm se sena ulade -- горе птенцем, к ним же змия в нори (pénétrât), горе мужем, им же (дат. множ.) жена владе. В Краледворск. рук., 6: wstane іedno slunce po wsіem nebі, wstane jarmіr nad wsіu zemïu opіet -- встанет едино солнце по всему небу, встанет Ярмир над всею землею опять. В Сл. о полку Иг.: Солнце св ѣ тится на небеси, Игорь князь въ Руской земли. Слич. эпитет Владимира Красное солнышко и обычные выражения в причитаниях над мертвым: уже бо солнце наше зайде ны, Ипатьевск. лет., 220 (оплакивают бояра Володимира Васильковича); зайде св ѣ тъ отъ очт моею -- в Похвальном слове Донскому причитает Евдокия.
Отрицательное сравнение уже и в Сл. о полку Иг., и притом во §сей наивности своей, совершенно согласно с принятым мною объяснением: (Боян) помняшеть бо речь първыхъ временъ усобщЬ; тогда пущашеть 7 (десять) соколовъ на стадо лебед ѣ й, который дотечаше, та преди пѣсь пояше (тот прежде песнь пел) старому Ярослову, храброму Мстиславу, иже зарѣза Редедю предъ пълкы Касожьскьши,' красному Романови Святѣславличю. Боянъ же, брапе, не 7 соколовь на стадо лебед ѣ й пущаше, нъ своя в ѣ ииа пръсты на живая струны вѣкладаше, они же сами княземъ славу рокотаху. Поэт сначала замечтался о соколах и лебедях, а потом оговаривается отрицательным сравнением.
Олицетворение бездушных предметов, преимущественно рек, и разговоры с ними, столь обычные в нашей народной поэзии, ведут свое начало от древнейшего памятника славянской поэзии, от Суда Любуши. Слич., напр., казацкую песню (у Сахарова. Сказ. рус. нар., I, с. 137):
Ой ты, наш батюшка, тихой Дон,
ой, что же ты, тихой Дон, мутнехонек течешь?
Ах, как мне, тиху Дону, не мутному течи!
Со дна меня, тиха Дона, студены ключи бьют,
посередь меня, тиха Дона, бела рыбица мутит,
поверх меня, Дона, три роты прошли, и пр.--
с началом Суда Любуши:
Ай Вльтаво, че мутиши воду?
Че мутиши воду стребропѣну?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Како быхъ язъ воды не мутила,
кегды се вадита (lіtіgant) родна братры.
Та же самая грамматическая форма вопросов и ответов в олицетворении Пскова, в Пек. лет., 179: Ô славн ѣ йшш граде Пскове, великш во град ѣ хъ, почто бо сѣтуеши и плачеши? И отв ѣ ща прекрасный градъ Псковъ: како ми не сѣтовати или како ми не плакати и не скорб ѣ ти своего опуст ѣ шя! Слич. в Сл. о полку Иг. разговор Игоря с Донцом в форме параллелизма: Донецъ рече: княже Игорю! не мало ти велич1я, а Кончаку нелюЫя, а Руской земли весельа. Игорь рече: о Донче! не мало ти величья, лел ѣ явшу князя на влънахъ, и пр. В глубине поэтического олицетворения рек мифологические предания.
Повторения для песенного ладу, столь необходимые в Др. рос. ст., попадаются уже не только в XII в., но даже и в IX в. Так, в Др. рос. ст.:
всѣ тутъ князи и бояра разъѣхались,
разъѣхались и пѣшкомъ разбрелись (222).
Слич. со многими точь-в-точь такой же формы повторениями в Суде Любуши, напр.:
люты Хрудотъ на Отав ѣ крив ѣ,
на Отав ѣ крив ѣ златоносн ѣ (20, 21);
и почеху тихо говорити,
говорити тихо мезу собу (между собой) (79, 80)
или в Песне под Вышеградом (XIII в.):
pod tobu rzïeka bystra valyesye,
valyesye rzeka Vhltaua yara
-- под тобой река быстрая валится, валится река Влтава ярая. Песенным же ладом объясняется повторение одного и того же существительного в простом и в уменьшительном или ласкательном виде, напр.: в Др. рос. ст., 381: а и горе горе, гореваньице!; в Краледворск. рук., 98: па іunosі roste dubec dub -- на юноше ростет дубец дуб; іbіd.: wіrazі z іunose dusu dusіcu -- выразил из юноши душу душицу.
