Она пела песенку о маленькой принцессе…
Глава I
Малютка Марго и ее мама
Тук-тук-тук-тук!.. — стучит-постукивает колесами поезд. — Тук-тук-тук-тук!.. Маленькая черноглазая девочка с длинными черными локонами, спускающимися по плечам, не отрываясь, смотрит из окна вагона на убегающие в даль поля, нивы, деревни и зеленые леса.
Сейчас только поезд отошел от станции Вержболово, расположенной на границе России и Германии. Маленькая девочка с любопытством высовывается в открытое окно вагона, а горячее июньское солнце ласкает ее чернокудрую головку.
— Марго, надень шляпу. Смотри, деточка, чтобы тебе не напекло голову, — слышится позади нее ласковый голос молодой на вид женщины, говорящей по-французски.
Это ее мама, только что беседовавшая со своей соседкой по вагону, русской учительницей, ехавшей с ними от самого Берлина.
Марго живо оборачивается, улыбается маме и протягивает нехотя руку за шляпой, которую та ей подает. Но тут же, не выдержав, стремительно кидается на шею матери, обвивает ручонками ее шею и осыпает градом поцелуев ее лицо.
— Я тебя люблю. Я тебя обожаю. Куколка ты моя! Роднуля ты моя! — лепечет по-французски девочка и целует без конца милое мамино лицо.
Мама Марго очень похожа на свою дочку: с такими же черными глазами и локонами, как у малютки. Она кажется скорее старшей сестрой, нежели матерью этой девчурки. И мама никогда не прочь пошутить и посмеяться со своей девочкой.
— Ну-ну, будет, отстань… Довольно. Разве можно так вести себя при чужих людях! — притворно сердится мама и как будто отгоняет Марго. А у самой лицо — такое счастливое, такое довольное и улыбающееся, в то время, как она держит на коленях свою малютку.
Марго, действительно, малютка — не даром же и называют ее все «малюткой Марго». Хотя девочке уже восемь лет, она кажется пятилетней крошкой.
— Вот, — обращается мама к соседке, русской учительнице, имя которой Марго никак не может запомнить, — не могу отделаться от этой маленькой шалуньи. Подумайте, m-elle, я предполагала оставить ее в Париже, когда получила место у вас, в России… Да не тут-то было. Вцепилась она в меня и не отпускает никуда.
— Ты бы все равно без меня никуда не поехала. Ни за что бы не поехала, никогда! — делая плутоватую рожицу, шепчет Марго и звонко смеется. Потом она умудряется чмокнуть мать в самый кончик носа, отчего к смеху Марго примешивается немногим менее звонкий смех ее мамы.
Девочка не отрываясь, смотрит из окна вагона…
— Куколка моя, — снова с неизъяснимою нежностью шепчет девочка маме на ушко свое любимое ласкательное слово.
— Ангелочек мой! — так же тихо и нежно отвечает мама и, опять обращаясь к соседке, продолжает рассказывать:
— Да вот, представьте себе, m-elle, жила я всю свою жизнь безвыездно в Париже. Была, как и вы, учительницей, давала уроки музыки, а муж мой служил в большом торговом доме. Жили мы скромно, но безбедно… Но вот умирает внезапно муж, — о, ужасное это было несчастие! — и мы с малюткой Марго остаемся вдвоем на свете. Марго в то время едва минуло три года. Надо было ее поднимать на ноги, растить, учить… К урокам музыки я прибавила себе новый заработок: стала делать бумажные цветы для продажи… Но ведь за это платят немного. Лет пять так билась. И, наконец, рискнула принять предложенное мне место гувернантки в России, в доме одного русского сановника. Этот сановник был как-то с семьею в Париже, там мы и познакомились. Семья прекрасная. Люди очень добрые и великодушные. Они разрешили мне взять с собою и малютку Марго в их дом, предложили воспитывать ее совместно с их детьми. Говорили, что присутствие в, доме моей маленькой дочурки может только принести пользу их детям, так как она будет постоянно говорить с ними по-французски.
— Вам, я думаю, было очень тяжело уезжать из Парижа? — обратилась к малютке Марго их русская попутчица и добрыми серыми глазами взглянула в миловидное личико маленькой француженки.
— Ужасно тяжело! — вздохнув, отвечала за дочь madame Алиса Бернар. — Мы так привыкли к нашему городу, к нашей маленькой квартирке в шестом этаже, к нашим немногим знакомым. Родных у нас нет почти, родители мои и моего мужа давно умерли, а более далекие родные рассеяны по всему свету. Нам обеим было очень тяжело оставлять Париж.
Madame Бернар снова вздохнула.
Глава II
Виновата земляника
Поезд все мчится и мчится вперед…
Малютка Марго по-прежнему смотрит в окно, покрыв свою черную голову шляпой от ласк назойливого солнышка. Мимо бегут поля, мчатся нивы, стремительно пролетают деревни. Ах, как весело и интересно провожать их глазами! Как вообще интересно ехать в эту далекую, чужую Россию, о которой она, малютка Марго, слышала так много всяких рассказов.
Малютке Марго с поразительною ясностью припомнилась их крошечная, уютная квартирка в Париже: две маленькие комнатки с чистою кухнею, где постоянно хлопотала их служанка, толстушка Бланшетта, с румяными, как два спелые помидора, щеками. Припоминались ей прогулки с Бланшеттой на рынок, куда добрая девушка каждое утро брала с собою малютку-барышню; затем старая ворчливая привратница Сюзанна и веселый разносчик молока, наведывавшийся к ним ежедневно. Все они были хорошими приятелями Марго и искренно горевали при прощанье с нею. Но больше всех горевал маленький Поль, большой друг и приятель Марго с самого раннего ее детства.
Маленький Поль приходился внуком соседу по квартире — старому доброму monsieur Ришару. Все дни, с утра до вечера, дети проводили вместе; они даже посещали одну и ту же школу по соседству с их кварталом.
Когда отъезд малютки Марго в Россию был уже решен вполне, Поль чуть не заплакал с горя. Но как настоящий маленький мужчина, он сумел подавить свои слезы. Сжав кулачки, он энергично погрозил ими в ту сторону, где, по его предположению, должна была находиться эта противная Россия, отнимавшая у него его маленькую подругу.
