Две елки
I.
В густом бору стоит красивая, пышная, молодая елочка. Соседки-подруги с завистью поглядывают на нее: «В кого такая красавица уродилась?» Подруги не замечают, что у самого корня елочки вырос отвратительный, уродливый сук, который очень портит нарядную молодую елочку. Но сама елочка знает про этот сук, больше того — она ненавидит его и всячески горюет и сетует на судьбу: за что она наградила такой безобразной веткой ее — стройную, хорошенькую молодую елочку?
Подошел сочельник. Дедко-Мороз с утра нарядил елки пышной снежной фатою, посеребрил их инеем — и стоят они разубранные, как невесты, стоят и ждут… Ведь сегодня великий день для елочек… Сегодня едут за ними в лес люди. Срубят они елочки, отвезут их в большой город на рынок… А там станут покупать елочки в подарок детям.
И красавица-елочка ждет своей участи… Ждет не дождется, что-то ее ожидает?
Вот заскрипели полозья, показались тяжелые крестьянские сани. Из них вышел мужик в теплом полушубке, с топором, заткнутом за пояс, подошел к елочке и со всех сил ударил топором по ее стройному стволу.
Елочка тихо охнула и тяжело опустилась на землю, шурша своими зелеными ветвями.
II.
— Чудесное деревце! — произнес старый лакей Игнат, со всех сторон оглядывая красавицу-елочку, только что купленную им на рынке по поручению хозяина, богатого князя, для маленькой княжны… И вдруг глаза его остановились на корявом сучке, торчавшем совсем не кстати сбоку нашей красавицы.
— Знатная елочка! — проговорил он.
— Надо сравнять дерево! — произнес Игнат и в одну минуту отмахнул топором корявую ветку и отшвырнул ее в сторону.
Красавица-елочка облегченно вздохнула.
Слава Богу, она избавлена от безобразной ветки, так портившей ее сказочную красоту, теперь она вполне довольна судьбою…
Лакей Игнат еще раз заботливо оглядел со всех сторон елочку и понес ее наверх — в огромную и пышно обставленную княжескую квартиру.
В нарядной гостиной елочку окружили со всех сторон, и в какой-нибудь час она преобразилась. Бесчисленные свечи засияли на ее ветвях… Дорогие бонбоньерки, золотые звезды, разноцветные шары, изящные безделушки и сласти украшали ее сверху до низу. Когда последнее украшение — серебряный и золотой дождь заструился по зеленой хвое елочки, двери зала распахнулись, и прелестная девочка вбежала в комнату.
Елочка ожидала, что маленькая княжна всплеснет руками при виде такой красавицы, будет в восторге прыгать и скакать при виде пышного деревца.
Но хорошенькая княжна только мельком взглянула на елку и произнесла, чуть-чуть надув губки:
— А где же кукла? Я ведь так просила папу, чтобы он подарил мне говорящую куклу, как у кузины Лили. Только елка — это скучно… С нею нельзя играть, а сластей и игрушек у меня и без нее довольно! Вдруг взгляд хорошенькой княжны упал на дорогую куклу, сидевшую под елкой…
— Ах! — радостно вскричала девочка, — вот это чудесно! Милый папа! Он подумал обо мне. Какая прелестная куколка. Милая моя!
И маленькая княжна целовала куклу, совершенно позабыв о елке.
Красавица-елка недоумевала. Ведь гадкий, так безобразивший ее сучок был отрублен. Почему же она — пышная, зеленокудрая красавица — не вызвала восторга в маленькой княжне?
III.
А корявый сучок лежал на дворе до тех пор, пока к нему не подошла худая, измученная повседневной тяжелой работой, бедная женщина.
— Господи! Никак ветка от елочки! — вскричала она, стремительно наклонившись над корявым сучком.
Она бережно подняла его с земли, точно это был не корявый сучок, а какая-то драгоценная вещь, и, заботливо прикрывая его платком, понесла в подвал, где снимала крохотную каморку.
В каморке, на ветхой постели, прикрытой старым ватным одеялом, лежал больной ребенок. Он был в забытьи и не слышал, как вошла его мать с елочной веткою в руках. Бедная женщина отыскала в углу бутылку, воткнула в нее корявую елочную ветку. Затем она достала хранившиеся у нее в божнице восковые огарки, принесенные ею в разное время из церкви, старательно прикрепила их к колючей ветке и зажгла. Елочка загорелась приветливыми огоньками, распространяя вокруг себя приятный запах хвои. Ребенок внезапно открыл глаза. Радость засветилась в глубине его чистого, детского взора… Он протянул к деревцу исхудалые ручонки и прошептал, весь сияя от счастья:
— Какая милая! Какая славная елочка! Спасибо тебе, родная моя мамочка, за нее… Мне разом как-то легче стало, когда я увидел милое зажженное деревцо.