Вообще, надлежит заметить, что в старинных памятниках нашей литературы народный язык постоянно смешивается с церковнославянским, так что любая страница летописи предложит несколько примеров руссицизмов. Отделив ц.-сл. язык от русского, Ломоносов обратил внимание на народные речения. Так, в его "Российской грамматике" (1755): о род. пад. ед. сущ. муж.: "§ 167. Происшедшие от глаголов употребительнее имеют в род. -у, и тем больше оное принимают, чем далее от славенского отходят; а славенские, в разговорах мало употребляемые, лучше удерживают -а: размахъ, размаху и пр. § 168. Сие различие древности слов и важности знаменуемых вещей весьма чувствительно и показывает себя нередко в одном имени. Ибо мы говорим: святаго духа, ангельского гласа, а не святаго духу, ангельского гласу. Напротив того, свойственнее говорится: розового духу, птичья голосу, нежели розоваго духа, птичья голоса". О степенях сравнения: "§ 210. Славенской рассудительной и превосходной степень на -шійй мало употребляется, кроме важного и высокого стиля, особливо в стихах: св ѣ тл ѣ йшій, обильн ѣ йшій. Но здесь должно иметь осторожность, чтобы сего не употребить в прилагательных низкого знаменования или в неупотребительных в славенском языке, и не сказать: прытчайшій, препрытчайшій. § 246. Умаление прилагательных нередко чрез имена существительные с некоторыми предлогами изображается: черной, чернь, впрочернь; впроб ѣ ль, впрохм ѣ ль, сукрасень. Сии умалительные родов, чисел и падежей не имеют, но как наречия употребляются". О деепричастии: "§ 351. Деепричастия на -ючи пристойнее у точных российских глаголов, нежели у тех, которые от славенских происходят; и напротив того, деепричастия на -я употребительнее у славянских, нежели у российских. Например, лучше сказать толкаючи, нежели толкая, но напротив того лучше употребить дерзая, нежели дерзаючи". О причастиях: "§ 338. При сем примечать надлежит, что сии причастия (на -щій, -шій, -мый) только от тех российских глаголов произведены быть могут, которые от славенских как в произношении, так и в знаменовании никакой разности не имеют. Употребляются только в письме, а в простых разговорах должно их изображать чрез возносительные местоимения который, которая, которое. Весьма не надлежит производить причастий от тех глаголов, которые нечто подлое значат и только в простых разговорах употребительны, ибо причастия имеют в себе некоторую высокость и для того очень пристойно их употреблять в высоком роде стихов". Слич. §§ 435, 437, 438, 448.-- О причастиях прошедших страдательных. "§ 441. Прошедшие неопределенные страдательные причастия весьма употребительны, как от новых российских, так и от славянских глаголов произведенные: в ѣ нчанный, мараной. Разницу один от другого ту имеют, что от славянских происшедшие лучше на -ый, нежели на -ой; простые российские приличнее на -ой, нежели на -ый кончатся". В § 422 замечается особенность русского языка: глядь, хвать, брякъ. Замечательно, что Сумароков в своей статье "О правописании" поносит Ломоносова именно за то, что он обратил внимание на народный язык: "Грамматика г. Ломоносова,-- говорит он,-- никаким ученым собранием не утверждена, и по причине, что он московское наречие в колмогорское превратил, вошло в нее множество порчи языка. Напр. вм. лутчш -- лутчей; след., склонения прилагательных перепорчены". Потом особенно нападал Сумароков на Ломоносова за употребление что вм. который, напр.: О ты, что в горести напрасно, и пр. Сумароков говорит: "а вместо который, которая, которое употребляется что или от неведения, или от нерассмотрения, или от привычки худого и простонародного употребления". Из современников Ломоносова blîx более обращал внимание на народный язык и поверья Тредьяовский. "Многодельное первое христианство наше,-- говорит он,-- хотя искоренило все многобожные служения и песненные прославления богам и богиням, однако с пренебрежения, или за упразднениями, не коснулось к простонародным обыкновениям; оставило ему забаву общих увеселительных песен, а с ними способ изложения стихов. Сие точно и есть первородное и природное наше стихосложение, пребывающее и доднесь в простонародных, молодецких и других содержаний песнях живо и цело". В его "Трех рассуждениях о трех главнейших древностях российских" (1773) попадаются любопытные намеки на народный язык; напр.: "так как у нас Донъ Ивановичь и Русь Андреевна" (126) -- "сей точно апостол (Андрей) почитается апостолом российским и по нем всеконечно, от древнего предания, называется между простыми людьми Россия Андреевною" (144) --"сей есть сущий наш Бова Королевич, да простится мне сравнение" (31) -- "говорится: царь-колоколъ, царь-градъ, царь-д ѣ вица и царь-бобы" (40) -- "последнее сие имя (Хвалынское) морю и доднесь в употреблении: синее море Хвалынское поется в простых песнях" (91) -- "из некоторыя нашея площадныя песни: князь Романъ жену терялъ и в р ѣ ку металъ, во ту ль рѣку в Смородину" (175) --"без сомнения, обыкновенние называть государей надеждою было всеобщее и древнее в словенском языке: российский наш народ, и при моей свежей памяти, называл благоговея самодержца своего, надежда государь" (231) и пр. Тредьяковский хотя основывает свою теорию русского стихосложения на народных, или, как он называет, на мужицких песнях, однако дичится их и упоминает об них с каким-то пренебрежением: "Прошу читателя не зазрить меня и извинить, что сообщаю здесь несколько отрывченков от наших подлых, но коренных стихов" (см. Сочин. и переводы Тредьяковского, 1751, I, с. 170).