— Уж этот Петербург… Вели бы он был не городом, а мальчишкой, показал бы я ему, — пробурчал Поль сердито и после небольшой паузы тем же недовольным тоном обратился к Марго:
— И куда ты только поедешь, малютка? Ведь в России, говорят, круглый год зима и снег, а по улицам бегают голодные волки. И меня не будет там, чтобы спасти тебя от них. Оставайся-ка лучше с нами.
— Нет, нет! Ты говоришь глупости, Поль. Как же я отпущу туда одну мою маму. Я поеду с нею всюду, даже к волкам! — горячо возразила Марго.
Ах, как было грустно им, когда наступил час разлуки. Тут уж Поль совершенно забыл о том, что он мальчик, будущий мужчина, и что мужчине плакать не полагается, и рыдал навзрыд. Марго в свою очередь обливалась слезами.
Но больше всех горевал маленький Поль.
Дети условились писать друг другу. Поль подарил своей маленькой подруге все, что считал самым дорогим из своих вещей: небольшую записную книжку с переведенными им собственноручно на ее страничках картинками. Марго не осталась в долгу и отдала маленькому приятелю крошку-куколку с отбитым носом, которую она любила почему-то больше всех остальных своих игрушек и вещей.
И сейчас, думая в вагоне об этом последнем прощанье, Марго снова захотелось поплакать. Теперь уже убегающие куда-то мимо окон вагона картины не интересуют девочку. Ее мысли были заняты воспоминаниями о недавнем прошлом.
Но вот все тише и тише стал идти поезд. Сейчас, очевидно, должна быть остановка.
Малютка Марго высовывается из окна.
Так и есть — станция. Какая-то небольшая станция. На платформе толпа пестро одетых босоногих крестьянских ребятишек. В руках они держат пакетики, сделанные из древесной коры, и небольшие самодельные корзиночки, где алеет вкусная, спелая и сочная на вид лесная земляника.
— Мамочка! Мамочка! Смотри, какие смешные дети. В Париже я никогда не видела босых ребятишек. Смотри, эти босоножки продают ягоды…
— Можно мне купить ягод, мамочка? — весело и оживленно затараторила малютка Марго, то бросаясь к матери и ластясь к ней, то снова кидаясь к окну.
Поезд подошел к платформе станции и остановился.
— Мамочка, дай мне немножечко денег, я куплю ягод. Кстати, рассмотрю поближе этих потешных детей. Из окна их трудно разглядеть хорошенько, — вся красная от волнения продолжала малютка Марго.
— Смотри, только не сходи на платформу, — доставая деньги и подавая их девочке, произнесла madame Алиса Бернар. — Поезд простоит на этой станции самое короткое время.
— Да, да, мамочка, хорошо! — едва дослушав последние слова матери и выпархивая птичкой из вагона, крикнула Марго.
Со ступенек вагонной площадки было трудно объясняться с детьми, кинувшимися веселой толпою навстречу маленькой француженке. А тут еще вышло новое затруднение. Крестьянские ребятишки ничего, разумеется, не понимали из того, что им говорила Марго. Марго же, ни слова не знавшая по-русски, не понимала детей.
Произошла забавная сценка. Марго показывала пальцем на приглянувшуюся ей корзиночку земляники и жестами допытывалась у девочки-торговки, сколько стоят ягоды.
Та растопырила перед маленькой француженкой все свои десять пальцев на руках, что должно было означать десять копеек.
Тогда малютка Марго возмутилась.
«Как! Такая маленькая корзиночка стоит целых десять копеек? Не может быть», — подумала она.
И, мотая своей черной головкой и сверкая черными же, как угольки, глазками, Марго спрыгнула в пылу спора на платформу и принялась торговаться, показывая пальцами пять.
Публика из поезда тоже занялась покупкою ягод, и никто не заметил затруднительного положения маленькой пассажирки, и никто не помог детям объясниться.
А девочка-торговка, видя, что лопочущая что-то на своем непонятном языке маленькая барышня уже взяла у нее корзинку, энергично протянула руку, почти вырвала ее у Марго и бегом бросилась от вагона.
— Как! Ведь я же купила эти ягоды. Оставалось только сговориться о цене. Какая глупенькая девочка. Надо ей это растолковать во что бы то ни стало, — подумала Марго, вспыхнув от негодования.
И забыв в эту минуту про запрещение матери сходить на платформу и про короткую остановку поезда на этой станции, малютка Марго бросилась догонять девочку, чтобы убедить ее продать ягоды.
Маленькая же крестьяночка, уверенная, что черноволосая «нездешняя» барышня гонится за нею с тем, чтобы взять землянику даром, прибавила ходу и стрелой полетела по дороге, ведущей от станции к деревне, где она жила.
Малютка Марго помчалась за нею.
Остальные дети, продавщики и продавщицы ягод, сновали по-прежнему по платформе, предлагая пассажирам свой товар. А пассажиры, занятые кто чем, и не заметили двух удалявшихся от платформы маленьких девочек.
— Остановись! Остановись! — кричала крестьяночке малютка Марго по-французски, совершенно забывая, что девочка не может понять ее. — Я куплю у тебя ягоды, Но у меня не хватит денег… Я сбегаю в вагон, возьму у мамы еще… Ты говоришь, ягоды стоят десять копеек, а у меня всего только пять. Сейчас я…
Малютка не договорила…
Что это? Кто это свистнул там позади?
Марго живо обернулась…
От платформы, с которой она только что убежала, отходил поезд. Серый дым, выскакивая клубами из трубы, вился повыше вагонов, как огромная серая змея. Снова, но уже значительно тише, заглушенные расстоянием, застучали колеса:
— Тук-тук-тук-тук!
Поезд пошел скорее…
Ужас охватил маленькую француженку. Сердце Марго дрогнуло и замерло от испуга и неожиданности. Даже пот выступил у нее на лбу, и вся она похолодела.
— Поезд ушел, пока я гналась за девочкой, — с поразительной ясностью промелькнуло ужасное сознание в ее маленькой головке. И сразу малютка Марго поняла всю безвыходность, все отчаяние своего положения.
— Мама! Мама! — рыдая навзрыд, закричала девочка. — Где моя мама? Я хочу к моей маме. Отведите меня к ней.