И он протягивал ручонки к корявому сучку, и корявый сучок мигал и улыбался ему всеми своими радостными огоньками.
Не знал корявый сучок, что доставил столько радости бедному больному в светлый рождественский сочельник.
Аганька
Звали ее Аганька и была она вся смуглая и черноглазая, и такая красивая, что все, кто ни попадал на постоялый двор отца ее Игната, всякий заглядывался на хорошенькую, смуглую, черноволосую Агнию или Аганьку, как ее называли в семье.
Аганька знала, что она такая хорошенькая и что все любуются ею, и еще больше хотела выставить напоказ свою красоту. Для этого летом она украшала свою черноволосую головку венком пурпуровых маков и колосьями ржи, а зимою носила такие яркие платки и повязки, что ее видно было за версту в степи.
Был один недостаток у Аганьки: не любила она работать.
«Что пользы работать? — думала Аганька. — Сама делаешься в работе усталой и разбитой, а на руках делаются такие гадкие мозоли, что их ничем потом не сведешь…» И ругали же за леность Аганьку — и мать, и отец, и сестры… Только пользы от этого никакой: сегодня отругают, а завтра, глядишь, накинет Аганька на голову платок, что покраснее, да поярче, бродит по степи, да поет… Ах, как поет! Жаворонки ей завидовали — так она пела. Голосок чистый и звонкий, как свирель. Целый час поет — не устанет. Солнце встанет и опять сядет, а она все поет… Нет устали!
Как-то раз заехали на постоялый двор Аганькина отца какие-то люди… Были это актеры, странствующие комедианты, которые дают по городам представления. Таких Аганька еще и не видывала: ни усов у них, ни бороды, бритые, лицо гладкое — что твои бабы или девки. Как взглянула на них Аганька, так и прыснула.
Отец забранился:
— Дура, чего ты!
— Не брани дочку, хозяин! — заступился за Аганьку один из бритых, тот, который постарше был. — Глупа еще, несмышленочек… Славная девочка…
И вдруг так пристально взглянул на Аганьку, да и спрашивает:
— Это ты давеча в степи пела?..
Смутилась Аганька.
— Я, — говорит.
— А хорошо ты поешь… Ей-Богу, что соловей. Поедем с нами в город. Я тебя петь выучу так, что люди заслушаются, и большие деньги тебе давать будут.
— Денег не надо. А платья и платки хочу! Чтоб такие, какие сама царица не носит… Вот то бы хорошо! — вскричала Аганька и даже в ладоши захлопала.
— Будут и такие, будут! — успокоил бритый девочку.
— Отпусти, хозяин, дочку, а? — обратился он снова к Игнату.
Тот только крякнул и так взглянул на гостя, что у того поджилки затряслись.
Больше бритый уж не говорил с Аганькой при отце, а как отец из избы вышел, стал рассказывать Аганьке, что у него театр есть в большом городе, народ туда представления смотреть ходит, а они только и поют, и играют, и пляшут… И она, Аганька, плясать будет и петь, если пожелает. Ей венок драгоценный на кудри наденут, платье у нее будет бархатное, с золотом, и все в камнях. А работать не надо: знай, пой и пляши. Славно!
У Аганьки глаза разгорелись. Всю ночь она о бархатном платье и о венке драгоценном продумала. А пуще всего — о том, что в городе ее работать заставлять не будут… а петь и плясать — кому не весело?
Ночь продумала, а на утро постояльцы ушли, и Аганька с ними. Никто и не заметил. А как хватились, — Аганька уже далеко была… И след простыл…
…………………………………
Обманули «бритые» Аганьку. Привезли в город, а там не театр, а балаган. Деревянный сарай попросту. В стенах щели, ветер гуляет… Нехорошо!
Про платье спросила, ей какое-то тряпье кинули, грязное, мятое… Ни бархата, ни камней. Потом велели балаган убирать, мыть, чистить, скрести.
А вечером публика собралась. Аганьке хозяин показал, как надо петь да плясать. Только ничего не вышло хорошего. Публика над Аганькой смеялась, хозяин бранился, руки у нее дрожали от непривычной работы (шутка ли ей, белоручке, балаган убирать!), и голос словно не свой, а чужой стал. Так ли она пела в степи!
Заплакала Аганька, стала домой проситься. А хозяин как расхохочется:
— Нет тебе ходу домой. В актрисы ты не годишься, а служанку я из тебя сделаю.
