Стилистика необходимо должна основываться на грамматике, ибо она есть не иное что, как та же грамматика, только в непрестанном применении к чтению писателя и к собственному сочинению. Многое, предлагавшееся в риторике, как собственное ее достояние, принадлежит грамматике и словарю; например, статьи о чистоте, правильности языка -- идут в синтаксис, этимологию и словарь; о синонимах -- в словарь; об архаизмах -- в историческую грамматику и вообще в историю языка; о провинциализмах и варваризмах -- в сравнительную грамматику и т. д. Только понятие о слоге индивидуальном или личном выступает из области филологии, ибо слог известного писателя определяется характером самого писателя; здесь филология граничит с истрриею и философиею. Притом слог индивидуальный видоизменяется по содержанию описываемых предметов: здесь, кажется, уже и предел стилистике, иначе бы ей пришлось рассуждать об астрономии, анатомии, физике, философии и пр. Впрочем, оставляю другим точнейшее определение этого предмета. Для гимназиста весьма достаточно будет и того, чтобы путем практическим познакомиться покороче с слогом Ломоносова, Карамзина, Пушкина и некоторых других. Я теперь обращаю внимание только на общую часть стилистики, с желанием дать ей прочную филологическую основу и неразрывными узами совокупить с грамматикой, потому многие статьи стилистики являются дальнейшим развитием синтаксиса, этимологии и словаря.
В языке выражается вся жизнь народа; следов., разложить на стихии язык так же трудно, как и характер народа. Речь, теперь нами употребляемая, есть плод тысячелетнего исторического движения и множества переворотов. Определить ее не иначе можно, как путем генетическим; отсюда необходимость исторического исследования.
Самым нижним, во глубине лежащим слоем языка надобно признать первобытный, роднящий нас с языками индоевропейскими, и мифологический, языческий. Чтобы объяснить мифологическую ступень в языке, возьмем в пример слово свобода: Добровский производит от свой, через неупотребительное существительное сво-ба (Грамматика языка славянского, I, с. 341); мнению сему следует и Юнгман, давая притом значение и слову своба: в глос: Mat verb. zuoba, Feronia, dea paganorum {"Чешск. словарь:", IV, с. 413. Как производство Рекфа от свой буду слишком наивно, так Павского -- натянуто: через слобода от корня лоб, гр. λνF, лат. lib, lub, нем. laub, "Филол. набл.", II, с. 101.}. Выражение бить челом теперь употребляется в смысле "кланяться" и вместе "дарить чем-либо"; во глубине же стоит языческое значение: "поклоняться богам" {Мысль Гримма в "Deutsch. Mythol.".}, в Краледворской рукописи, 68: sie biti w cielo pred bohi -- ce бити в чело пред боги (богами). Поговорка: как мертвою рукою обвести, т. е. приворожить, обворожить, идет от языческого поверия носить с собою мертвую руку, которою обводили спящих, чтобы не проснулись {Снегирев. Русские в своих пословицах, ч. II, с. 35.}. Примеры общего индоевропейского сродства слов значения мифологического: день, лит. diena, греч. δαος, лат. dies, гот. dags, санскр. divas и dinas. "Понятия божества, неба и дня,-- говорит Гримм,-- совпадают друг с другом, что видно из слов: санскр. div или divo (coelum), лат. divum dium (открытое, вольное небо), санскр. dju, dina (dies), dêvas (deus), лит. diewas, лет. dews, лат. deus, divus (divinus), rp. ξενς, зол. δενς, родит, διός, но для отвлеченного понятия бога Δ изменяется в θ, θεός, слич. θετός (divinus) с чувственным δῖος (coeiestis)" {"Deutsche Mythologie", с. 425.}. Солнце, sol, ήλιος, гот. sauil -- sunna -- sunno, санскр. suris (σείριος), sûnas происходит {См. Эйгоф. Paral. des langu. de l'Eur. et de l'Inde, с. 148.} от санскр. глагола sur -- бросать копье, метать лучи, su -- бросать, метать. У греков Аполлон бог солнца и стрелометатель. Огонь, лит. ugnis, лат. ignis, гот. auhns, гр. αίγλη, по-санскр. Agni --и огонь и бог огня. Другое семейство слов, выражающих тот же предмет: гр. πνρ, нем. feuer, фр. feu, от санск. корня pu -- очищать, сродного с лат. purus: припомнить огонь как очистительную стихию в преданиях многих народов. Этот корень, говорит Бопп {Bopp. Vergl. Gram., с. 124 и 125.}, есть словесный отец ветру и огню, кои оба представляются очистителями. Санскр. ра ѵ а па -- ветер, а соответствующее ему гот. föna -- огонь, что по-санскр. pâvoka. Отношение готского föna к санскр. pavana то же, что лат. mâlo к пга ѵ; оіо, от коего оно произошло. К этому древнейшему периоду относится символическое сближение понятий в словах однозвучных: так, египетск. sati и seté -- змея, символ солнца -- слич. с следующими однозвучными: saté -- splendere, flammeus esse, splendor, flamma, ignis, sat и sati -- jacere, projicere, esepandere: распространение света; sati и soté -- fléiche, trait; лучи солнечные; saat -- procedere, transire: периодическое течение солнца {Gоulіanоf. Archéologіe Egyptіenne, 1839, II, с. 279.}.