И она помчалась, испуская отчаянные крики, с лицом, залитым слезами, обратно к станции.
Глава III
Неожиданное утешение
Поезда на станции, конечно, уже не было. Он был уже далеко. Только след его — серый дымок — еще клубился над группою мелькавших вдали деревьев. А на самой платформе, где еще за несколько минут до этого было так оживленно и людно, теперь не оказалось почти никого. Один только господин в белом кителе с блестящими пуговицами и в красной фуражке, в сопровождении двух железнодорожных сторожей, ходил по платформе, что-то внимательно высматривая.
Малютка Марго остановилась перед ним с громким плачем:
— Где моя мама? Где поезд? Верните мне маму!
Начальник станции, не обучавшийся никогда французскому языку, ничего не понял и лишь пожал плечами!
— Что говорит девочка? Откуда она взялась?
Малютка Марго бросилась догонять девочку.
И чем больше старалась растолковать ему свое горе Марго, тем менее он понимал ее.
Сторожа только руками разводили, уже совсем не соображая, что могло случиться. Вдруг один из них вспомнил что-то:
— Ваше благородие, — обратился он к начальнику станции, — телеграфистка у нас есть, Марья Демидовна, она и французскому и немецкому обучена. Прикажите попросить ее сюда. Авось, она поймет девчонку эту самую и растолкует, чего она от нас хочет.
— Да, да, верно. Проси ее сюда, — приказал начальник.
Сторож скрылся на минуту и снова появился на платформе, уже в сопровождении худенькой небольшого роста женщины.
Увидев девочку, телеграфистка подошла к ней, ласково обняла и стала ее расспрашивать.
Услышав свой родной язык, Марго немного приободрилась и рассказала обо всем, что случилось с ней, рассказала, как она не послушалась матери, как по рассеянности удалилась от платформы и как за это время ушел поезд вместе с мамой, которую зовут мадам Бернар.
— О! — крикнула в заключение девочка, снова залившись слезами, — верните меня к маме, поскорее верните! Она, наверное, очень беспокоится.
— Успокойся, моя девочка, — гладя черную головку малютки, произнесла телеграфистка, — мы сейчас же пошлем твоей маме телеграмму на следующую станцию, чтобы она не беспокоилась и подождала тебя там. А завтра утром мы отправим тебя с поездом к ней. Тебе придется только одну ночь провести здесь без мамы. Но домой к себе я взять тебя не могу, так как буду дежурить сегодня ночью на станции, в телеграфной конторе. Пойдем же туда, девочка, я уложу тебя на диван, и ты отлично выспишься за ночь. А завтра я разбужу тебя, и, как только пойдет следующий поезд, мы вместе отправимся на станцию, где твоя мама.
Что-то спокойное и уверенное было в тоне и голосе телеграфистки Марьи Демидовны, и не поверить ей нельзя было. И малютка Марго успокоилась сразу. Слезы ее высохли. Она уже улыбалась.
Поговорив с начальником станции и заручившись его согласием, Марья Демидовна повела к себе в телеграфное отделение маленькую француженку, напоила ее молоком, накормила ее скромным холодным ужином и уложила девочку спать на широком кожаном диване.
— Постарайся уснуть как можно скорее, чтобы проснуться бодрой и веселой, когда подойдет утренний поезд, — целуя малютку, проговорила добрая женщина.
Марго чувствовала себя прекрасно и если волновалась еще, то только из-за причиненного ею матери беспокойства; если она еще боялась, то только за свою дорогую маму, которая, наверное, измучилась без своей маленькой, непослушной Марго.
Но самой малютке было здесь хорошо и уютно на мягком диване, под теплым платком, которым ее заботливо накрыла Марья Демидовна.
Мерно постукивал телеграфный аппарат. Приятным мягким светом светила лампа под зеленым абажуром. Ласково улыбалась малютке ее новая приятельница-телеграфистка, частенько оборачиваясь к дивану лицом. И, незаметно для самой себя, малютка Марго крепко заснула.
Глава IV
Испуг madame Бернар. Катастрофа
— Где Марго? Что это она не возвращается так долго в вагон? — беспокоилась между тем madame Бернар в то самое время, когда малютка бежала по дороге от станции, гоняясь за девочкой-торговкой.
— О, не волнуйтесь, сударыня, — поспешила успокоить ее учительница, — она, вероятно, давно уже в вагоне и разговаривает с кем-нибудь в соседнем отделении. Ваша девочка так мила, что невольно обращает на себя всеобщее внимание.
— Вы очень любезны, m-elle… — с благодарной улыбкой произнесла madame Бернар. — Однако она не возвращается… Надо пойти взглянуть в соседний вагон…
Сказав это, madame Бернар порывисто встала со своего места и направилась к двери.
Но в соседнем отделении вагона Марго не оказалось.
Тогда взволнованная женщина направилась дальше, в следующие отделения. Сильное беспокойство охватило ее.
Бледная, как полотно, госпожа Бернар металась по всему поезду, дрожа от волнения…
— Вы не видели моей дочери, маленькой черноволосой девочки в большой соломенной шляпе? — обращалась она с одним и тем же вопросом ко всем пассажирам по-французски.
Некоторые из них только пожимали плечами, не понимая французской речи: другие же, которые понимали по-французски, отвечали отрицательно: никто из них не видел черноглазой маленькой француженки.
Тогда, взволнованная и испуганная, мать бросилась расспрашивать кондуктора, проводника и остальную поездную прислугу. Но никто опять не понимал ее.
С сильно бьющимся сердцем, бледная, как полотно, госпожа Бернар металась по всему поезду, дрожа от волнения.
— Марго! Марго! Где ты, моя малютка? Отзовись! — громко звала она девочку.
Но знакомый звонкий голос Марго не отзывался в ответ.
Только какая-то дама, увидев растерянное, взволнованное лицо француженки, объяснила ей на ломанном французском языке, что видела на станции маленькую девочку, говорившую что-то по-французски крестьянским детям, которые никак не могли понять.
— Кажется, она покупала землянику… А потом побежала в сторону от платформы, — закончила свои сведения дама.
— Побежала в сторону? Значит, она опоздала вернуться, и поезд ушел без нее… А вдруг она попала под поезд! Моя Марго под колесами! Она раздавлена поездом!.. Она погибла! — вскричала madame Бернар и с совершенно белым от страха лицом упала без чувств на руки подоспевших к ней пассажиров.