Пуще заплакала Аганька. А потом бежать порешила. Домой бежать.
Все равно — хуже не будет.
Дома-то рай, а она-то глупая!
И убежала Аганька…
…………………….
А и ночка же это была!..
Ветер кружил так, точно с цепи сорвался. А в степи аукал кто-то. Снегу намело видимо-невидимо… Ног не вытащить.
Платьишко у Аганьки рваное, сапоги дырявые. Стужа к самому сердцу подходит, всю кровь леденит. А в сердце страх: не простит отец, не примет! Что-то будет? Господи! Господи!
От города до постоялого двора Аганька дорогу знает. Не раз с матерью на ярмарку туда ездила. Только сегодня что-то долгонька дорога ей эта кажется…
Наконец-то огонек в знакомом окошечке блеснул… Далеко из степи его видно.
Прибавила Аганька шагу, а сама дрожит вся и от холода, и от страха: зуб на зуб не попадает.
Едва передвигая ноги, дотащилась Аганька до избы… Дальше идти не может. Прислонилась к плетню и смотрит… смотрит… Там в окне милые тени двигаются… Встретят ли ее, простят ли?
А стужа руки и ноги леденит… сон нагоняет… Мочи нет, как спать хочется!
Не выдержала Аганька, крикнула:
— Тятенька! Родименький, тут я!
Растворилась дверь избы. Вышел Игнат на порог, оглянулся. Увидал темную фигурку у плетня. Со всех ног кинулся к ней.
— Агничка, ты ли? Болезная!
Взял на руки, отнес в избу. Заплакала Аганька. Не такой встречи ждала.
И отец заплакал, и мать, и сестры.
Любили они Аганьку, так любили! А она и не чуяла.
Прижалась к отцу Аганька:
— Прости, тятенька! Век не буду!
А сама бьется на груди, как птица. Простил Игнат, и мать, и сестры простили.
Ожила Аганька. Снова запела. Снова красные платки, да венки носить стала. Только уж и работать принялась. Ох, как работать. И работает, и поет. Славно поет, а работает еще лучше. Смотреть любо. Всякое дело в руках так и кипит. Не нахвалится Игнат дочкой.
И люди видят: переменилась Аганька. И люди не нахвалятся.
— Счастье Игнату. Дочка-то у него — золото!
А почему золотом стала — это одна Аганька знает.
Юнга
I.
Когда судно «Сирена» крейсировало у берегов Адриатического моря, сошедшие на берег матросы увидели как то ночью одиноко лежащего в корзине ребенка, посреди дороги.
Ребенок оказался мальчиком трех недель, не больше, смуглым и хорошеньким, по всякому вероятию, итальянцем. Матросы «Сирены» взяли ребенка на судно, крестили его и назвали Иваном.
Маленький Ванюша рос не по дням, а по часам. Малютка оказался смышленый и умненький. Когда ему стукнул год, он уже отлично различал лица своих «дяденек», которых на судне было великое множество. «Дяденьки», или, вернее, матросы с судна «Сирена» нянчили Ванюшу наперерыв.
С трехнедельного возраста они поили его молоком из рожка, потом кормили кашей и супом.
К трем годам приемный сын команды «Сирены», прозванный «юнгой», уже не раз самостоятельно разгуливал по палубе корабля, отдавал честь всем офицерам и знал, как величать каждого из них. Маленького баловня любили все без памяти: и командир, и офицеры, и матросы. А пуще всего матросы. Добрые «дяденьки» души не чаяли в своем питомце. Да и нельзя было не любить этого славного, здоровенького, краснощекого красавца-мальчугана, ласкового, общительного и веселого…
А годы между тем шли да шли и с годами подрастал Ванюша. Ему минуло десять лет. За его пребывание на судне многие из «дяденек» ушли, окончив морскую службу, на их место поступили другие. Ванюша переходил из рук в руки и каждый из матросов привязывался к милому мальчугану.
«Дяденьки» научили, шутя, Ванюшу правилам морской службы, команде, морскому ученью и остались очень довольны понятливым учеником.
II.
«Сирена» после долгого плавания зашла в гавань. Матросы говорили, что на днях должен, ненароком, приехать один важный и строгий адмирал, который будет делать смотр судну.
Все закопошилось и засуетилось на корабле… Чистили, скребли, мыли… Матросам делали ежедневные ученья, учили их, как надо отвечать адмиралу, как показывать себя и свое искусство с самой лучшей стороны. Принарядили и «юнгу» в чистый костюм, купили ему новую фуражку, чтобы и он мог встретить щеголем начальство… А адмирал не ехал. Напрасно матросы почти не покидали постов, дежуря на своих местах в ожидании начальства. Оно не являлось. Решили, наконец, что не приедет адмирал и команда «Сирены» дала себе отдых. Матросы уже не дежурили так аккуратно и позволяли себе удаляться со своих постов…
И вдруг он приехал.