Державин очень многое брал из народной речи в свои стихотворения; напр., в оде "На счастие": ни в сказках складно рассказать, ни написать пером красиво -- и гром за тридевять земель несет на лунно государство -- без лат я горе-богатырь -- слети ко мне, мое драгое, серебряное, золотое: здесь прекрасно применяются к счастию эти два народные эпитеты. Из "Царь-девицы": Царь жила была девица -- если больно рассерчала -- камень с гору самоцвет -- по бедру коня хлесть задню -- шасть к Царю-девице в спальню -- вот и встал дым коромыслом. В "Приношении красавицам": бью стихами вам челом. В "Добрыне": не сизы соколы по поднебесью, не белы кречеты под облики, богатыри слетались русские к великому князю ко Владимиру; -- Что по гридне князь, что по светлой князь, наше солнышко Владимир князь похаживает -- что у ласточки, у косаточки алу белу грудь, сизы крылья посматривает. Парчевой кафтан, сапоги сафьян, золоту казну и соболи показывает; -- Ты гой ecu, удал млад богатырь могучий! -- как едет, поедет добрый молодец, сильный, могуч богатырь, Добрыня-то, братцы, Никитьевич. Да едет с ним его Тороп слуга, и сражается он с Тугариным; у Тугарина собаки крылья бумажные; -- катилося зерно по бархату, и пр.; -- вьется, вьется хмель золотой, и пр.
Мерзляков дал пример греческие сложные эпитеты прилагательные переводить -- по образцу: тур золотые рога, Дмитрий грозные очи -- существительным с прилагательным: Гера белые плечи -- вм. белоплечая, и т. п.
Крылов, Грибоедов, Пушкин окончательно узаконили необходимость ввести народный язык в письменный. "Разговорный язык,-- говорит Пушкин,-- простого народа (не читающего иностранных книг и, слава богу, не искажающего, как мы, своих мыслей на французском языке) достоин также глубочайших исследований". "Альфиери изучал итальянский язык на Флорентийском базаре. Не худо нам иногда прислушиваться к московским просвирням; они говорят удивительно чистым и правильным языком". Особенно любопытны замечания Пушкина на два стиха из "Евгения Онегина":
Лай, хохот, пенье, свист и хлоп,
Людская молвь и конский топ. (гл. V, строфа XVII).
"В журналах,-- говорит Пушкин,-- осуждали слова: хлоп, молвь и топ, как неудачное нововведение. Слова сии коренные русские: "Вышел Бова из шатра прохладиться и услышал в чистом поле людскую молвь и конский топ" (Сказка о Бове Королевиче). Хлоп употребляется в просторечии вместо хлопание, как шип вместо шипения.
Он шип пустил по-змеиному
(Древние российские стихотворения).
Не должно мешать свободе нашего богатого и прекрасного языка". И в другом месте прибавляет он: "Изучение старинных песен, сказок и т. п. необходимо для совершенного знания свойств русского языка; критики наши напрасно ими презирают" {Сочинения Пушкина, т. I, с. 253--254, и т. XI, с. 214, 215, 230--231.}. Почитаю лишним трудом приводить здесь примеры народного языка из Пушкина: стоит только указать, напр., на его драму "Русалка", чтобы найти их сотни.
Лучшие наши писатели и теперь не перестают изучать поэзию и язык народный. Для примера предлагаю сличение одного места из Гоголева "Тараса Бульбы" с малорусскою думою {Сочинения Гоголя, т. II, с. 225--226, и "Украинские народные песни, изд. Максимовичем". 1834, с. 28.}:
Гоголь: "Будет, будет все поле с облогами и дорогами покрыто их белыми торчащими костями, щедро обмывшись казацкою их кровью и покрывшись разбитыми возами, расколотыми саблями и копьями; далече раскинутся чубатые головы с перекрученными и запекшимися в крови чубами и опущенными книзу усами; будут орлы, налетев, выдирать и выдергивать из них казацкие очи. Но добро великое в таком широко и вольно разметавшемся смертном ночлеге! не погибает ни одно великодушное дело и не пропадет, как малая порошинка с ружейного дула, казацкая слава... И пойдет дыбом по всему свету о них слава...
Малорусская дума:
А що, як наши головы казацьки по степу-полю поляжуть,
да ще й родною кровью вмыються,
попереросколотыми шаблями покрыються!..
пропаде, мое (будто, точно) порошина з дула, гая козацькая слава,
що по всему свету дыбом стала,
що по всему свету степом розляглась, простяглась,
да по всему свету луговым гомоном роздалась, и пр.