В то время, как молодая женщина лежала без чувств на скамейке вагона, а ее попутчица, русская учительница, хлопотала около нее вместе с другими пассажирами, поезд, в котором они ехали, стал замедлять ход… Послышались тревожные свистки, крики… Кто-то закричал испуганным голосом, что навстречу по тому же пути мчится другой поезд, что всех ждет неминуемая гибель…
Вдруг и свистки, и крики, — все это покрылось отчаянным шумом и грохотом. Что-то сильно ударило в стенку вагона… Люди попадали со своих мест, и самые вагоны, тяжело грохнувшись на бок, стали сползать вниз по откосу насыпи железной дороги…
Глава V
Затруднительное положение
Дзинннь-дзинннь… — протяжно зазвенел звонок телефона в дежурной комнате начальника станции.
Начальник станции в белом кителе и красной фуражке, тот самый, которому накануне вечером с плачем поверяла свое горе малютка Марго, бросился к телефону.
— Алло! Я слушаю. Говорите.
Взволнованный голос глухо зазвучал в трубке аппарата.
— Случилось ужасное несчастье… Пассажирский поезд № 27 потерпел крушение, столкнувшись с поездом № 26, шедшим из Петербурга… Несколько вагонов разбито в щепки… Особенно пострадал третий класс… Есть человеческие жертвы… Несколько убитых и раненых…
— № 27 с № 26? Какой ужас! На каком месте? Послан ли вспомогательный поезд за ранеными? Сколько убитых? — трепетным, прерывающимся голосом переспрашивал по телефону начальник станции.
Ему отвечали подробнее. Однако он не мог оставаться у телефона: так как подходил утренний поезд, присутствие начальника станции на платформе было необходимо.
Бледный и взволнованный, прошел он туда. И первое, что ему бросилось в глаза, была маленькая девочка, которую вела за руку телеграфистка.
Малютка Марго, отдохнувшая и выспавшаяся за ночь, теперь, к пяти часам утра, была свежа, как бутон розы.
Начальник станции подошел к телеграфистке.
— Марья Демидовна, — сказал он своей сослуживице, — вы хотите отправить девочку на следующую станцию? Но не лучше ли ее оставить здесь? Вы слышали, конечно, о крушении поезда… Кто знает, может быть, и ее мать сделалась жертвою катастрофы. Не лучше ли раньше выяснить… подождать… снестись по телефону с той станцией. Может быть, там уже известны имена всех погибших…
— Нет, нет! Девочка чересчур взволнована и без того, — горячо запротестовала телеграфистка. — Она так и рвется к матери… Я лучше отвезу ее туда, если путь уже расчищен. Если ее мать попала, не приведи Господи, в число погибших, наверное, найдется кто-либо, кто знает девочку. Она рассказывала мне о какой-то русской учительнице, ехавшей вместе с нею. Может быть, та довезет ее до места. В крайнем же случае я ее привезу обратно сюда и оставлю у себя. Пока, до свиданья. Сегодня у меня свободный по службе день, а к завтрашнему утру я вернусь одна или с девочкой. Ведь вы отпустите меня, не правда-ли? Не отправлять же девочку одну с поездной прислугой.
Малютка Марго радостно впорхнула в вагон…
— Конечно, конечно, поезжайте, Марья Демидовна, с Богом, — поспешил согласиться начальник станции.
Малютка Марго, не понимавшая ни слова из того, что говорилось, и не подозревавшая о крушении поезда, в котором ехала ее мать, была весела, как птичка.
Легко и радостно впорхнула Марго в вагон, болтая без умолку, стараясь рассеять сосредоточенное настроение своей новой знакомой и удивляясь ее озабоченному виду.
— Я вас познакомлю с моей мамой, — беспечно болтала девочка. — Вы увидите, какая она у меня хорошая… Мне очень совестно, что я не послушалась ее вчера… Но я сразу брошусь к ней на шею, буду целовать ее и хорошенько попрошу у нее прощения. И мамочка, вы увидите, непременно простит меня… Вы не знаете, как добра она, моя мамочка. А я гадкая, скверная Марго, постоянно причиняю ей много забот и огорчений… Но, уверяю вас, это делается нечаянно. Я ужасно рассеянная и всегда забываю то, что мне говорят.
И малютка Марго снова весело и беззаботно рассмеялась своим звонким смехом.
Между тем поезд быстро подвигался вперед.
Около двенадцати часов Марья Демидовна и Марго уже подъезжали к следующей станции.
Странная картина представилась теперь глазам смотревшей в окошко девочки. Всюду по скату полотна валялись куски и обломки вагонов, скамеек, диванов, окон, дверей разбитого, потерпевшего крушение, поезда.
Сердечко Марго внезапно сжалось невольным предчувствием.
— Здесь, кажется, произошло какое-то несчастье? — робким, дрожащим голосом обратилась она к своей спутнице. — Наверное, так. Я видела на картинке в журнале изображение катастрофы на железной дороге, и это очень похоже на ту картинку.
Марья Демидовна старалась всячески успокоить девочку, но ей это не удавалось. Теперь Марго дрожала всем телом.
— А что, m-elle, — обратилась она к своей спутнице тем же замирающим от волнения голосом, — что, если произошло крушение с тем самым поездом, в котором ехала моя мама?
Тут дрожащий голос сразу пресекся. И сердечко Марго стало тревожнее биться.
— Но почему же это не может быть другой поезд, моя крошка? — избегая прямого ответа, вопросом на вопрос отвечала Марья Демидовна.
Малютка Марго промолчала. Больше она не расспрашивала ни о чем. Бедняжка совсем затихла, печально поникнув головкой.
Поезд подошел к станции. Марья Демидовна взяла девочку за руку и повела ее из вагона. Печальная картина представилась их глазам.
Глава VI
Несчастье
И на самой платформе, и в станционной комнате царила ужасная суматоха. Люди бегали и суетились, разыскивая свои вещи, свой багаж.
В залах первого, второго и третьего классов лежали больные и раненые. Много тяжело ушибленных во время крушения уже отправили в больницу. Здесь оставались более или менее легко раненые. Они ожидали следующего поезда, с которым должны были ехать дальше.