Приехал страшный адмирал в тот миг, когда никто не ждал его.
«Юнга» Ванюша стоял неподалеку от большой корабельной пушки и смотрел на море, которое после своих милых «дяденек» любил больше всего на свете. Стоял и любовался его синим отливом, и вот видит подъезжает лодка, из нее выскакивает адмирал и прямо на трап шагает…
Вытянулся в струнку Ванюша… Приложил руку к козырьку да как гаркнет:
— Здравия желаю, ваше превосходительство!
Остановился адмирал. Смотрит. Видит матрос перед ним… настоящий, рост с ноготок только.
— Ты матрос? — спрашивает, едва удерживаясь от улыбки.
— Есть![1] — отвечает Ванюша, как и подобает морскому служаке.
— Ты здешней команды?
— Есть!
— Сколько же тебе лет?
— Десять!
— Большой матрос, что и говорить, — засмеялся адмирал. — А тебя как зовут?
— Ванюшей.
— А ты, Ванюша, море любишь?
— Есть!
— А команду?
— Есть!
— А меня?
Ванюша открыл было рот, да так и остался. Что ему отвечать — не знает… Разве он любит этого чужого, строгого адмирала, появления которого с таким трепетом ожидали его дорогие дяденьки.
Мнется, мнется Ванюша да кряхтит и краснеет только, а сказать «люблю» не может. Ведь неправда это, ложь будет, нехорошо.
Догадался адмирал о мыслях мальчика.
— Молодец, — говорит, — что врать не научился. Где ж тебе меня любить, коли не знаешь!
И, похлопав его по плечу, пошел дальше.
За завтраком в офицерской каюте разговорился адмирал о Ванюше.
— Славный мальчик. Отдайте его мне, помещу его в корпус, окончит ученье, офицером сделаю, — предложил адмирал. — Не лишайте мальчугана его счастья…
Командир и офицеры так и всполошились.
— Действительно, счастье! Простой матросский приемыш и вдруг офицером будет.
Позвали Ванюшу объявить ему о его счастливой судьбе.
Выслушал речь адмирала Ваня, да как зарыдает на всю каюту:
— Не хочу отсюда, не отнимайте от «дяденек»… На «Сирене» хочу остаться… Она мне вместо матери… Люблю её, дяденек, всех здесь… Не хочу в корпус, не надо… На «Сирене» жить дозвольте… плавать… работать…
И как сноп рухнул командиру в ноги.
Адмирал пожал плечами…
— Странный мальчик, своего счастья не понимает…
А Ванюша думал в это время:
— Хорошо счастье… От дяденек оттаскивают.
И, несмотря на все уговоры, остался с «дяденьками» Ванюша…
Привидение
Все разъехались на рождественские каникулы. Нас оставалось четверо, воспитанниц четвертого класса. Красивая, серьезная, не по летам тихая и не по летам печальная Люда Влассовская, у которой в этом году умерли мать и маленький братишка, смуглая, черноглазая цыганка Кира Дергунова; розовая хохотушка Бельская и я, ваша покорная слуга Мария Запольская, по прозвищу «Краснушка», по наклонностям казак, огненно-рыжая, отчаянно шаловливая, не признающая никакой узды.
Разъехались те институтки, что жили за городом иногородние, двадцать второго, городские в сочельник, то есть сегодня после завтрака.
Институт опустел. Младшие классы находились в другом коридоре, очень далеко от нас; старшие воспитанницы не обращали на нас никакого внимания, как на «четвертушек», ни то, ни се, как нас называли наши постоянные враги «третьи», считавшие себя значительно старше нас. Нам не оставалось ничего делать, как слоняться из угла в угол по опустевшим коридорам, зале и библиотеке.
С великим облегчением вздохнули мы, когда раздался дребезжащий звонок, призывающий нас к молитве и чаю.
Лениво отпили мы чай, лениво поплелись в спальню, лениво разделись и улеглись по постелям.
Классная дама или иная синявка, мечтавшая о завтрашнем праздничном отпуске, понадеялась на наше благонравие и ушла к себе спать.
С её уходом на мгновенье воцарилась полная тишина. Вдруг Кира Дергунова, неожиданно вскочив со своей постели, очутилась около меня.
— Ты не спишь, Краснушка? Мне страшно, — прошептала она, усаживаясь в ногах моей кровати.