С основанием Руси вторгаются к нам варваризмы. Кто бы ни были варяги -- славяне или немцы, во всяком случае они принесли в наш язык, чего не было в нем прежде; с распространением христианства вкрались к нам грецизмы и болгаризмы. Церковнославянский язык был у нас в старину тем же, чем в Западной Европе латинский, с тою только разницею, что ближе к нашему наречию, нежели латинский не только к немецким, но и к романским. Отсюда начинается и доселе продолжается смесь наречия церковнославянского с народным. Мы привыкли считать церковнославянские формы только архаизмами, а не варваризмами: пусть так и останется. Главное, надобно заметить то, что старинные выражения соответствуют старинному быту народному, отсюда необходимость исследования архаизмов в связи с русскими древностями. Таким образом, к архаизмам должно отнести все старинные выражения, соответствовавшие древней русской жизни. Применение древнейшего к позднейшему составляет историческое движение архаизмов: так, стр ѣ лять и лукать от стрелы и лука перенесли мы к ружью, камню: стр ѣ лять из ружья, лукать камнем. Так, баснословные змии-чародеи перешли в название воинского снаряда -- в Софийском временнике, II, с. 417: и огненыя пушки и весь снарядъ, такоже и зм ѣ й летячей, и зм ѣ й свертной и прочій снарядъ весь отволокоша. Принятие христианства неминуемо должно было совершить переворот в значении многих слов: так, язычникъ от язык -- народ -- получило значение идолопоклонника; нем. der Heide от двн. прилагат. heidan -- принадлежащий народу (двн. heit, гот. haidus); gentilis от gens, paganus -- из коего фр. рауеп, наше паганый -- от pagus. Впоследствии христиа-нинъ перешло в крестьянинъ. Об языке должно сказать то же, что о народных исторических песнях: как к древнейшему преданию о Владимире в продолжение столетий присовокуплялись различные исторические факты, напр. Владимир воюет с татарами, так и к чистой струе русского языка постоянно примешивался чуждый наплыв; как один и тот же герой в продолжение столетий действует в различных событиях народных и тем определяет свой национальный характер, так и язык, многие века применяясь к самым разнообразным потребностям, доходит к нам сокровищницею всей прошедшей жизни нашей.
Господствующее, центральное наречие не могло оставаться чуждым влияния областных; отсюда необходимость исследования провинциализмов.
Таким образом, свое рассуждение подразделяю на следующие отделы: 1) язык народный, 2) архаизмы, 3) варваризмы, 4) провинциализмы. Хотя все эти стихии тесно соединены в живой речи, однако наука для большей ясности требует анализа. Словарь и грамматика проводятся по всем этим четырем отделам, и тем присовокупляется стилистика к филологии. Исторический же способ изложения всему должен дать строгий незыблемый характер науки. Каждый отдел заключается применением к современным писателям; таким образом прошедшее связывается с настоящим и теория переходит в практику.
Предпосылаю краткое обозрение некоторых отдельных слов, соответствующее синонимике, под именем "ономатики", ибо я распространяю значение синонимики, полагая основою оной историческое и сравнительное исследование.
ОНОМАТИКА
Ономатика {Mager. Deutsch. Sprachbuch, 1842, с. 127.} содержит в себе: генеалогию, т.е. указание корней и слов производных с первоначальным их значением; тропологию, исследующую переход первоначального значения к переносному; синонимику, определяющую сродство слов по мысли, в противоположность словопроизводству, подводящему к одному началу слова, сродные по корню.