При появлении Марьи Демидовны и девочки с ближайшей скамейки поднялась молодая девушка с забинтованной головою и пошла навстречу Марго.
— Здравствуй, моя малютка… — произнесла она по-французски слабым разбитым голосом, — наконец-то я вижу тебя.
— А мама? Где моя мама? Вы знаете, где она, вы должны знать, вы были вместе с нею! — закричала с плачем Марго, дрожа всем телом.
Доброе некрасивое лицо учительницы сразу изменилось. В глазах у нее блеснули крупные слезы.
— Бедная моя девочка! — прошептала она и, наклоняясь к Марго, нежно прижала ее к своей груди, — тебе не придется скоро увидеть твою милую маму: она больна, она тяжело пострадала во время кру…
Молодая девушка не договорила…
С диким криком отчаяния, Марго упала на пол и забилась, исступленно рыдая, на каменных плитах.
Марья Демидовна и Олимпиада Львовна бросились к ней.
— Неправда! Неправда! — рыдая, кричала Марго. — Моя мама здорова… Ведите меня к ней!.. Я хочу ее видеть!.. Я должна ее видеть непременно!..
— Деточка моя, нельзя этого. Мама твоя сейчас далеко… — с грустной улыбкой произнесла в ответ учительница.
— Она в больнице? — задыхаясь, кричала Марго.
— Нет, еще дальше… Бедная малютка, твоя мама теперь у Бога.
— Умерла! — вырвалось из груди девочки, и она лишилась чувств.
Обе женщины подняли ребенка и отнесли на диван.
— Что же нам теперь делать с нею? Я еще утром, узнав о крушении, решила взять ее к себе в случае несчастья с ее матерью, — обратилась телеграфистка к учительнице.
Олимпиада Львовна произнесла в ответ, покачивая головой:
— Нет, нет, ее мать поручила мне малютку. Она умерла от ран и ушибов в этой самой комнате у меня на руках. Мне она и поручила свою дочурку. Пока просила оставить девочку у себя, потом поместить в дом генерала Гордовцева, куда она ехала вместе с девочкой из Парижа… Он не откажется взять к себе в дом девочку. Пока она не успокоится, я подержу ее у себя в селе. У меня довольно сносное помещение при школе. Живу я там одна; Марго никому не помешает. Воздух у нас чистый и прекрасный, и девочка отдохнет и окрепнет немного до отъезда осенью в Петербург.
— Где вы живете, далеко отсюда? — осведомилась Марья Демидовна.
— Надо выйти на следующей станции. Село находится под Вильною, в нескольких десятках верст оттуда, называется оно — Дерябкино.
— Желаю вам успеха в вашем добром деле, — с чувством, пожимая руку своей новой знакомой произнесла Марья Демидовна.
— Я сделаю все от меня зависящее, чтобы хоть немного успокоить горе девочки, — ответила молодая учительница. И, забывая весь ужас только что пережитого ею самою крушения, забывая свою сильно ушибленную голову, она стала ласкать и успокаивать пришедшую в себя Марго, рыдавшую на диване.
Марго то звала мать, награждая ее самыми ласковыми, самыми нежными именами, то бранила себя за то, что не послушалась ее, то билась головой о подушки дивана, то замирала, теряя последние силы, и только тихо, жалобно стонала.
Между тем поезд не ждал. Надо было ехать дальше.
Опять обе женщины подняли измученную слезами девочку и перенесли ее в вагон. Здесь попрощавшись с Марьей Демидовной, Олимпиада Львовна обняла малютку, взяла ее к себе на колени и, прижав к груди, стала баюкать, как маленького ребенка.
Отчаянные рыдания Марго стали постепенно стихать от этой ласки и перешли в тихие жалобные слезы. Слезы сменились легким забытьем. Теперь она лежала на коленях Олимпиады Львовны, прижавшись головой к ее плечу, и только изредка вздрагивала всем телом. Потом и это прекратилось. Малютка Марго затихла, доверчиво отдавшись под покровительство незнакомой ей молодой девушки.
Глава VII
Маленький домик
— Ну, малютка Марго, входи… Вот твое новое жилище. Нравится тебе оно?
И стараясь своим тоном подбодрить девочку, Олимпиада Львовна спустила из брички на землю свою маленькую гостью и, держа ее за руку, вбежала с нею на крыльцо школьного домика.
Сейчас они с Марго сделали около тридцати верст от ближайшей станции на лошадях и под оглушительный лай деревенских собак въехали в село, где Олимпиада Львовна служила учительницей в сельской школе.
По дороге им встречались крестьяне и низко кланялись молодой учительнице. Они два месяца ее не видели и теперь встречали с радостными улыбками. Олимпиаду Львовну очень любили за ее доброе отношение к ученикам и ученицам.
Она никогда не наказывала детей, не говорила с ними грубо. И дети слушались ее, понимали с одного слова, с одного взгляда.
— Что же нам теперь делать с нею? — сказала телеграфистка…
Не выпуская ручки Марго из своей руки, Олимпиада Львовна ввела девочку в свои маленький домик.
Большая половина этого домика была отведена под школу. Там стояли столы и скамейки, висели географические карты на стенах, стоял большой книжный шкаф. Меньшая половина домика составляла квартиру учительницы. В квартире была всего одна небольшая комната и чистенькая кухня.
— Ну, вот, малютка, ты и поселишься здесь до поры до времени, — радушно обратилась хозяйка крохотной квартирки к своей печальной, грустной маленькой гостье.
Бедная Марго ничего не ответила, только всплеснула ручонками и снова залилась горькими слезами.
Ах, не такой жизни ожидала она, бедненькая Марго, не с чужой, хотя и доброй и милой m-elle Липой, — так она, с трудом произнося русское имя, называла свою благодетельницу, а с ненаглядной мамочкой, которой, увы! уже нет больше с нею и никогда уже не будет…
Заметив, что Марго стало тяжело на душе, Олимпиада Львовна дала ей выплакаться и молча ласкала и гладила ее черную головку. Потом она накормила и напоила молоком и уложила в свою постель. Сама же улеглась подле на диване.