— Чего ты! Вот глупенькая!
— A ты разве не боишься?
— Ну, вот еще! И чего мне бояться, смешная!
— Да ты вспомни только, какая сегодня ночь, Маруся! Сочельник ведь. В эту ночь девушки гадают в деревнях. Всякая чертовщина мерещится…
— A ты разве веришь в это?
— Да… нет… A ты?
— Чепуха, я ни во что не верю. Все это глупости и вздор.
— Значит и то вздор, по-твоему, что в музыкальных комнатах, где мы на роялях играем, по ночам бродят привидения?
— Вздор. Я не верю!
— Ну, ты, душка, притворяешься.
— Дергунова, я всегда говорю правду! — разозлилась я.
— Ну, прости, Марусек, не буду… А только, знаешь что? Мне старшие говорили, что они слышали, как иногда в зазальных номерах слышится иногда музыка ночью. Кто-то играет там, уверяют они.
— Вздор! Вздор! И вздор! — начала я горячиться, — врут твои первые от большого ума! Ну, хочешь, я докажу тебе, что все это чепуха, Кира? Ты говоришь, сегодняшняя ночь — ночь привидений, и если ты что-либо увидишь или услышишь, так это именно сегодня или никогда. Пойдем в музыкальные комнаты, Кира! Хочешь?
Кира молчала минуту, глаза её стали круглыми от страха, потом она быстро схватила меня за руку холодной, как лед, рукой и прошептала:
— Хорошо. Согласна, идем! Только позовем Белку и Люду.
— Ну, нет, на это я не согласна, — горячо возразила я. — Если Белку взять — завтра же весь институт об этом узнает. А Люду… Знаешь, Кируня, Люду мне даже совестно приглашать… Она до сих пор не может оправиться от постигшего ее удара. Потерять так ужасно мать и брата в несколько дней! Не тревожь ее по пустякам, Кира. К тому же она устала и сейчас спит, и Белка спит тоже. Пойдем вдвоем.
— Ну, хорошо, пойдем! — нерешительно произнесла Кира, и я отличию видела по ней, что она трусила.
Мы наскоро накинули нижние юбки, платки и босые прошмыгнули в коридор. Миновали его, спуститься во второй этаж, где помещалась зала с примыкавшими к ней музыкальными комнатами. Дрожа от холода и страха, мы осторожно открыли дверь, ведущую из залы в музыкальные крошечные комнатки-номера, и вошли в один из них.
— «Этот» как раз подле! — шепнула мне Кира, — привидение играет в седьмом номере, а это восьмой. Значит рядом.
— Ну, вот и отлично! Да что ты трясешься? Боишься разве? — умышленно веселым голосом произнесла я, скрывая этим мое собственное странное волнение.
— Ну, вот еще! — храбро тряхнула головой Кира, в то время как руки её, холодные, как лед, вцепились в мои.
В комнатках было темно и жутко. Крошечные окошки, выходившие в сад, едва пропускали слабый неровный свет месяца. Белые лунные пятна ложились на пол.
Мы сели, обнявшись, на круглом зеленом табурете и стали тихо беседовать между собой.
— Как у нас сегодня славно в деревне! — говорила я. — Папа устраивает елку для крестьянских ребятишек. Они соберутся все в школу… Славные, румяные такие бутузы!.. Пропоют тропарь празднику, елку зажгут, гостинцы поделят, а там колядовать пойдут по деревне… Хорошо! А кругом-то сугробы, снег… Огни в избушках, а наверху звезды, без счета, без числа. Прелесть, как хорошо! А у вас хорошо бывает в этот вечер, Кира?
Она задумалась на минуту. Потом черные цыганские глаза её заискрились.
— И у нас хорошо! И у нас елка. В офицерском собрании или в нашей квартире. Ведь папа — командир полка… Он и устраивает елку для детей офицеров. Ужасно весело! Полковой оркестр играет… Дамы нарядные, веселые… Ужасно досадно, что так далеко наш город и я не мо……
Кира внезапно смолкла и глаза её округлились от ужаса… В соседнем номере совершенно ясно послышались тихая, красивая музыка… Вот она повторились… Вот еще и еще… Вот перешла в чудную, захватывающую мелодию.
Кира стояла белая, как мел, предо мною, щелкая зубами и вся дрожа, как в лихорадке. Я сама, должно быть, была не лучше… Всю меня трясло… Страх наполнил мою маленькую душу.
— Бежим! — прошептала Кира, и, схватившись за руки, мы кинулись бегом из комнатки.
Но в ту минуту, как мы перешагнули её порог, музыка разом прекратилась и прямо перед нами выросла высокая, тонкая, белая фигура.