В языке нет двух или нескольких слов, значащих решительно одно и то же, как две капли воды. Даже слова лоб и чело, глаза и очи, вострый и острый, в ѣ нецъ и корона и др., при одинаковом значении, выражают различные оттенки (здесь граница между синонимами и между архаизмами, варваризмами, провинциализмами). Хотя определение слов авторитетом писателей весьма полезно, однако недостаточно, ибо не решается, на каком основании употребляет образцовый писатель то или другое слово. Потому-то в настоящее время более обращаются к сравнительным и историческим словарям, нежели к синонимике. Примеры на определение синонимов по употреблению можно найти в "Опыте словаря росских синонимов", составл. П. Калайдовичем, 1818; в этой книге, кроме в первый раз напечатанных, собраны исследования из "Собеседника любителей рос. слова", 1783, из "Иппокрены", IX, 1801, "Северного вестника", 1804--1805, из сочин. и переводов Рос. академ., 1806, II, из "Журнала любителей рос. слова", из книги "В удовольствие и пользу", 1812, из "Сына Отечества", 1814. Продолжение синонимики печаталось в "Трудах Общ. люб. рос. сл.". Всего полезнее в старинных рассуждениях о синонимах -- примеры, особенно если они составлены писателями образцовыми; так и в объяснение словам: основать, учредить, установить, устроить -- Фон-Визин {Полное собрание сочинений, 1830, IV, с. 51.} приводит след. пример: В России Екатерина II основала Общество благородных девиц, учредила наместничества, установила совестный суд и устроила благочиние.
Основанием определению значения слов полагаю следующие начала:
1. Словом мы выражаем не предмет, а впечатление, произведенное оным на нашу душу; так, по-санскр. слонъ называется дважды пьющимъ, двузубымъ, снабженнымъ рукою {Humboldt. Über dіe Kawі-Sprache, т. I, CXII.}. Следов., синонимы должны определяться не по предметам, ими означаемым, а по точке зрения, с которой человек смотрел на предмет при сотворении слова.
2. Впечатление предполагает нечто деятельное, движущееся, потому большая часть слов происходит от глагольных корней: так, тьма, сербск. тама от санскр. корня tarn -- помрачать; ночь от санскр. пас -- стирать, разрушать; грѣхъ от hrl -- pudore afîіcі; lupus от lu -- scіndere, vellere, слич. славянск. лупежъ, лупежникъ -- грабеж, грабитель; вода, Wasser, unda от und -- fluere и пр. {Pott. Etіmol. Forsch., т. I, c. 209, 218, 232 и Ейгоф. Parallèle des langues de l'Eur et de l'Inde, с 148 и след.}. Гердер почитает корнями еврейских имен -- глаголы.
3. Значение слов физическое древнее нравственного; напр. коловратный теперь значит 'не постоянный, изменяющийся'; прежде: 'вертящийся колесом': самострѣлы коловратными (Ипатьевск. лет., 226).
4. Физическое значение, ближайшее к живому впечатлению, первобытнее: так, понятие-звука переходит в понятие цвета, напр. в нем. наречиях: hëllan (sonare) -- hëll (sonorus, позднее lucіdus), ga lan (sonare) -- gëlo (lucіdus, flavus), gold (sonorum и lucіdum) -- gëlp (strepens, потом coruscans) {Grіmm. Deutsch. Gram., т. II, с. 86 и 87.} и пр. Для объяснения слич. наше быстрый с сербск. бистар, значащим 'прозрачный, светлый, чистый', напр. о воде.
5. Со временем живое значение слова теряется, впечатление забывается и остается только одно отвлеченное понятие; потому восстановлять первобытный смысл слов -- значит возобновлять в душе своей творчество первоначального языка.
6. С первого листа библии видно, как высоко и многозначительно слово: И рече богъ: да будетъ свѣтъ; и бысть свѣтъ. И видь бог светъ, яко добро; и разлучи богъ между свѣтомъ, и между тмою. И нарече богъ св ѣ тъ день, а тму нарече нощь (Быт., I, 3--5); И созда богъ еще отъ земли вся звѣри селныя, и вся птицы небесныя: и при-веде я ко Адаму, видѣти, что наречетъ я. И всяко еже аще нарече Адамъ душу живу, сіе имя ему (Быт., II, 19).
1. Слово, поэзия, чародейство, знание и пр.
Глубокий разум слов в языках народов даже необразованных дает знать о высоком происхождении языка. Та же творческая сила, которая непрестанно действует в природе вещественной, создала и язык устами целого народа, ибо: глас народа -- глас божий.
Христианство дает величайшее значение слову, как воплощению бога. И язычники сознавали таинственное происхождение речи и ее высшую силу. Так, слова баять, говорить, шептать, вещать означают ворожбу, чародейство, пророчество, обаяние, заговор, нашептыванье, вещун.
К значению чародея присоединялись понятия мудреца, поэта, правоведца, писца и чтеца, лекаря.