В эту ночь долго не могла уснуть молодая учительница села Дерябкина. Она думала о том, как тяжело ей будет успокоить несчастную девочку, как трудно будет ухаживать за избалованной Марго. К счастью, летом не бывало уроков в школе, и Олимпиада Львовна могла на досуге заняться своей маленькой воспитанницей.
— Пусть успокоится хоть немного, а там я отправлю ее в семью генерала Гордовцева, — решила молодая учительница. — На людях, в новой обстановке она скорее свыкнется со своей тяжелой потерей. Бедная девочка! Не легко ей будет теперь. Одна-одинешенька, без родных, да еще в чужой, незнакомой ей стране. Бедная, бедная крошка!
Глава VIII
Малютка Марго вступает в новую жизнь
— Проснись, Марго, к нам пришли гости. Они принесли тебе цветы и ягоды. Просыпайся поскорее, моя ласточка, смотри, как светит солнышко, какой чудесный нынче денек.
С этими словами Олимпиада Львовна нежным прикосновением руки разбудила свою маленькую гостью.
Черные заспанные глаза француженки широко раскрылись. Вместе с нею тотчас же проснулось и ее горе. Нет с нею мамы! Ее мама, ее ненаглядная куколка умерла. Сердечко Марго забилось в груди. Рыдания подступили к горлу. Девочка слегка зашаталась.
Подоспевшая Олимпиаде Львовна, видя тяжелое настроение девочки, стала развлекать ее, как могла. Помогая одеваться девочке, подавая ей умываться из глиняного кувшина, добрая девушка говорила Марго:
— Смотри, малютка, какое нынче красивое небо… А белые облака… как они прекрасны. Они бегут, точно торопятся, спешат куда-то. У нас за селом сейчас же начинается лес, густой, таинственный, красивый. Там много ягод и цветов. Крестьянские дети постоянно ходят туда за цветами и ягодами. И ты будешь тоже гулять там. А теперь выпей молока и выйди в сад. Ребятишки ждут тебя там давно.
* * *
Какой хорошенький сад был при школьном доме. Густо разрослись в нем кусты смородины и бузины. Желтые подсолнечники кичливо красовались на грядках. И душистый горошек застенчиво улыбался с маленькой куртины, разбитой посреди палисадника.
Марго под руку со своей новой приятельницей Олимпиадой Львовной выходит сюда.
Толпа крестьянских ребятишек весело встречает ее с цветами и корзиночками ягод.
— Здравствуйте, Олимпиада Львовна! С приездом вас! — звонко раздаются их приветствия.
— Здравствуйте, незнакомая барышня! — вслед за тем обращаются они к Марго, равнодушно кивнувшей им своей черненькой головкой.
— Здравствуйте, дети! — с приветливой улыбкой отвечает учительница. — А я привезла к вам гостью. Будьте как можно ласковее с нею. Это очень несчастная маленькая девочка. Ее мать убита во время крушения поезда, и малютка осталась круглой сиротой, одна-одинешенька в целом мире. Она — маленькая француженка и ни слова не говорит по-русски. Постарайтесь, дети, сделать ее жизнь здесь приятной. Развлекайте ее играми, гуляйте с нею, покажите ей лес, поле, деревню. Не давайте ей быть одной, плакать и грустить. Ты, Ванюша, как самый старший, возьми на себя заботу о маленькой девочке, — обратилась Олимпиада Львовна к белокурому мальчику лет двенадцати, смотревшему на нее своими большими добрыми глазами и на лету подхватывавшему каждое слово учительницы.
— Хорошо, Олимпиада Львовна, будем стараться, не беспокойтесь! — с готовностью ответил Ванюша, лучший ученик и гордость Дерябкинской школы.
— А ты, Груня, — обратилась Олимпиада Львовна к миловидной, черненькой, загоревшей, как цыганочка, девочке лет девяти, — ты тоже не давай никому в обиду нашу маленькую гостью.
— Ладно, не дам, — отозвалась и Груня, застенчиво потупя глазки и помолчав немного, добавила. — А я вам, Олимпиада Львовна, ягод принесла, так уж не сердитесь, отдам их гостье.
— Спасибо, милушка, — погладив черненькую головку, произнесла учительница и, чтобы не мешать детям познакомиться, сама направилась в дом.
Глава IX
Непредвиденная выходка
Дети остались одни. Толпа крестьянских ребятишек окружила Марго и рассматривала ее, как какого-нибудь диковинного зверя. Маленькая француженка, в свою очередь, не отрываясь, смотрела на детей.
Их было человек двенадцать. Кроме Ванюши и Груни, пришли еще Сенька-большой и Сенька-маленький, Мишутка-чернявый, Алексаша, сын мельника, его две сестрички, Ганя и Анюта, рябой Митюха, двое сыновей лавочника да Никитка-шалун, самый большой проказник изо всей сельской школы, где он обучался.
Дети продолжали долго и молча рассматривать Марго, Марго — детей. Наконец, Никитка-шалун не выдержал и сказал, первый прервав молчание:
— Французинка… Ишь ты, глаза-то какие черные. Издалеча приехали, видать… На карте географической я Париж ихний видал. Как поедешь в этот Париж, так и угоришь. Важно! — заключил он свою речь смехом.
— Ты-то не поедешь. Не угоришь, не бойся, — засмеялся Ванюша.
— В истории мы учили в классе, что шибко с французами в 1812 году наши дрались… — вставил Алексаша, желая хвастнуть своими познаниями перед детьми.
— У нее мамка померла… бедна-а-я, — произнесла с чувством жалостливая Груня. — Я ей землянику отдам, что для Олимпиады Львовны насбирала.
— А мы цветы!
— Я ей гнездышко с яичками зябликовыми подарю! — торжественно произнес Митюха, некрасивый, рябой, застенчивый мальчик, вытащив из кармана птичье гнездо с прелестными крошечными яичками, и протянул его Марго.
За ним потянулись к Марго и другие детские ручонки, с большими лесными букетами дикой гвоздики, ромашки, куриной слепоты, кашки… Маленькая Груня, потупившись, подала Марго свою корзиночку с земляникой.
И тут внезапно произошло нечто, чего менее всего ожидали дети.