— А! — прокричала Кира не своим голосом.
Я же, не помня себя, рванулась вперед прямо к белой фигуре и вдруг невольно отступила в удивлении.
— Люда? Ты!
Да, это была она, наша тихая, кроткая Люда, твердо переносившая свое большое горе.
— Простите! Я напугала вас. Ради Бога, простите! — заговорила она своим тихим печальным голосом. — Но я часто прихожу сюда ночью играть эту пьесу, которую играла покойная мама. Когда все стихнет и уснет, мне как-то лучше и приятнее мечтать здесь о мамочке и брате. Мечтать и играть мамину пьесу, которую я никогда ни при ком не играю. Я не знала, что напугаю вас! Простите!
— Полно, Люда! Разве ты виновата? — поспешила я успокоить девочку и крепко поцеловала ее.
Кира последовала моему примеру. Она была очень сконфужена теперь.
Потом мы все трое поднялись в дортуар, где металась насмерть перепуганная нашим исчезновением Белка.
С этих пор Кира не верила в существование привидений, а Люда уже не играла больше по ночам свою пьесу.
Экзамен
Мама перекрестила Наточку и отправила её спать…
Худенькая, темноволосая, с большими, немного испуганными глазами Ната или Сурочек, как её шутя прозвал за ее подвижное с тупым носиком личико папа, быстро вбежала в детскую.
Окно в детской раскрыто настежь. Около постели Наты и Варюши, ее младшей восьмилетней сестренки, возится горничная Саша.
— Саша, я постелю сама! — говорит Наточка, — можете идти… Варюшу я тоже раздену… Пока Варюша причесывается у мамы, я подучу немного к завтрашнему экзамену… Вы мне мешаете…
Саша кивает головою в знак того, что поняла барышню и уходит… Саша хоть и горничная, никогда ничему не учившаяся девушка, но прекрасно знает, что такое экзамен.
Экзамен — это что-то такое страшное, какое-то чудовище, которое несказанно пугает бедных учащихся ребятишек. Экзамен является то страшным чародеем, приносящим с собою слезы и горе, то радостным волшебником, дающим большое, огромное счастье… Наточка невольно задумывается о том, чем будет для нее завтрашний экзамен географии — страшным чародеем или добрым волшебником…
В окно детской тянутся яблони… Их белые, одуряюще пахучие цветы так красивы! Наточка протягивает руку, срывает один и долго вдыхает в себя чудесный, нежный, но пряный аромат.
Хорошо теперь в деревне… в их хорошеньком уютном имении Недальнем, куда они поедут сейчас же после экзамена: мама, папа, бабушка и она с Варюшей…
Сейчас же после экзамена…
Экзамен!
Наточка вздрагивает всем телом.
Экзамен по географии…
Самый страшный, самый неприятный…
Она готовится к нему три дня, усиленно вдалбливает в себя реки, горы, озера, моря и в голове девочки целая сеть, хитро сплетенная из всевозможных имен и названий…
Почти все, что нужно, прошла Наточка… Остался один билет… последний… Билет с островами… Самый страшный, самый противный. Наточка отложила его на вечер, но ничего не вышло… Сначала она качалась на качелях во дворе с дворниковым сыном Авдюшкой… потом учила служить Фру-фру, хорошенькую левретку… Потом дома спорила с Варюшей… Из-за чего — сама теперь не помнит.
В конце концов билет остался невыученным — самый страшный билет!
Надо его пройти ночью… Во что бы то ни стало пройти. Наточка первая ученица и ей никак нельзя «осрамиться» перед подругами.
У них и так черненькая Катя Ваницкая метит попасть на ее, Наточкино, место.
У Кати хорошие отметки, но все же несколько хуже Наточкиных.
Наточка учится хорошо. Даже очень хорошо… Только вот география…
Противная география! За географию у Наточки 9, когда можно было иметь 12.
Наточка садится на окно, раскрывает учебник и начинает твердить.
— Суматра… Ява… Борнео и Целебес! Суматра… Ява… Борнео и Целебес. Целебес! Целебес! Целебес!
И вдруг плутоватая улыбка пробегает по губам девочки.
— Остров Целебес, а учитель Целес…
Ужасно смешное имя!.. Учитель географии и вдруг Целес… А Целебес…
Наточка не доканчивает своей мысли, потому что как раз в эту минуту в детскую влетает ураганом ее младшая сестра Варюша и, тряся своими кудрявыми волосами, кричит:
— Ната! Ната! Расстегни мне платье сзади… Ты Сашу услала, я одна не могу.