Слово в ѣ щій от в ѣ т (от-в ѣ тить, при-в ѣ тить) значит 'умного, хитрого' в эпитете Олегу: и прииде Олегъ къ Кыеву и ко Игорю, несый злато, и паволокы, овощь и вина, и всяко узорочіе; и проз-ваша Олга В ѣ щій: бяху бо людіе погани и невѣгласи (Соф. вр., I, с. 22). Отсюда видно, что в ѣ щій или принималось в старинные времена за название богопротивное, по мнению христиан, ибо его придавали как прозвище люди поганые, язычники, по своему невежеству, или же означало какое-нибудь понятие слишком возвышенное, неприличное лицу языческому.
В ѣ щій значит и поэта: потому поэт Боян в Сл. о полку Иг. называется в ѣ щимъ. В ѣ тія (вм. витія от в ѣ т) в древнем языке поэт: якоже историци и в ѣ тія, рекше лѣтописьци и пѣснотворци,-- говорит Кирилл Туровский (Памятники российской словесности XII в., с. 74). Так как проповедник почел нужным объяснить для своих слушателей слово в ѣ тія, то следует заключить, что значение его в XII в. между народом было уже не ясно. С понятием поэта соединялось значение колдуна: потому в ѣ тьство старинное слово, означает колдовство (Карамзин. Ист. гос. Рос, I, прим. 506; в глоссах Mater verborum: чешское wë;stba -- по переводу Юнгмана wahrsa -- gerei; vercbi (lege: wësëby), vaticinia, poëiarum carmina. От сербского ejetum, по переводу Караджича: der es versteht, geschickt, peritus, происходят: ejeuiruna -- die geschicklichkeit, scientia; віештац и eieui- тица -- т. е. колдун и колдунья. Равным образом и баять -- кроме колдовства, напр. сербск. баранье -- încantatio, ба\алица -- колдунья, русск. баальникъ -- переходит в значение 'стихотворить'; так, в чешском языке уже в начале XIII в. (1202 г.), в глоссах Mater verborum: baje, baie, fabulas, mitos. Отсюда в чешек, языке: bagif -- поэт, bâgenj -- замышление, сказка, басня, повесть. Слич. у Пушкина: Русалке, вещей дочери моей, и: словами вещего поэта (т. IX, с. 96 и 462).
Начало закона теряется в испоконных преданиях и обычаях доисторических, освященных благоговением. Народ верит закону, ибо признает его высшее, божественное происхождение, видит в нем завет от времен незапамятных {См. о поэзии в праве Я. Гримма в "Zeіtschrіft für geschіchtlіche Rechtswіssen-schaft, herausg. von Savіgny etc.", B. 2. 1816.}. Поэтому древнейшие юридические названия имеют связь с понятиями волшебства и поэзии. В Суде Любуши (IX в.) сказано о двух девах-судьях: vyucënë vësëbam vіtіezovym, в издании Шафарика и Палацкого ("Dіe ält. Denkmäl. d. Böhm. Spr.", с 41 и 46) переведено так: edoctae.scіentіas judіcіa-les -- unterrіchter іn den Rіchter-Sprüchen {Обучение юридическим наукам.}. Следов., значение 'вещего' распространяется и на право. Отсюда ясно, почему от корня в ѣ т- происходит в ѣ че -- народное собрание, и пов ѣ тъ -- область, подлежащая суду, ведению закона. Переход понятия о гадании и стихотворении к понятию о формуле закона очевиден в латинском carmen: напр., Lіvіus, I, 10: lex horrendі carmіnіs; I, 13: verba carminis; III, 32: rogatіonіs carmen.
Всеобщее предание дает древнейшему периоду письменности характер чудесного и сверхъестественного. Как во времена христианские переписать книгу считалось делом богоугодным, так и во времена языческие чтение и письмо сопровождалось понятием о колдовстве, что очевидно из свидетельства Черноризца Храбра (в половине XIII в.): "Прежде оубо словяне не имъхж письмен нж чрътами и наръзнми чтъхж и гадахж, еще сжщи погани" (Журн. Мин. нар. проев., 1843, июнь, с. 147). Следов., славяне-язычники гадали чертами. А слово черта -- по чешск. cara, carca, вместе с словами черный и чертъ {Я. Гримм в своей "Немецкой мифологии", на с. 556, почитает слова черный и чертъ одного корня. А черкать, чертить, очевидно, происходят от черный. }, происходят от чар, чары -- чародейство ("Корнеслов" Шимкевича, II, с. 119; Д о б р о в с к и й. Грам. яз. cл., т. I, с. 117 и 223).
Язычество распространяло чарование и на врачебное искусство. Потому наше л ѣ карь от корня л ѣ к, лек (remedіum) сродно с немецкими (mhd.) lâchenoere, lâchenoerіnne -- волшебник, волшебница ("Deutsche Mythologіe" von Grіmm, с. 668). Заговаривать -- значит не только очаровывать, но и укрощать болезнь. Знахарь -- вместе и колдун, и мудрец, и лекарь.