Лишь только Марго увидела ягоды, вся картина недавно пережитого несчастья воскресла перед ее глазами. Вспомнилась сразу маленькой француженке другая точно такая же крестьянская русская девочка с ягодами на станции железной дороги… Вспомнилось с поразительной ясностью, как покупала она у той девочки землянику, как та отняла корзинку обратно… как она, Марго, побежала за крестьянской девочкой вдогонку и осталась из-за этого на станции… как поезд ушел без нее… Мама уехала и… погибла… Если бы не девочка с ягодами, гадкая, скверная девчонка, она, Марго, во-время вернулась бы в вагон и не разлучилась бы уже с мамой… Не разлучилась бы ни за что… Вместе умерли бы они с мамой… под обломками поезда. Это было бы во сто раз лучше, нежели жить такой одинокой на свете. А теперь… теперь… О, как ненавидит она всех этих гадких девочек с ягодами, всех до одной, из-за той девчонки, которая ее сделала такой несчастной. И эта такая же, как та: босая, загорелая, грязноватая.
И Марго с такой ненавистью и злобой взглянула на ни в чем неповинную Груню, что той в первую минуту даже страшно стало.
Однако Груня все-таки поборола свое смущение и, протягивая корзиночку с ягодами маленькой француженке, произнесла робко:
— На… возьми, барышня. Кушай на здоровье… Сама утром собирала свеженькие в лесу. Возьми же, кушай…
Марго показалось, что девочка дразнит ее и нарочно напоминает ей о том, что случилось вчера. Маленькая француженка еще больше рассердилась, побледнела от злости и, резко вырвав из рук Груни корзинку, размахнулась ею и изо всей силы швырнула ее за изгородь сада.
Марго размахнулась корзинкой и изо всей силы швырнула ее за изгородь сада…
— Ах! — вырвалось дружно у недоумевавших детей.
Но Марго уже не могла сдержать своего волнения и начала вырывать из рук ребятишек цветы и букеты и швырять их на траву.
— Вот, вот, куда их надо, — лепетала она по-французски, бледная, с горящими глазами, топча цветы ногами, — мне никого не надо и ничего не надо теперь… Только маму. Только маму. Верните мне ее. Верните сейчас.
— Ну, и барышня! Ну, и гостья! — первый опомнился Никитка. — Зверь какой-то, а не барышня. Разве можно так злиться?
— И свирепая же она, братцы, — протянул Алексаша, испуганно глядя на взволнованную Марго.
— Гляди, гляди, глазищами-то как ворочает, — крикнул Сенька-большой.
— А лопочет-то, лопочет по-свойски, ровно горохом сыплет, — вставил другой Сенька, маленький. — Такая невеличка, ростом от земли не видать, поди-ка, а сердитая, ровно большая.
— Полно, братцы, пущай ее. Слышали, мать у нее померла в крушении… так мудрено ли… — примиряюще произнес Ванюша и, прикрикнув на плачущую от обиды Груню, решительно подошел к Марго.
— Перестань сердиться, барышня, — кладя ей руку на плечо, произнес мальчик. — Мы к тебе всей душой, то-есть… а ты это в толк себе не возьмешь никак… Эх, жалость какая, по-нашему ты говорить не можешь. А вот мы…
Ванюша не успел докончить начатой фразы… Малютка Марго с новым приливом отчаяния и тоски взглянула на него своими черными глазами и, внезапно сбросив с плеча руку мальчика, стрелою кинулась из школьного палисадника по направлению к лесу…
Куда и зачем она бежит — Марго и сама не знала хорошенько, сами ноги, казалось, несли ее.
Олимпиады Львовны, которая одна могла бы остановить девочку, не было подле; ребятишки растерялись и, выпучив глаза от изумления, смотрели вслед маленькой француженке…
А малютка Марго все бежала, все мчалась, как на крыльях. Вот и лес близко… Вот добежала она до его опушки… Вот приветливо накрыли ее шатром его тенистые деревья. Девочка вбежала под их гостеприимную сень, взяла вправо, потом влево и, измученная, изнеможенная, бросилась на мягкий мох, на согретую июньским солнышком траву. И тут только она дала полную волю слезам, полную волю своему горю…
Глава X
Утешительница
Марго плакала навзрыд, громко повторяя:
— Мама! Мамочка! Зачем ты ушла от меня! Зачем оставила одну… Боже мой! Как мне тяжело без тебя, без твоей ласки. Никто не будет любить меня так, как ты. Никто, как ты, не пожалеет меня. Все здесь чужие… далекие… Мне не надо от них ничего, мне только тебя нужно, мамочка! Я так одинока, так одинока…
— Ты ошибаешься, милая девочка. Ты вовсе не так одинока, как думаешь. У тебя есть и будут друзья, которые не дадут тебя в обиду, — неожиданно услышала Марго над собою чей-то нежный голос, чью-то довольно правильную французскую речь.
Сначала Марго показалось, что она слышит все это во сне, что стоит ей только проснуться и тот, кто заговорил с нею на ее родном языке, исчезнет как дым. Она вскочила на ноги и перестала плакать.
Перед нею стояла девочка, одетая в простенькое платье, с широкополой шляпой на голове. Девочке было на вид лет 13. Она смотрела на изумленную Марго большими серыми глазами и ласково улыбалась ей.
— Кто ты? — вырвалось у Марго, не перестававшей с удивлением смотреть на девочку.
— Я — Нюра, дочь здешнего священника, отца Паисия, — ответила та и, взяв руку Марго, задержала ее ласково в своей.
— А почему же ты умеешь говорить по-французски? — снова обратилась Марго к девочке.
— А потому, что я учусь зимою в городе, в пансионе. В пансионе нас обучают и французскому, и немецкому языку. Сюда же домой к отцу я приехала на каникулы. А разве я говорю сносно по-французски, и ты меня понимаешь?
— О, да! Ты прекрасно говоришь, — поспешила ее уверить Марго, и слезы, постепенно высыхавшие на глазах маленькой француженки, совсем исчезли.
— Я гуляла в лесу, — продолжала по-французски Нюра, — и услышала плач. Я догадалась сразу, что плачет осиротевшая бедная девочка, с матерью которой случилось такое ужасное несчастие. Учительница, с которой ты ехала, сегодня рано утром была у нас и рассказала о тебе. Нам было тебя так жаль, так ужасно жаль…
При этом Нюра обняла девочку и прижала ее к себе.
Марго опять жалобно заплакала.