Наточка расстегивает, а сама твердит:
— Суматра… Ява… Борнео и Целес… Нет, Целебес… Целебес… Целебес… Целебес…
— Ната, что ты ворчишь себе под нос? — осведомляется заинтересованная Варюша и ее быстрые глазенки любопытно сверкают.
— Молчи! у меня экзамен, — важно замечает Ната… Наточка разом затихает. Личико ее делается серьезным…
Экзамен, о! Это нешуточное дело.
Варюша раздевается в глубоком молчании, стараясь ничем не развлечь сестру.
Наточка смотрит в окно своими большими, чуть испуганными глазами и шепчет:
— Суматра… Ява… Ява… Ява… Суматра…
— Наточка! — раздается робкий голосок Варюши… — Ты закроешь окно? Мне дует…
Наточка раздраженно захлопывает окно, не переставая шептать…
Варюша прислушивается сначала к шепоту сестры, потом глазки ее начинают слипаться.
— Наточка! — сквозь сон едва передвигает она язычком, — а это очень страшно — экзамен?
— Угу! — роняет Наточка и, усевшись на подоконнике с ногами, начинает усиленно бормотать что-то, по временам заглядывая в учебник.
Все мало-помалу затихает в доме.
Варюша давно спит, подложив ручонку под щечку. Счастливая, ей не надо сдавать экзамена!
Наточка зубрит теперь еще прилежнее.
— Хиос… Самос… Родос… Лесбос… Хиос… Родос… Самос…
— Господи! Сколько ос! — горько острит девочка и снова заглядывает в книгу.
Вдали в коридоре бьют часы…
Наточка отсчитывает удары… Ровно одиннадцать! Ах, как скоро бежит время!
А спать-то как хочется! Глаза так и слипаются. Наточка еще настойчивее начинает шептать:
— Хиос… Самос… Родос…
Наконец, острова Греческого Архипелага выдолблены… Наточка снова принимается за своих Суматру, Борнео, Яву и Целебес.
И, о ужас!
И Суматра, и Ява, и Борнео забыты…
А о Целебесе уж и говорить нечего!
Наточка поджимает губы и, готовая выплакаться, принимается снова за свое шептанье. А веки все тяжелеют и тяжелеют… Мысли в голове путаются… Белая майская ночь навеивает сонные грезы… И вот Наточка засыпает; помимо воли и ожидания засыпает у окна, на его широком подоконнике. Мама заходит в детскую и видит спящую Наточку.
— Бедная детка! Ах, уж эти экзамены! — мысленно досадует она и, тихонько позвав Сашу, они вдвоем с нею укладывают Наточку в постель.
Во сне Наточка лепечет что-то… не то острова, не то реки…
Ей снится странный сон в эту ночь…
Ей снятся: Борнео, Суматра, Ява и Целебес…
Борнео в виде тоненького франта в высоком цилиндре и пенсне… Суматра в виде толстой торговки с яблоками, какие сидят у церкви… У Явы лицо и волосы сестры Варюши… А Целебес — это сам Целес… учитель географии, седой желчный старичок…
Он смотрит на Наточку, грозит ей пальцем с желтым, ущемленным ногтем и говорит шипящим голосом:
— Хиос, Самос и Родос очень вкусны с корицей и сливками… А вам я все-таки поставлю единицу, милая барышня!
И Наточка вздрагивает и замирает во сне…
__________
— Дарцева? ты все билеты прошла? — и черненькая Ваницкая с плутоватой улыбкой встречает Наточку у дверей класса.
На лице Наточки смущение.
Последнего билета с злополучными островами не знает Наточка.
Сама не помнит, как уснула с вечера и только утром ее едва добудилась Саша… Чуть-чуть что не опоздала в гимназию.
Ваницкая прошла все и ходит очень довольная сама собою.
Наточке не хочется сознаться, что последнего билета она не знает… и девочка молча кивает головой в ответ Ваницкой.
Ровно в десять часов входит в класс страшный Целес с начальницей гимназии и еще каким-то старичком… Говорят, это учитель из чужой гимназии и очень строгий вдобавок. Все трое садятся у зеленого стола, и экзамен начинается.
Девочек вызывают по пяти человек к столу… Сначала плохих учениц, потом хороших.
Наточка знает, что ее и Ваницкую спросят последними.
А билеты на столе все убывают и убывают. Все лучшие билеты из первых, на которые может превосходно ответить Наточка.
Наконец, почти весь класс спрошен.
— Ваницкая и Дарцева? — раздается голос учителя.
Наточка встает, как во сне… Она отлично помнит, что никто из девочек не отвечал «страшных» островов… Стало быть последний билет лежит на столе.