Нюра дала ей выплакаться, потом заговорила снова:
— Знаешь что, миленькая? Я вряд ли сумею тебя утешить. Но если бы ты знала, как хорошо умеет утешать людское горе мой папа! Хочешь, я отведу тебя к нему? Он тебя научит, как переносить несчастие. Но он не понимает по-французски и говорит только по-русски. Но все, что он будет говорить, я тотчас все переведу тебе. И ты увидишь, как тебе сразу станет легче на душе. Пойдем сейчас к нему, да?
Вместо ответа Марго протянула Нюре ручку.
Нюра крепко и нежно сжала ее пальчики, и обе девочки бегом направились в деревню.
Глава XI
Отец Паисий. Сон малютки Марго
Домик священника стоял близ ограды церкви и кладбища. Он был окружен деревьями и весь утопал в зелени.
Когда Нюра, об руку с Марго, приближалась к крыльцу домика, на пороге его, защищая рукою глаза от солнца, стоял священник, отец Паисий, Нюрин отец. При появлении малютки Марго, он положил ей на голову свою большую тяжелую руку и, сделав знак дочери, чтобы она переводила его слова, ласково заговорил:
— Я знаю, ужасное горе случилось с тобою, крошка. Но ты должна постараться стойко перенести его. Ты должна стараться не горевать. Господь Бог любит детей. Он поддержит тебя, маленькую, в твоем несчастии и успокоит тебя. Твоя мама ушла от тебя навсегда. Но и теперь твоя мать видит тебя, следит за тобой. Каждое твое доброе дело, хороший, светлый поступок будут радовать ее… Все же дурное с твоей стороны — огорчит твою маму… Помни это, малютка, и старайся добрым поведением утешать и радовать ее.
Пока отец Паисий говорил все это, а Нюра переводила, Марго чувствовала, как с каждым новым словом, произносимым мягким голосом священника, ей становилось все легче и легче.
Отец Паисий, закончив свою речь, благословил Марго и, нагнувшись, поцеловал ее черную кудрявую головку. Потом девочку оставили обедать в гостеприимном доме священника.
Пришла Олимпиада Львовна, за которой сбегала Нюра.
Ей Марго чистосердечно рассказала об утренней своей ссоре с детьми.
— Мне очень жаль, что я была так несправедлива, — произнесла Марго, краснея. — Я с удовольствием подарила бы что-нибудь той маленькой девочке, которую я так обидела сегодня.
Увы! У француженки-сиротки ничего не было, что бы можно было подарить Груне: все вещи Марго пропали во время крушения поезда. Но примирение обошлось и без подарка. После обеда позвали маленькую Груню, и Марго, смущенная, протянула ей руку. Груня ласково посмотрела на француженку и дала понять, что забыла свою обиду.
Прибежали после обеда к домику священника и остальные дети и, как ни в чем не бывало, всею гурьбою, с Марго и Нюрой, отправились в лес…
* * *
Странный сон приснился маленькой Марго в ту ночь.
Она увидела роскошный сад; в нем цвели дивные розы, нарциссы, левкои; в кустах порхали хорошенькие птички с блестящими крылышками и яркими глазками. В средине сада была беседка. Марго, гуляя среди цветов, направилась к этой беседке и увидела там сидевшую на скамье молодую женщину… Женщина обернулась к ней, и Марго радостно вскрикнула:
— Мама!
Мама взяла на руки свою малютку, обнимала, целовала ее и повторила ей то же самое, от слова до слова, что говорил сегодня отец Паисий. Она объяснила Марго, что хотя она далеко-далеко от нее, но все-таки видит ее каждый час, каждый миг…
Как горячи были мамины поцелуи! Как нежны были ее ласки! Вся обвеянная ими, проснулась на следующее утро Марго.
Сиротка сейчас же сообразила, что все это был только сон, но сердечко ее билось ровно и спокойно. Тяжелое горе рассеялось, осталась лишь тихая грусть…
Малютка Марго вступила в новую жизнь…
* * *
Дни бежали за днями. Незаметно проходило время.
Малютка Марго успокаивалась мало-помалу. Теперь она уже не плакала и не горевала, как раньше.
По утрам Олимпиада Львовна занималась с маленькой француженкой целый час: она учила девочку говорить по-русски.
Марго оказалась сметливой и способной ученицей. К удивлению учительницы, она уже через 2–3 недели довольно хорошо понимала по-русски и даже немного говорила на этом чужом ей языке.
После уроков приходила Нюра, прибегали деревенские ребятишки, те, что были помоложе (старшие работали в поле вместе со взрослыми), и все они гурьбою бежали в лес.
Славно было в лесу, в тени развесистых деревьев. Там затевались самые разнообразные игры, причем Нюра служила переводчицей между Марго и ее новыми друзьями. Потом, после полудня, они спешили к обеду в деревню, чтобы взять приготовленную там для старших незатейливую еду и отнести обед в поле работникам.
Малютка Марго бежала туда вместе с крестьянскими детьми.
Все Дерябкино — так называлось село — знало девочку. Ее жалели, ей сочувствовали. Часто какая-нибудь старая крестьянка гладила ее по головке и утешала:
— Ишь ты, сиротинка… болезная. Ну, Господь с тобой, живи с Богом. Он, Милостивец, сироток любит, не оставит и тебя.
Теперь Марго уже не дичилась людей, не стеснялась их ласки. Она отлично понимала, как к ней относятся все эти добрые люди, и сама привыкла к ним.
Нередко на поле, пока обедали крестьяне, кто-нибудь из них давал малютке грабли, и она сгребала ими с самым серьезным видом сено.
Марго уже мало походила на прежнюю маленькую барышню из Парижа. Она сильно загорела, не меньше Груни и других ребятишек.
Олимпиада Львовна сшила ей сарафан ярко-красного цвета, подарила ей платочек на голову, заплела ее локоны в черную косу, и этот костюм, как нельзя более, шел к черненькой головке и большим, как черные сливы, глазам Марго.
— Вишь, наша-то француженка ровно никогда француженкой и не была… Совсем как своя сестра-крестьянка стала у нас, — поглядывая на Марго, говорили ее деревенские знакомые.
Малютка понимала их, кивала головой и улыбалась, показывая белые, как жемчуг, зубы.