Она быстро взглядывает на зеленый стол.
На столе только два билета… И один из них последний.
Наточка отлично знает это.
— Борнео… Ява… Суматра… Целебес!.. — вихрем проносится в ее мозгу, и она протягивает руку.
Ваницкая берет один билет… Наточка другой.
Быстро взглядывает на билет Наточка.
— Ах! — и алая краска заливает ее щеки.
Злополучный последний билет перед нею.
«Ужас! Ужас!» мелькает в ее мыслях.
Деревня… хорошее радостное лето, счастливые каникулы… все пропало!
Отчаяние душит Наточку… Перед глазами ее вертятся темные круги… Голова кружится… Она едва держится на ногах…
Ваницкая отвечает первою… У нее легкий билет — реки России. Наточка их знает, как Отче наш… Вот если бы ей попался билет Ваницкой. О, Господи! Почему так несправедлива судьба?
Ваницкая бойко отвечает по своему билету.
— Волга… Притоки Волги… Кама и Ока, — отсчитывает она громко, водя палочкой по географической карте, повешенной на стене, — притоки Камы…
— Стойте! Стойте! — останавливает девочку учитель географии… Вы это знаете… Но должны знать много другого… К вам и к Дарцевой, как к лучшим ученицам, я предъявляю большие требования, а поэтому переменитесь теперь билетами с вашей подругой и отвечайте по билету Дарцевой… Вы же, Дарцева, будете отвечать реки России…
Что это? Не ослышалась ли Наточка?
Нет! Нет! Ваницкая уже протягивает к ней руку и берет ее билет.
Ваницкая спокойна. Лицо ее сияет. Острова она знает гораздо лучше рек. И отвечает их прекрасно… Ваницкой ставят 12 и отпускают ее с похвалой на место.
Теперь очередь за Наточкой.
Наточка бойко взяла в руки палочку и водит ею по карте…
Целый дождь имен и названий… целый поток их льется из ее уст.
Она не помнит себя от счастья и несется вперед, как на крыльях.
— Прекрасно! Прекрасно! — хвалит ее учитель, — первая ученица не ударит в грязь лицом.
— Милый, милый Целебес! — мысленно отвечает Наточка и ей хочется броситься на шею к ничего не подозревающему старичку учителю и расцеловать его от души…
И Наточке поставили 12. Экзамен кончился.
Едва помня себя от радости, Наточка полетела домой.
— Выдержала! — ураганом врываясь в гостиную, закричала она благим матом.
Мама даже работу из рук выронила от неожиданного и столь шумного появления дочери.
— Саша, выдержала… Хиос… Самос… Суматра все выдержала! - продолжает визжать Наточка, влетая в каморку горничной Саши.
— Варюша! Варюша! — в следующую же секунду несется по коридору ее звонкий голосок, — ступай скорее — я экзамен выдержала!
Через минуту весь дом уже знал о том, что противные Суматра с Явой не подвели Наточку и что учитель Целес самый лучший учитель в мире…
Неделя русалочки
Однажды мне пришла счастливая мысль… Что я говорю «однажды»! Счастливые мысли мне приходят довольно часто. Но только они всегда несчастливо кончаются. Несчастливо для меня, конечно. Так, например, мне раз пришло в голову привязать к хвосту нашего первого сановника дельфина Плавуна целый шлейф водорослей из зеленой подводной травы. Плавун, заметив, что за ним тянется что-то, далеко не соответствующее его придворному чину, понял проделку и пожаловался на меня дедушке Водяному и мне порядком-таки попало от дедушки.
А в другой раз… Ах, смешно сказать, что было в другой раз… я подкралась как-то к зеленой постели спящего дедушки и живо наплела много, много косичек из его бороды. Ах, как это было смешно и забавно! Но как раз в эту минуту проплывала большая зубастая щука, страшная сплетница (кто не знает, что щуки страшные сплетницы) и передала Плавуну, чем занимается маленькая царевна. Плавун — маминой статс-даме госпоже Лилии, самой старой русалке, та маме, мама дедушке и пошло, и пошло! Ужасно глупо вышло, когда меня заперли и заставили сидеть смирно на одном месте. А однажды как-то мне пришла такая мысль, от которой никому не может быть худо. Видите ли в чем дело. Морская волна шепнула, что в замке, что на горе у самого моря, живет хорошенькая девочка и что девочка эта днем учится, гуляет и катается верхом, а вечером садится к столику у окна и записывает все, что с нею случается за день. Люди называют это «вести дневник», а по-нашему, по русалочьи как, я и не знаю. А когда я спросила маму, как это называется, она рассердилась и прикрикнула: